Беспомощный

Операция шла намного дольше, чем я думал. Я видел хирургиню – приятная женщина. Маленькие руки, вероятно, полезное преимущество для подобной операции. Прошло почти четыре часа, с тех пор как я видел его, заходящим в операционную. Он выглядел гораздо более слабым и хрупким, чем хотелось бы, прежде чем я снова увидел его в послеоперационной палате. Просто чудо, что меня вообще пустили к нему в палату. Чудо по имени Майкрофт Холмс. Он всё ещё дышит через трубку, когда я впервые вижу его, какая же это огромная разница по сравнению со вчерашней ночью, я и представить себе не мог.. Он проделал путь от полностью живого в моих руках, со всем жаром, плотью и звуками, до того, что аппарат проталкивает воздух в его лёгкие. На его шее большая накидка, все хирургические действия закрыты хлопком, включая дренажную трубку. Дренаж выглядит как знак почёта на накидке. К руке подсоединена капельница с морфием. Доброе дело. Он просыпается, смотрит на меня, и в его глазах страх. Ему говорят, что с ним всё в порядке, и предупреждают, что собираются вытащить трубку. Просят покашлять. Он покашливает как слабенький котёнок. Достают трубку, и он совсем расклеивается. Он в ужасе глотает воздух, как утопающий, глаза полуприкрыты. Он почти без сознания. Медсёстры отходят к другому пациенту, уступая мне место. Я подхожу ближе, беру его за руку. К его пальцу прицеплен пульсоксиметр. Он пикает тихонько, но быстро. Я не касаюсь его, когда поглаживаю пальцами ладонь Шерлока. — Ты в порядке, Шерлок, — говорю ему. — Операция прошла успешно. Ты в порядке. Ты молодец. Он не в себе, но, кажется, страх отступил. Медсёстры присматривают за ним, как это бывает. — Шерлок, — говорю я, наклоняясь ближе к его уху. Запускаю пальцы ему в волосы. — Я люблю тебя. Странно произносить это вслух, даже после вчерашней близости ночью. Я знаю, что странно, но также уверен, что это правда. Я привёл его сегодня в больницу, придерживая за локоть. Мы не обнимались, не целовались. Я вообще не уверен, будем ли мы когда-нибудь делать это снова. Но правда остаётся правдой. — Я люблю тебя, — повторяю опять, потому что так и есть. Он смотрит на меня. У него сухие, почти потрескавшиеся губы. — Джон, — шепчет он, его голос охрип из-за трубки, из-за наркоза и морфия. Он закрывает глаза и снова отключается. Думаете, я сделал смелое признание? Вовсе нет. Шерлок не запомнит мои слова. Я знаю, что не запомнит.