We've been missing each other

В такие минуты губы Ожогина на вкус — кофе с амаретто, пряные, такие, что не хочется от них отстраняться, лишь впиться яростней, чуть сжать зубами, не сдержаться и добавить привкус крови. В такие минуты Ростиславу сложно сдерживать себя, сказать по правде — сдерживать невыносимо, почти невозможно. В такие минуты он не нуждается в разрешении любовника — просто берет то, что хочет, делает, что хочет и, пожалуй, уже не стыдится. Впрочем, ему и нечего. Редко, слишком редко удавалось вот так — а от того и было сладостно, необычно, но невообразимо приятно. Так, что глаза словно бы заливала темная нега, дурман окутывал прочно и отпускать не спешил — да Колпаков и не вырывался, ему нравилось. Этот плод был едва ли не запретен и вкушать его — все равно, что пить кантареллу, знаешь, на что идешь, но делаешь, упиваешься этим и, кажется, даже не жалеешь. Ведь взгляд Ивана в эти мгновения — чист и открыт, нет дымок лжи и обмана, нет ничего, лишь желание, страсть и легкая влага. Он откровенен — и это уже больше чем акт доверия, это клятва, данная на крови, это клятва, которую нарушить нельзя, недопустимо. И Колпаков ее никогда не нарушит — чужие тайны ему сохранить вполне под силу. Лишь бы чаще иметь возможность видеть дьявола без маски, без неоднозначных улыбок, без всего того, чем прикрыта подлинность. Иметь возможность вжимать его в постель, ласкать руками там, где обычно он не позволяет, кусать в губы дерзко и слишком нагло, не быть нежным, не быть ласковым — лишь упиваться, брать и вслушиваться в стоны, что сдержать Ожогин не в силах. Быть властным над тем, кто обычно властен над тобой — непреодолимое искушение. Ему нельзя противиться, лишь потратятся в пустую силы. А их лучше выпустить на предмет обожания. Но какое же удовольствие испытывает Ростислав, когда имеет право приказывать, быть главным, ведущим хоть иногда. Иван же к этому, пожалуй, еще не привык. И вряд ли привыкнет. — Я не разрешал закрывать глаза, — голос Колпакова уверенный и твердый, вызывает мурашки, вынуждает подчиниться и посмотреть в упор, а затем резко прогнуться в спине от резкого, даже грубого толчка, вцепиться парню в плечи, застонав в голос, но тут же закусить губу, заглушая звук — гордость слишком велика. Но скрыть истинность сейчас не получится, не удастся — Иван знает это, но все же противится, заставляет себя замолчать и вновь жмурит глаза. Бунт. Его легко одолеть в такие минуты, легко подчинить своей воле парой умелых, знающих движений, парой слов, сказанных негромко, но твердо и, пожалуй, одним болезненным поцелуем-укусом в уже пораненные губы. Терпким и острым — сорвать вскрик, взглянуть в широко раскрытые глаза и вновь поцеловать, улыбаясь победно — слишком нагло. Ростислав знал, что сейчас ему не будет ничего за любую выходку, за любое действие — и пользовался этим, как только умел. Чертов мальчишка. Он ответит за все — но позже. А когда настанет это самое «позже» уже не имеет значения.