Всё приходит вовремя...

Старейшие озвучили наказание: пятьдесят ударов кнутом. Несмотря на отчаянные усилия не показать страха, Мани трудно было сдержать нервную дрожь. Возле главных ворот собралась почти вся деревня. Он стоял молча. Люди гомонили, перешептывались. Кто-то смотрел на Мани с сочувствием, кто-то с брезгливым удивлением. Заговорил староста и все сразу умолкли. — Семейство Каси просит смягчить наказание. — Да, — вышел вперед Брук и поклонился, — от имени своего альфы прошу о милости. Вы знаете, что это я привел в деревню Мани. Он гость в нашем доме и поэтому находится под нашей опекой. — Тебе ль не знать, что тогда часть вины должен взять ты! — недоуменно выкрикнули из толпы и Брук согласно кивнул. — Я готов, токмо еще скажу… я хочу дать наше имя и взять Мани за сына. — А Каси? Что он молчит? Он-то знает? Альфа тяжело вздохнул: — Про то я знаю. Говорено-переговорено. Пусть будет так. Староста покосился на насупленное лицо Каси и хмыкнул понимающе: — Да… твоему омеге мечом бы махать, не токмо альфой крутить. — Тьфу! — взвился Каси. — Мы свое слово сказали! Этого… признаем сыном и ужо я ему мозги вправлю. На празднике Соха узрите. Он о нечисти и думать забудет. — Не кричи. Я порядок знаю, — староста важно огляделся вокруг, — раз берете опеку над мальчиком то, что же… вам и ответ за проступок чадо держать. Наказание смягчаем. Двадцать ударов кнутом и порет один из родителей. Ну, а если ума не вобьете, на другой раз сами задницу оголите. Кому кнут-то давать? Каси еще сильнее насупился, а Брук сделал шаг вперед. Со вздохом омега взял ручку кнута. Мани поволокли к столбу, развели руки в стороны и вверх, зафиксировав запястья толстой бечевкой. Брук подождал, пока парнишке оголят спину и решительно подошел к нему. — Мне жаль, — сочувственно прошептал ему на ухо мужчина, — но еще издревле сказано: не оставляй юноши без наказания: если накажешь его розгою, он не умрет. Я постараюсь сделать быстро. Это зажми зубами. Держи крепко. Так надо. Воздух рассек резкий свист. — Хватит! Брук! — избегая повторного удара плети, Мани заметался, повис на веревках. — Па-па-хгр… за что-о? Мужчина остановился. Поднял выпавшую изо рта Мани деревяшку и опять вложил ему в рот. — Терпи! Любое наказание — это урок. А за что, тебе ведомо. Держи себя, как подобает мужчине семейства Каси. Я бью вполсилы. Ну! Все казалось нереальным. В голове воцарился хаос. Спину обжигало жуткой болью, будто рой диких пчел впивался в кожу. Мани с криком прогнулся, вскинул голову и встретился с большими пустыми глазами упыря, что неподвижно наблюдал за наказанием из клетки. И они показались Мани единственно человечными среди всех присутствующих на площади. Омега неотрывно смотрел в глаза нечисти, стараясь сознанием зацепиться за их красноватую радужку, пульсирующий вертикальный зрачок. Боль становилась все сильнее и злее, но он больше не кричал. Дрожал под плетью, зубами впиваясь в деревяшку и чувствуя металлический привкус крови во рту. «Это настоящая боль, Бэл, рвущая… ты про нее говорил мне, Бэл? Про нее? Но я… все равно… все равно…». Мани резко вынырнул из темноты, почувствовав липкий холод на спине. Он шевельнулся и тотчас задохнулся от боли. — Тише-тише, не дергайся так, — ласково проговорил Брук, — я обработал твою спину мазью. Очень хорошей. Она даже глубокие раны заживляет, а тебе уж и подавно поможет. Дня через три скакать козликом будешь. Я подле тебя поставил водички. А в сени захочешь, позови. Я помогу. — Брук погладил Мани по голове и продолжил: — Ты не злись на меня, дитятко. Наказывая плоть, мы спасаем душу. Я добра тебе желаю. Ну-ну, не кривись… нечисть враги кровные издавна. А ты, жалея их, подвергаешь опасности род наш. Такие чувства не слабость даже, предательство, понимаешь? — Я не злюсь, Брук, я понимаю, — прохрипел юноша и закрыл глаза, — а долго я был… спать хочется. — Полдня прошло. К вечеру дело идет. Но ты поспи… и будем жить… как надо жить, да, Мани? Юноша осторожно кивнул, наблюдая сквозь полуопущенные ресницы за Бруком. Пусть тот думает, что он со всем согласен, напуган и отказался от своего решения. Желание что-то объяснить, поделиться с Бруком исчезло. Зачем? Мужчина все не уходил, стоял, мялся у порога, видно было, что порывался что-то сказать и осаживал себя. «Уходи ты уже, — устало подумал Мани, — что пнем возле меня стоять… смотреть на тебя нет сил…». — Мани, — все же решился Брук, — дня через два, как на ноги встанешь… ведуна опять навестим. Выпей уж эту чашу до дна, сынок, а я рядом буду, поддержу. Зато потом милостью божьей обласкан будешь. Юноша напрягся. Спрятал лицо в подушку. Брук словно еще раз со всей силы его плетью огрел. Он слышал, как мужчина вздохнул и вышел. «Сегодня же ночью попытаюсь, тянуть больше некуда. Главное — верить, и все получится». Перед глазами все плыло, кружилось и тянуло в полусон-полубред. Вечером Брук опять зашел, разбудил Мани, заставил съесть лепешку да чая мятного выпить, помазал спину, пытался поговорить, но только разговора у них не получилось. «Спать хочу…» — невнятно бормотал юноша и Брук подумал, что это и к лучшему. Жара, разрывов нет, порол он аккуратно, а синева что… сойдет через время, как и дурь нечистая, а дале ведун мальчишку почистит, Брук рядом будет, поддержит, переживем боль вместе. А там и Мирась поженихается. За людскими заботами и хлопотами не до глупостей будет. Брук еще долго смотрел на спящего юношу. Осторожно дотронулся до спутанных влажных волос, совсем как у Сергунчика вьются. «Тебя спасу… не дам сгинуть… все у тебя будет: муж, дети, дом… все, как у людей будет, клянусь богами…». Мани лежал неподвижно, чутко прислушиваясь к любому шороху. Когда в доме наступила полнейшая тишина, он поднялся с постели. Зажмурился от боли, перевел дыхание и сделал первый неровный шаг. С трудом надел на себя куртку и чуть сознание не потерял, будто кто наждачной по открытой ране елозил, но сдержал стон и слезы. «Хочешь, чтобы ребенок твой жил? Тогда не ной! Делай шаг. Осторожно. Тихо. Иди!». Сжав зубы, отогнал вязкий тошнотворный дурман, осторожно двинулся к выходу. Вышел во двор через сени, дом спал, видно никто не ожидал от него такой прыти. Мани вдохнул полные легкие холодного воздуха и замер на мгновение. Сторожевой пес ткнулся ему в бок. Он ласково погладил его за ушами и мысленно попросил не шуметь. Собака уселась у забора. Подняла лохматую голову и тихо завыла, провожая друга. Возле главных ворот Мани всмотрелся в темноту и успокоился: возле клетки охраны не было. Прихрамывая, он подошел вплотную и тяжело опустился на колени. — Послушай меня, — прошептал тихо, — отдай мне малыша, я не обижу. Клянусь. Надо уходить и мне, и ему… со мной… иначе… ты сам знаешь, что ждет его. А я помогу. Выбора нет у вас, понимаете? Нечисть неподвижно лежал. Во тьме светились его глаза, и не было в них ни эмоций, ни чувств. Упырь. Зверь. Да и понимает ли он его? Мани поднял голову на звездное небо, готовый завыть. Как объяснить? Что делать? Духи, духи, почему вы прячетесь в небесах? Мы же все ваши дети! — Ну не отпускаешь, пойдем и ты со мной! — Мани отчаянно усмехнулся. А что если упырь разорвет его своими лапами? И тут маленькая любопытная мордашка выглянула из-под мышки нечисти. И Мани отогнал страх подальше. Назад пути нет. — Я ошейник снять не смогу. Только цепь. Ты тихо… я помогу переправиться на ту сторону, а дальше сами к своим уже проберетесь. Пальцы не слушались Мани. Кольцо не хотело сниматься. Прикусив губу, он упрямо повторял попытку за попыткой. Нечисть шевельнулся. Прижал к груди детеныша и подлез к прутьям, внимательно наблюдая за омегой. И вдруг прохрипел. — Что? — Мани резко обернулся и взвыл от дикой боли в спине. Кольцо с тихим звоном упало возле кола. Юноша оперся двумя ладошками об землю. Шатаясь, встал на ноги и изумленно уставился на упыря. Ему послышалось? Не может быть этого! Упырь есть зверь, примитивный… А нечисть уже выполз из клетки, шумно втянул в себя воздух, совсем как Мани, сбегая из дома Брука. — Т-тише, не шуми. К валунам теперь пойдем. Там мои вещи, а за ними плот. На нем переправимся на тот берег, — механически произнес омега. — …хра…си-бо… — прохрипел упырь и замер рядом. Мани, как завороженный, смотрел на нечисть. И улыбнулся сквозь слезы. Не послышалось. Выходит, даже упыри способны на благодарность. А если не такие уж и враги они друг другу? Его начала колотить дрожь. До пота прошибло. Он развернулся и, хромая, зашагал к валунам, а за ним тяжело дыша, встав на четыре лапы, двинулся упырь. Омега раскидал мелкие камни и потянул рюкзак. — Всё. Теперь самое трудное… на тот берег допрыгать. Тяжело мне… — Мани прижал руку к ребрам и не сдержал стона: перед глазами все плыло, кружилось, спину жгло огнем. — Ну да ничего… потихоньку да с божьей помощью… Юноша обернулся к упырю и удивленно застыл, не веря глазам. Нечисти нигде не было, будто сквозь землю провалился. Зато прямо перед ним стоял Брук. — Не рано ли прыгать начал? Как он его не заметил? И давно ли он идет за ним? И тут же получил ответ на немой вопрос. — А я среди ночи к тебе спустился. Думаю, может водички иль еще, что надо… а постель уже остыла. Токо я сразу догадался, куда ты подался. Недаром ждал. Вишь как… и сумку припрятал. Не будет по-твоему. Погулял и хватит. Домой разворачивайся. Мани покачал головой. — Нет, — глухо ответил он, — это по-твоему не будет, Брук. Я ухожу. А ты оставайся. Каждому свое и все по справедливости. Юноша повернулся и, пошатываясь, направился к речке. Он не мог видеть, как по лицу Брука прошла судорога, зло прищурившись, мужчина достал нож из голенища сапога. — По справедливости, — прошептал он, — Сергунчик должен жить, а не плеха нечестивая… Лезвие ножа блеснуло в темноте. А дальше Мани ничего не понял. За спиной раздался вой. Он обернулся и увидел, как упырь, оттолкнув его в сторону, вцепился в Брука огромными лапами. — Нет! — закричал Мани. — Остановись, не трогай его! Юноша рванулся к ним и застыл в ужасе. В горле упыря глубоко сидел клинок. Кровь фонтаном била наружу. Брук хрипел, придавленный тяжелым телом к земле. Пытался что-то сказать, его широко открытые глаза с удивлением и непониманием смотрели на Мани. — Прости… — не понятно кому сказал Мани, отступая назад. В кустах жалобно попискивал упыреныш. Омега пошел на звук, взял на руки вздрагивающее тельце. — Не плачь, маленький, я тебя не оставлю. Вот сейчас с тобой по камешкам на тот берег перейдем. И поплывем, совсем чуть-чуть, а там мы обязательно подводу встретим и в город… а потом уже и ко мне домой. Там тебе понравится, там хорошо, все будет хорошо… никто нас не найдет… все будет хорошо, ну, не плачь… — все говорил и говорил Мани. Кого он успокаивал: то ли себя, то ли икающего от слез детеныша — не понимал. Ему было страшно до ужаса: что Брук выберется из-под упыря и догонит их, что не получится и подведут ноги, упадет, утонет вместе с деткой в реке… а потом было страшно, что закрутит, завертит плот и столкнется с какой-то корягой и потянет ко дну… а потом, что подводы не будет… что догадаются про упыреныша в рюкзаке… Город встретил его мелким ледяным дождем. Но Мани было душно. Его била дрожь. Дорога к трактиру казалась долгой через туман и бред лихорадки. Жар не отпускал, от него не спасали ни дождь, ни холодные, резкие порывы ветра. Омега прижал ладонь к потаенному карману, где лежала золотая цепочка. Вот и пригодится подарок шакала. Дойти бы до чертового трактира. Нужна лошадь, продукты, одежда, лекарства. Вдруг кто-то тронул его за рукав и смущено произнес: — Эй, Мани, это же ты?! А меня узнал, а? Мани кивнул уже слабо соображая. В душном мареве то приближалось, то отдалялось лицо его давнего школьного товарища. Юноша слабо улыбнулся. Вспомнил детское прозвище и добавил мягко: — Привет, заячий Принц… Най, неужели это ты? — Ах-ха… не забыл! — ответил Най и добавил встревожено: — Да ты горишь весь! Тебе бы в больницу… Мани замотал головой. — Нельзя мне. Домой надо. И чем быстрее, тем лучше. Коня… — Коня? Видел бы себя со стороны. На ногах еле стоишь. Знаешь, пошли-ка ко мне. Вижу, случилось что-то у тебя. Да не бойся… один живу. Вернее, комнату снимаю. Выгнал батя меня. Да и плевать! Я… эй, держись! — Най подставил плечо, помогая устоять покачнувшемуся юноше. — Нет! И не возражай даже! Ты бледный, худой, грязный. У тебя жар! Поэтому и рассуждать здраво не можешь. Решено! Ко мне идем. Мани промолчал. Сил спорить не было. Прав был Принц, жар, усталость, боль в спине измучили его. Юноша проглотил набухший ком в горле. Он был рад Наю. Они никогда не были близкими друзьями. Но этот парнишка с врожденной заячьей губой всегда вызывал у него симпатию. Сколько раз Мани пытался подружиться с ним, защищал от насмешек одноклассников, помогал с учебой, но тихий, стеснительный Най избегал открытой дружбы. И вот теперь сам подошел, сам предложил помощь, подставил плечо! — Спасибо, — с чувством произнес Мани. Най фыркнул и осторожно повел его к дому.