We've been missing each other

Его обжигающая сдержанность — медленно действующий яд, протянутый некогда с легкой полуулыбкой в серебряном кубке, в котором была еще расплавлена любовь. И Ростислав ведь тогда сглупил — оступился, влюбленный дурак, испил из чаши греха смерти и сейчас задыхался, неготовый к вспышке, неготовый к безумной страсти. Он пустил в свое сердце дьявола, открылся ему и доверился. Каялся ли он в этом? Ничуть. Огненные поцелуи Ивана мазками проходились по коже, оставляя не следы, но легкую, впоследствии холодящую влагу от малейшего сквозняка, дуновения ветерка в приоткрытую форточку. А за окном зима — без ветра не обойтись, он не менее жесток, чем Ожогин сейчас. Но Колпаков ощущал себя на разогретой сковородке — или в дьяволовом котле в самом сердце преисподней — кому как угодно. Руки дрожали, сжимая крепкие плечи Ивана — или же безжалостной денницы? — губы в полубреду шептали его имя, а резкие движения выбивали из легких воздух, опустошали, уничтожали ослабленное прежде выпитым ядом тело. Ростислав к нему жался, всхлипывая не то от удовольствия, не то от того, что кожу жгли прикосновения, поцелуи, дыхание. Эта близость — попытка укрощения, но кто может укротить безудержное пламя? Кому по силам обуздать влюбленного дьявола, не способного таить свою страсть? Он попытался, рискнул, и теперь был в его власти, в его руках, принадлежал ему, продав — нет! — подарив душу, отдав тело, и желал быть лишь с ним даже в самом зареве карающего пожара. И этот безумный шепот, тихий, но пугающий, на самое ухо, с горячим выдохом — заставлял сердце замереть уже в протянутых добровольно руках: — От моей горящей любви, малыш, тебя не освободит ни один демон, — и укус в шею с щепоткой боли, с каплей цианида. — По-прежнему хочешь остаться? Кивок короткий, глаза зажмурены, движение навстречу уверенное. Он не может уйти теперь. Да и не хочет. Ему некого и нечего желать, кроме этого человека, пусть даже любовь его — сущий ад, а близость с ним — костер инквизиции. Уже не страшно. Уже не больно. Губы к губам, тело к телу — это яд на двоих, оставленный на влажных губах, источаемый бешено бьющимся сердцем. Это ад на двоих, здесь нет больше места страху в глазах, дрожи в голосе, робости движений. Это поцелуй перед смертью. И умереть, право, теперь не страшно.