Всё приходит вовремя...

Брук исподлобья, не отрываясь, смотрел на Мани. Желваки ходили по крепко сжатым челюстям. —  Дома еще поговорим, — наконец выдавил из себя мужчина, — время терпит. Мани услышал холодную злость в голосе Брука и поежился. Он подумал, что выйдя из хижины, так и не застегнул куртку. И теперь студеный ветер трепыхался в складках его одежды, пробираясь до самых ребер. Юноша неловко застегнул пуговицы негнущимися пальцами и поднял голову. Несмотря на холод, щеки его пылали. — Нет, — сказал он, — Брук, милый, я принял решение. И я хорошо понимаю, что мне не место теперь в деревне. Я уйду, пока не наступила зима, и дороги не перекрыты. Вернусь к себе, в свой дом. Думаю, не все так там страшно и смогу подремонтировать к холодам… была бы крыша над головой. Я очень благодарен тебе за все, честно… Брук сделал шаг вперед и размахнулся. Мани дернулся и с удивлением уставился на искаженное гневом лицо мужчины. — Замолчи! — яростно сказал Брук. — В тебе ума-то с грецкий орех! Уйти? Зажить самому в разрушенном доме, у самой границы? К нечисти поближе? Да еще и с пузом? И был бы там человек, я бы понял, и несмотря на грех прелюбодеяния принял ребенка, помогли бы всей деревней вырастить, поднять на ноги. Но выблядка нелюдя? Нет, Мани, нет. Я не дам совершить тебе такую глупость. Я не приму греха на душу! — При чем тут ты? — сдавленно спросил юноша, потирая щеку. — Это моя жизнь и мое решение. — Вот значит, какова твоя благодарность… Я принял тебя, как своего дитя. Сколько раз я говорил тебе об этом? Мы схоронили Сергунчика, едва он вошел в пору юности. Бог не дал нам с Каси больше детей. Когда я встретил тебя, там, в поезде, такого потерянного, несчастного, когда узнал, чей ты внук, я подумал, что вот… вот ответ на мои молитвы. Духи послали мне тебя, Мани, забрав когда-то одного сына, дали мне другого… и мы не зря повстречались там… — Брук, миленький, ну что ты… — горестно начал Мани, но мужчина не позволил ему говорить. — Помолчи, Мани, помолчи… дай мне сказать. Я хочу, чтобы ты понял, — Брук вытер мокрое лицо, руки его подрагивали. — Это мой долг. Перед Вергилием. Перед собой. Перед моим… моим Сергунчиком. — О каком долге ты говоришь? — в отчаянии воскликнул юноша. — Я не дам тебе загубить свою жизнь. Не дам. Ты не в себе. Ты запутался, потому что долгое время был предоставлен самому себе. Кто тебя окружал? Нелюди! Ты жил с ним и перенял их повадки, но теперь все будет по-другому. Все наладится. Ты больше не один. Я позабочусь и не дам тебе окончательно загубить свою жизнь. Не дам, даже если придется… Ты понимаешь? — Брук ткнул пальцем в грудь Мани. — Понимаешь, о каком долге я говорю? Юноша подавил дрожь и отступил назад. — Да, — ответил он, чувствуя, как холодок пробегает у него по коже. — Я понимаю. — Вот и чудно, — с облегчением сказал Брук. — Ну-ну, дитятко, теперь все будет хорошо, только доверься мне. Сейчас мы отправимся домой. А к ведуну приедем позже, когда ты успокоишься и окончательно поймешь, что я прав. Да-да… я тоже омега и понимаю, что ты чувствуешь и как на самом деле тяжело сделать этот шаг. Но он необходим… за ошибки приходится платить, Мани, порой страшною ценою. Это послужит тебе уроком. Ехали они молча. Лесная прохлада пробирала до костей. Мани казалось, что даже конь под Бруком гневно и осуждающе сопел. Подъезжая к главным воротам, мужчина притормозил и развернулся к нему. — Сынок, — сказал он и кивнул в сторону клетки, — теперь я не буду смотреть сквозь пальцы, считая блажью, твою тягу к нечисти. Ты же не думаешь, что все настолько слепы, что не заметили, как кто-то подкармливает зверье? От наказания тебя спасала только защита моей семьи. Но теперь я по-другому смотрю на это. На тебя наложены чары нечисти. Только так объясняется непонятная мягкость к тварям. Будем вместе бороться с этим. Я не оставлю тебя. Я помогу. Все будет хорошо, дитятко. Надо только время и терпение, да. Мани скользнул взглядом по упырю. И подавил желание ответить. Не время и не место… но надо обязательно объяснить Бруку, то, что вдруг ясно стало для него в хижине ведуна — не может кошка не есть мясо, не может корова ловить мышей, все, что дано от богов нельзя изменить никакой земной силою и даже время бессильно и все имеет право быть. Упыри тоже от духов, как и человек. И тоже хочет жить. И должно жить. И живет. И его ребенок будет жить. Человек ли, оборотень, упырь… должно жить. Дома Мани умылся. Малыш Ли и другие дети ждали его во дворе. Он потер руками лицо, прогоняя страх. Прочь. Не сейчас, когда от него зависят две жизни, еще не рожденная и только начавшаяся и уже настрадавшаяся. Юноша дал себе минуту, чтобы прийти в себя и с улыбкой вышел к детям. — Ну что, запускаем змея? У меня часа два свободных, а потом на кухню надо… — Ты больше не работаешь там, будешь по хозяйству помогать тут. Дел к зиме — спины не разогнуть. Сарай достроить надо. Так что поиграй пока… — голос Брука насмешливо дрогнул, — и за работу. Брук выполнил свою угрозу. Мани к ночи спины разогнуть не смог. Весь день месил глину с соломой ногами. Проснулся он на рассвете, Брук тряс его за плечо. — Вставай, — бросил коротко, — сегодня наш черед стадо пасти. Мани поднялся с тихим стоном. Болело все тело. Из царапинок на ступнях сочилась сукровица. Омега обмотал их тряпками, как учил дед и надел сапоги. Когда и на следующее утро его с трудом разбудили, Мани понял задум Брука. Он чувствовал себя страшно измотанным. Если не месил глину, то носил воду для стирки, намокая, белье становилось неподъемным, но Брук только удовлетворенно кивал и тщательно высматривал малейшие пятнышки на тряпках. Тяжелая физическая работа по дому под внимательным взглядом Брука забирала у Мани последние силы. Он крепко засыпал стоило голове коснуться подушки. И за эти дни ни разу не подумал о побеге. «Так ты скоро в зомби превратишься, — сказал себе юноша, рассматривая осунувшееся лицо в зеркале, — нельзя». В следующую ночь, как ни устал Мани, он собрал рюкзак, но так, чтобы незаметно было чужому глазу. Выбравшись тайком из дома, спрятал вещи в валунах. И выдохнул удовлетворенно: первый шаг сделан. — Э-э-эй… — тихо окликнул юноша упырей, входя в клетку, — вы только не волнуйтесь, не надо. Это я. Ма-ни. Я сейчас поменяю воду. Вот так. А теперь держите. Я принес поесть. Я не забыл про вас. Не мог. Простите. Ну, малыш, не бойся, возьми. Иди же ко мне… ну давай… Мани хотел, чтобы упыреныш оторвался от родителя и подошел к нему. Он не представлял, как сможет забрать его с собой, если малыш не перестанет бояться. Юноша сделал вдох и шагнул к нечисти. — Стой. А теперь выходи оттуда, Мани. Возле дверцы клетки, на фоне звездного неба и пятен деревьев, темнели силуэты. Раздался щелчок и юноша зажмурился. Луч фонаря ослепил глаза. — Ты был прав, Каси, омега опять нарушил запрет. Альфа сжал плечо юноши и, сплюнув, просипел: — Тебе ведь говорили. Брук по-человечески просил. Молчи, Мани. Я сказал: молчи! Сегодня поспишь в сарае. Все, ребята, охорону снимайте. Из наших на такое никто не пойдет. На сборе примем решение. Мани потащили по тропе. Ноги скользили по легкой изморози. Юноша рванулся, что есть силы в сторону, но пробежав пару шагов, упал, растянувшись под корягой. Каси потянул его за шкирку, резко толкнул вперед и захлопнул двери. Мани со всего размаха ударился об стену сарая. Боль в плече была настолько острой, что из глаз тут же брызнули слезы. Пересиливая боль и страх, он забарабанил в двери: — Отпустите меня! Откройте! Каси! Брук! Выпустите меня! Вы не имеете права! Мани кричал, просил и ругался, но, видимо, никому не было до него дела. Юноша на ощупь обследовал все стены. Нашел палку и даже пытался сделать подкоп, но подорвал себе ногти на руках. Он то ходил по сараю, то стучал и звал Брука, то садился на пол, сжавшись в комок, прислушивался к звукам за стеной, вскакивал и опять звал. Через время сдался. Осел на пол и заплакал от обиды, боли и одиночества. «Что они задумали? Что за решение? Посадят, как упыря, на цепь? Надо обязательно все объяснить Бруку! Только усмиряя зло можно остаться человеком. Он должен понять и отпустить меня». Мани дремал, сидя на досках, когда раздался скрип открывающейся двери. Омега резко открыл глаза и уставился на крепкую фигуру в проеме. — Как ты? — спросил Брук. — Отпустите меня, — попросил Мани, — вы не имеете права держать меня у себя. Я хочу вернуться домой. — У тебя нет дома. Близится зима. Она обещает быть суровой как никогда. Безрассудно отправляться одному в полуразрушенный дом. — Брук, я не смогу здесь… дай мне уйти. Мужчина сверкнул глазами и предостерегающе прищурился: — И прихватишь с собой звереныша? Мани встретился с его взглядом. Сердце тревожно зашлось к горлу, но он решительно кивнул. — Отдайте мне его… Брук, всеми богами молю… Послушай, прошу! Я, когда был у ведуна, вдруг понял, что все живое на земле… все имеет право быть… — Потом. — Но это важно, Брук! Прошу… — Разговор забавный, но важнее твоя дальнейшая судьба, сынок. Запомни: я не оставлю тебя, не дам безумству овладеть окончательно твоей душой и телом. Сейчас мы выйдем на площадь. Тебя ждет прилюдное наказание. Мани, прошу тебя и я, прояви благоразумие, покайся, попроси у народа прощенья. И я сделаю все, чтобы наказание смягчили. Не множь свои проблемы — будь послушным, откажись от своих нелепых фантазий, — мужчина вздохнул. — Пойдем, пора.