Покусился, бесстыжий!

Левый глаз заплыл из-за сильного удара, всё тело в синяках, на шее ссадина. Ноги подкашиваются, а спина болит так, что взвыть впору, но почему-то Алекс всё ещё держится и только сильнее сжимает сухие тонкие губы — не издаёт ни звука. Он давно потерял счёт времени. Руки дрожат и, кажется, у него сломана пара рёбер, а ещё на щеке глубокий порез и в плече рана от ножа. Оно проткнуто. Насквозь. Слышен звон в ушах, через который временами пробивается невозможно злой, колючий женский голос, пробирающий до мурашек.

***

Алекс лежал на ледяном бетонном полу. Ольга дала ему передышку — первый, самый жуткий её гнев наконец стал утихать. Она отозвала двоих крепких смуглых атлетов, приказав им пока не трогать паренька, и они теперь молчаливо стояли в сторонке. Глазом, ещё способным различать силуэты, Алекс видел, что женщина задумчиво сидела на белом кожаном диване, держа в красивых наманикюренных пальцах тонкую сигарету — уже пятую за последние полчаса. — А я и не предполагала, солнце моё, что ты окажешься настолько бесполезен, — в спокойном, немного усталом голосе сквозило разочарование. Лекс попытался что-то ответить, но из горла вырвалось только неясное хриплое кваканье, и он мучительно закашлялся. Впрочем, оправдываться перед ней всегда было совершенно бесполезно.

***

Он приехал в Лондон около недели назад, и Ольга, вопреки ожиданиям, встретила его как старого друга. Они мирно беседовали, и пустота в душе юноши понемногу начала заполняться — казалось, именно этого ему не хватало. Женщина понимала его с полуслова, с полувздоха, с полумысли, с ней было безумно хорошо, но… почему-то он слишком часто узнавал Лиса в случайных прохожих, на рекламных щитах, в толпе. Завидев рыжую макушку, он непроизвольно вытягивал шею и забывал обо всём до тех пор, пока не убеждался, что перед ним не тот человек. Прошлую жизнь оставить позади оказалось очень легко — только за образ смуглого рыжего первокурсника Алекс до сих пор неосознанно цеплялся и ничего не мог с этим поделать. Пришлось однозначно признаться себе, что он чего-то недопонимает, когда во время очередной утренней дрочки в голове снова пронеслись воспоминания о рыжем. Своевременно, чёрт побери, как нельзя кстати. А возбуждение только усилилось… И принять тот факт, что Лис ему нравится намного сильнее, чем Алекс представлял, было пока слишком трудно.

***

На четвёртый день всё рухнуло. Сейчас Алекс помнил, что в то утро Ольга была на высоких каблуках и в прозрачном пеньюаре — красивая, слишком молодо выглядящая, будто бы её не коснулось время. Помнил скользкие мокрые поцелуи, так не похожие на тот, с рыжиком — единственный, нежный и необыкновенный. А ещё он помнил руки женщины, рьяно ласкающие его, её пальцы на своём члене — а спустя два часа безуспешных попыток звонкую пощёчину. У него не стоял. Ольга была опытной, Ольга была умной, Ольга была умелой. Ольга знала, как поднять крышку подвала, как поднять курс доллара, как поднять мёртвого из могилы, но поднять член Алекса без афродизиака она не могла — и всё. И тогда она разозлилась. — У тебя были женщины после меня? Алекс отрицательно помотал головой. — Ты импотент? Регулярные стояки по утрам доказывали обратное, так что Алекс ещё увереннее помотал головой. — Ты… гей? После некоторых раздумий он снова помотал головой, но этой небольшой заминки оказалось достаточно, чтобы заметила она. — Стэн, — обратилась Ольга к стоящему у дверей амбалу, — проверь его. Что собрался проверять Стэн, Алекс не понимал до тех пор, пока сильные мужские руки не схватили его поперёк спины, а пухлые губы не увлекли в новый поцелуй. Целоваться со Стэном было… никак. Точно так же «никак», как и с Ольгой. Совершенно ничего — пусто. Когда пальцы мужчины скользнули в его штаны сзади, Алекс дёрнулся и попытался отбиться, но у него не вышло. Он вскрикнул возмущённо и стал вырываться ещё сильнее, когда Стэн резко и грубо попытался пропихнуть палец в его задний проход, а Ольга тем временем по-свойски стянула штаны юноши и бесцеремонно начала наблюдать. — Отпусти его. Это бесполезно, — наконец выдохнула она, Стэн отступил, а Алекс в два прыжка оказался на другом конце комнаты. Задницу саднило, и это было жутко неприятно, но больше была уязвлена всё-таки гордость. А ещё страх — страх сидел под самой кожей. — Скажи мне, милый ребёнок, — голос Ольги звучал ласково, но строго, — есть в этом мире человек, на которого у тебя встаёт? Алекс долго думал, прежде чем ответить, потом вспомнил, как дрочил сегодня в душе с утра, прокручивая в голове воспоминания о поцелуе с Лисом, и медленно, неуверенно кивнул.

***

— Ты… ты… лучше бы был импотентом, чёртов пансексуал… почему не я?! Я хотела тебя себе! — кричит она в гневе, и с размаху опрокидывает кофейный столик. Как в замедленной съёмке Алекс завороженно смотрит на падающую вместе со столом вазу из тонкого молочного фарфора, вазу с белыми лилиями в ней, так правильно и красиво очерченную, идеальную. Так не падают обыкновенные вазы, так с высокого золочёного пьедестала в бездну летят забытые божества прошлого. Соприкосновение с полом — и ваза будто бы сжимается слегка, а затем на ней начинают появляться трещины: сначала еле заметные, затем всё шире, длиннее, деля её чёрными полосами на острые составные части, которые разлетаются осколками во все стороны — и в этом правильном, эталонном мирке Ольги воцаряется хаос. Женщина делает взмах рукой, а Лекс в это время замечает выбившуюся из её причёски прядь, некрасиво свисающую. К нему подбегают, заламывают и скручивают руки, тащат куда-то, он даже, кажется, тоже что-то кричит в ответ и упирается. Каким-то образом они оказываются в подвале, где его связывают и держат, пока Ольга долго избивает его кулаками, каблуками, втыкает нож. Вскоре она устаёт, и вымещать её злость продолжают уже мужчины. — Я убью любого, кто тебе дорог. Я найду эту девушку, я клянусь тебе, и ты лично увидишь, как она умирает. Или не девушку. Да чёрт знает, суть ты понял, мой славный мальчик. Наслаждайся обществом этих очаровательных красавцев… И по щелчку её пальцев вновь начинается избиение. Алекс давно отрешился и абстрагировался от боли. Теперь в голове юноши вертится только одна мысль: что от приторного запаха её духов его будет тошнить всегда.