Его сердце звучит в соль-миноре

      По дорогам Осаки ловко скользил чёрный лимузин, минуя пробки и стремясь чем быстрее попасть к пункту своего назначения — картинной галерее. Музыканты ехали на договоренную встречу с художником, пообещавшим продумать и набросать логотип для группы. Автомобиль чуть потряхивало на поворотах, и дремавший Саске периодически просыпался, равнодушно оглядывал друзей и засыпал снова, что-то бурча себе под нос. Гитарист совершенно не выспался прошлой ночью. Он в который раз ночевал в комнате вместе с Какаши и лежал, казалось, целую вечность, испепеляя взглядом бежевый потолок: думал. Многие вещи волновали парня в последнее время, в особенности — Наруто. Учиха и сейчас пребывал в глубоких размышлениях. Перед глазами всплывали картины вчерашнего вечера, который и стал поводом для напряжения извилин.       Когда ребята расчехляли инструменты перед концертом, сломалась одна из микрофонных стоек. Киба, справившийся с настройкой своего баса быстрее остальных, с осторожностью вытягивал стойку и хотел было поставить её на ножки, но одно из соединений внезапно хрустнуло, и она распалась на две части: одна половина с лёгким треском упала на пол, другая — осталась у шокированного Инузуки в руках. Сначала никто не понял, что произошло, а затем послышались недовольные восклики: «Киба — рукожоп!», матершина и раздражённые вздохи, вскоре сменившиеся звонким, заливистым смехом. До выступления оставалось не так много времени, и Какаши не успевал найти новую стойку. Ничего Саске не оставалось, кроме как петь, расположившись в непосредственной близости от друга.       Делить с Наруто место у микрофона было просто невыносимо: для двоих пространства оказалось недостаточно. Саске боялся задеть стойкой свою гитару и самого товарища и старался быть сдержаннее в движениях, а Узумаки, в свою очередь, только и делал, что пихал Учиху плечом, будто специально. Саске очень злился на вокалиста из-за этого, отвлекался от игры и умудрился запороть заученный до автоматизма рифф, хотя фанаты, слава Ками, ошибок даже не заметили.       Во время концерта Наруто смотрел на Саске так пронзительно и ясно, что что-то в душе у Учихи перевернулось. Ещё чуть-чуть, и он ненароком растворился бы в этих голубых, как безоблачное летнее небо, глазах. Саске с интересом и лёгкой ухмылкой затеял тогда игру в гляделки с другом, но сам же и проиграл, удивлённо захлопав ресницами, когда Наруто улыбнулся ему своей обыкновенной улыбкой, такой тёплой, такой солнечной, такой добродушной. Не хотелось отворачиваться; отнюдь, гитарист поймал себя на необъяснимом желании вглядываться в загорелое лицо напротив, рассматривать каждую мелкую деталь, запоминать её. Чуть видные под слоем тональника синяки под глазами от ночных перелётов, шрамы на щеках, напоминающие кошачьи усы, тонкая линия губ… Саске остановился взглядом на губах Наруто, как зачарованный. Они были так близко, так рядом. От этого знания становилось неловко. Непонятный страх охватил гитариста.       «Мы ведь друзья, так почему я чувствую себя… так?».       Жарко, но не от духоты в зале. Саске кажется, что внутри него самого начинается пожар. Тепло охватывает всё тело, от пальцев ног до кончиков ушей. Распаляются щёки, и парень чувствует, как жар ударяет в виски, одурманивая. Перед глазами мелькают звёздочки, будто бы искры того пламени, бушующего где-то в груди. Чертовски не хватает воздуха. Гитарист делает несколько рваных вдохов между строчками, не отодвинувшись от микрофона и наплевав на то, что его действия — верх непрофессионализма. Кружится голова, и Учиха боится, что вот-вот упадёт прямо здесь, на сцене, перед тысячами людей.       — Целуй же меня!       Фраза адресована девушкам, пришедшим на концерт, но Саске воспринимает её на свой счёт и ощущает, как по спине от ужаса пробегают противные мурашки. Гитарист с опаской смотрит на губы друга и думает о том, как Наруто вообще посетила идея сочинить такие слащавые стихи. Должно быть, сейчас вокалисты выглядят смешно со стороны, когда вот так бесстыдно пялятся друг на друга, полностью игнорируя зрителей в зале. Учихе всё равно: он продолжает с жадностью разглядывать Узумаки. Взгляд друга такой же изучающий и глубокий, как и несколько минут назад, и Саске чувствует себя будто бы загнанным в угол, но принимает подобное положение вещей, не в силах отвернуться.       — Прошу, целуй меня!       Ответная строчка слетает с губ Саске с надрывом. Эмоции переполняют парня. Он сам толком не понимает, что с ним происходит, и весь дрожит от неведения. От волнения потеют ладони — пальцы скользят по струнам, перескакивая нужные лады, и гитарист морщится, услышав свои чуть заметные, но непростительные косяки. Но откуда, откуда это беспокойство, этот взявшийся на пустом месте мандраж?       — Всю ночь напролёт.       В поисках ответа на свой вопрос Саске снова изучает лицо перед собой: перед ним тот же Наруто, что в детстве дрался в песочнице за ведёрко, тот же Наруто, что просил списать домашку за несколько минут до урока, тот же Наруто, что сочинял мелодии, сидя на незаправленной кровати в тёмной комнатушке, освещаемой лишь молодой луной. Его взгляд такой же, как и всегда, его улыбка такая же, как и всегда, и Саске делает неутешительный вывод: всё дело не в Узумаки, а в нём самом, и это пугает. Что-то происходит, что-то меняется, и Учихе это совсем не по душе. Будто бы в доме, строившемся на века, начинает протекать крыша.       Лимузин резко остановился, заставляя гитариста выскользнуть из размышлений. Водитель выругался: какой-то идиот выскочил на главную дорогу из подворотни, наплевав на все знаки. Ремни безопасности при торможении больно стянули грудь, и Учиха вернулся в реальный мир окончательно. Музыканты почти доехали до галереи. Саске недоумевал, почему встречу назначили в таком месте. По его мнению, поболтать с художником в отеле или в ресторане представляло бы гораздо меньше хлопот, да и добираться пришлось бы не так долго. Парень поделился мыслью с продюсером и в ответ получил ленивое: «Встретится с творцом в его естественной среде обитания считается за честь, ты так не думаешь?». Гитарист не стал возражать такому аргументу.       Сай предстал перед группой в одном из залов. Это был юноша семнадцати-восемнадцати лет, невысокий, нетипично одетый, как европеец: чёрная укороченная футболка, брюки-дудочки под цвет верха и кроссовки. Его внешний вид вызывал у ребят замешательство и жуткое желание подойти и предложить парню собственный пиджак, чтобы хоть как-то прикрыть вызывающе выглядывающий из-под футболки плоский живот.       В руках у творца был крупный блокнот и маркер. Сай плавными движениями вырисовывал силуэты на пустом листе и не отвлёкся от своего занятия, даже когда объявилась группа. Неджи мягко покашлял, чтобы обратить внимание парня на посетителей, и только тогда мангака, вздрогнув, удосужился поднять голову и взглянуть на музыкантов. Неестественно бледное лицо его в контрасте с тёмными, как маркер в руке, волосами казалось и вовсе белым, как бумага. Это лицо, прежде излучавшее полную концентрацию на работе, когда перед Саем предстала группа, приобрело нарочито безразличное и даже несколько высокомерное выражение. Художник старался выглядеть серьёзно, по-деловому, но в его глазах, больших и чёрных, напоминающих два уголька, можно было прочесть нескрываемую, детскую радость от встречи с кумирами.       Мангака сидел в кресле в углу зала, возле стены, увешенной какими-то абстракциями. Встретившись взглядом с группой, он подложил блокнот под мышку, поднялся с места и пожал руку каждому музыканту, здороваясь и представляясь. Парень особенно долго задержался возле Наруто и совсем не хотел отпускать его ладонь: Узумаки был любимчиком Сая, и художник желал продлить счастливое мгновение хоть немного. Наруто, впрочем, не был против: подобное внимание льстило, пусть и настораживало. Гитарист пристально посмотрел на парня перед собой, тем самым немного смутив его, и подметил для себя некоторое внешнее сходство мангаки с Саске. Сам Учиха неодобрительно косился на ребят, явно недовольный таким пусть и учтивым, но слишком длинным приветственным жестом. Заметив раздражение другого гитариста, Сай нехотя выпустил из рук ладонь Наруто и указал группе на софу, стоявшую напротив кресла, жестом приглашая присесть. Софа была небольшой, и ребята уселись близко-близко, так, что касались друг друга плечами. Киба и вовсе не поместился, но быстро нашёл альтернативу — подлокотник — и с удобством на нём устроился.       — Что ж, полагаю, можем начать формальную часть нашей встречи, — протянул художник с показной вежливостью, усаживаясь обратно в кресло. Пятёрка музыкантов не сводила с парня глаз, готовясь внимательно слушать и анализировать каждое слово, пророненное мангакой. Сай на мгновенье застеснялся, но быстро взял себя в руки, взглянул на гостей как можно более дружелюбно и открыто и продолжил: — Чтобы вам было проще, по просьбе Какаши-сана я уже подготовил несколько набросков и предлагаю вам на них взглянуть и выбрать один. Не беспокойтесь, рисунки можно подкорректировать при желании.       Когда художник заговорил по делу, его лицо вновь окрасилось равнодушием. Наруто слушал комментарии Сая к своим заготовкам вполуха, находя его официальный тон скучным. Гораздо интереснее ведь пытаться улавливать чувства мангаки, пробовать разобраться, в чём причина резких переходов от восторженно-счастливого состояния к такому безэмоциональному и чёрствому. Узумаки не проведёшь: сколько ни надевай маску безразличия, глаза всегда скажут правду. Гитарист, на самом деле, был не из самых наблюдательных, но даже он подметил, что, стоит Саю завести разговор о своих картинах, и глаза у него начинают блестеть от подступающих слёз, будто бы парня душат какие-то тяжёлые, болезненные воспоминания, связанные с творчеством.       Наруто смотрел на картинки, мелькающие в толстом блокноте художника, и внезапно воскликнул: «Вот, что нам нужно!», когда творец отвернул очередной лист. На бумаге была изображена чаша рамена, но в посудине вместе с привычными продуктами «плавали» инструменты, точь-в-точь срисованные с их настоящих копий. До чего же оригинальным показался Узумаки этот дизайн в отличие от предыдущих — однотипных вариаций названия группы с декоративными вставками в виде CD-дисков или наушников. Другие ребята, немного погодя, закивали, соглашаясь с другом. Сай с облегчением выдохнул: музыканты оказались довольно привередливы, и он боялся, что они так ничего и не выберут.       Когда мангака расслабился, вернулась дружелюбная и непринуждённая атмосфера. Сай обсудил с ребятами оставшиеся нюансы, касающиеся логотипа, после чего торопливо и невнятно пробормотал что-то вроде «я хочу вам кое-что показать» и, не вставая, вытянул из-за кресла среднего размера холст. Музыканты так и ахнули: на картине были изображены они сами в своих сценических костюмах, но в разной степени раздетые. Когда художник представлял свой шедевр, он ликовал: группа пребывала в замешательстве и смущении. Именно такого эффекта Сай и ожидал, и на лице его материализовалась наглая, удовлетворённая улыбочка.       Нарисованные версии парней на холсте предстали в различных позах, подобранных талантливым художником под стать характеру музыкантов. Все положения были показаны максимально вызывающе. В центре картины находилась софа, похожая на ту, которую группа заняла на время беседы с Саем. На нарисованном диване, как принц, восседал Неджи. Верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, серый галстук ослаблен. Волосы, привычно собранные в свободный хвост, распущены; одной рукой ударник опирался на подлокотник, другой — игриво наматывал каштановые пряди на пальцы. Ноги согнуты в коленях и чуть разведены. При всей откровенности позы нарисованный парень обладал воистину королевской осанкой. Он и в жизни по привычке всегда держал спину ровно, гордо: такое уж воспитание было в семье Хьюг. Вместе с Неджи софу делил Гаара. Клавишник выглядел скромнее: сидел, перекинув ногу на ногу, а руки завёл за голову. Его рубашка была расстёгнута полностью, а красный галстук лежал, забытый, на спинке дивана. По двум бокам от софы расположились Киба и Саске, оба без рубашек. Саске подпирал диван ногой и держал руки скрещенными на груди. Поза Кибы же была открытой: он устроился на подлокотнике, прямо как оригинал, склонив голову набок и демонстрируя крепкую шею. Изюминкой картины был Наруто. Он в одном только белье и галстуке улёгся набок перед софой, подпирая голову рукой. Боксёры и их содержимое прорисованы нарочито рельефно. Не оставалось никаких сомнений в том, что Сай выделял Узумаки среди других членов группы и симпатизировал ему больше всего.       — Вы не могли бы… расписаться?       Художник с надменным торжеством оглядел музыкантов, протянул маркер Наруто и стал терпеливо ждать. С каждой минутой румянец на лицах парней становился ярче. Вся эта сцена порождала в них сплошное недоумение. Саске начал строить догадки о том, что здесь есть какой-то подвох. «Ну и фрукт этот мангака», — подумалось ему. Мелькнула мыслишка и о том, что ориентация у него сомнительная. Как-то неподобающе парню такие вещи рисовать. И эти очевидные знаки внимания Наруто… Раздражает. Какаши, вообще, знает, к какому человеку на встречу он своих подопечных отправил? Поколотить бы этого художника, да так, чтобы гадкая ухмылка навсегда сошла с его лица.       «Саске, будь хорошим мальчиком: старайся при возможности не разжигать конфликтов. Не лезь в драку без особой причины», — вспомнились слова старшего брата как предостережение. Саске смягчился и усмехнулся, представив в голове его реакцию на подобный шедевр современного искусства. Итачи считал Саске совсем за ребёнка, даже когда тот вырос, и пёкся за него больше, чем родители. Наверное, поэтому он еле бы оправился от шока, увидев, как распутно изобразили его невиннейшего младшего братика. Итачи либо забрал бы эту картину себе с сентиментальными причитаниями в духе: «Саске так подрос, так возмужал. Ками-сама, я ведь ему только-только пелёнки менял», либо порвал бы на месте творение Сая на миллионы маленьких кусочков, да и самого Сая тоже: в гневе Итачи страшен.       Саске посмотрел на друзей: Инузука мечтательно уставился на свои нарисованные литые мускулы, в разы отличавшиеся от настоящих; у Гаары вот-вот откроется фонтанчик крови из носа; Неджи весь напрягся и направил взгляд в пол. Наруто же готов был рвать и метать. Узумаки не Учиха: тактично промолчать не умеет — говорит, что думает:       — Вы это сейчас серьёзно, даттебайо? — спросил он, нахмурившись.       Сай молча кивнул. Наруто с силой сжал маркер в руках, пытаясь таким образом сдержать своё возмущение.       — У Вас, что, какие-то комплексы?       — Нисколько. А у Вас, Наруто-сан? Простите, что изобразил Вас так нереалистично. Должно быть, Ваш член на самом деле поменьше. Я нигде не мог рассмотреть детальнее.       Это была последняя капля терпения Наруто. Он подскочил с софы, вмиг преодолел расстояние до художника и схватил его за грудки. Сай совсем не паниковал и даже продолжил улыбаться, и это раздражало Узумаки ещё больше. Гитарист и хотел бы врезать мангаке, но всё никак не мог собраться с мыслями и, краснея, сконфуженно бормотал: «Да как ты смеешь, даттебайо?». Сай же, затаив дыхание, ждал, что сделает с ним кумир. Гаара, пока не дошло до рукоприкладства, оттащил друга обратно на диван и сдерживал до тех пор, пока тот не успокоился. Тишина становилась неловкой и напряжённой. Киба, чтобы хоть немного разрядить обстановку, подхватил с пола выпавший из рук Наруто маркер и оставил на полотне подпись возле своего изображения. За басистом расписались и другие участники группы. Один Наруто, оскорблённый, молча отказался оставить автограф.       — Эм… Сай-сама, Какаши-сан говорил, что Вы мангака, — начал Неджи, пока Наруто не стал нести всякую чепуху и не ухудшил ситуацию ещё больше. Сай взглянул на ударника и с интересом ожидал, что он будет говорить дальше. — Не знаю, как остальные ребята, но я никогда о Вас не слышал до этого. В каком жанре Вы рисуете?       — Неудивительно, что не слышали: я работаю не так давно, чуть меньше года. Жанр? Сёнен-ай.       Музыканты не думали, что их положение может стать ещё отвратительнее ровно вплоть до уверенного заявления художника. Наруто готов был кричать от негодования, Саске тоже начинал медленно вскипать. Гитаристы притихли, анализируя поведение Сая с новой точки зрения. Сделав неутешительные выводы, оба парня с отвращением покосились на бедного мангаку, но тому было абсолютно всё равно. Неджи и Гаара залились румянцем и сдерживались от улыбок, пытаясь сохранить серьёзные выражения лиц, чтобы друзья не подумали ничего лишнего. Кибу, казалось, вообще подобные замашки не интересовали. «Главное, чтобы человек был хороший, а ориентация — это уже не так важно», — так он всегда думал. И если человек рисует подобные вещи, делает ли это его геем?       — Вы, выходит, из «этих»? — осторожно спросил Инузука у художника, дабы утолить своё любопытство. Тот на секунду замер, переваривая вопрос, и нахмурил брови, негодуя.       — Вы, должно быть, неправильно меня поняли… Я предпочитаю девушек, — начал Сай, однако тут же был перебит Наруто:       — Но почему тогда сёнен-ай? Что за извращения Вы нам впихнули на подпись? Я ничерта не понимаю, даттебайо!       — И не нужно, — ухмыльнулся художник. — Дело в том, что сейчас добиться признания можно только в подобных жанрах: они наиболее популярны.       — Какая мерзость, — с неприязнью выдохнул молчавший до этого Саске. — Если вы делаете всё это сугубо ради славы, Вы настоящий лицемер. Вам самим-то не противно рисовать любовь между мужчинами?       — Ничуть. Есть и другая причина. Девушки без ума от такой манги: хочешь понимать их и как-то понравиться — стоит знать немного больше об их интересах и предпочтениях. Я это в одной книге по психологии прочитал: если парни без ума от лесбиянок, то девушки, наооборот, — обожают геев. И я не считаю это чем-то ужасным. С каждым новым нарисованным рассказом я всё больше убеждаюсь в том, что в мужской любви нет ничего зазорного и постыдного. Я стараюсь преподносить истории так, чтобы любой смог проникнуться и понять чувства этих несчастных влюблённых. Разве они не заслуживают быть счастливыми хотя бы в выдуманном мире?       Группа притихла, задумавшись. Ни Саске, ни Наруто продолжать спорить с Саем не хотели: что можно доказать человеку, уверенному в своих убеждениях? Остальные и вовсе не видели в перепалке смысла. «Каждый человек волен заниматься тем, что ему нравится, и любить кого-то вне зависимости от пола, разве нет?» — думал Киба. Он считал, что слишком много в последнее время развелось разговоров вокруг ЛГБТ-сообществ. Нетрадиционные пары всегда были, есть и будут, но почему-то только сейчас, в двадцать первом веке, мир стал акцентировать на этом внимание. В Америке и нескольких странах Европы уже как несколько лет легализованы однополые браки, но Япония при всей самобытности культуры продолжает упрямо порицать «неправильную» любовь. А в чём смысл? Нет ничего слаще запретного плода.       — Сай-сама, а картины на стенах в этом зале Ваши? — попытался сменить тему Гаара.       — Да. И в соседних залах тоже, — улыбнулся художик. — Можете пройтись, взглянуть.       Беседа исчерпала себя, и музыканты воспользовались возможностью хоть на время избежать продолжения разговора: молча поднялись с дивана и рассредоточились по смежным залам. Наруто не спешил уходить из комнаты. Он медленным шагом расхаживал от одной картины к другой, искоса поглядывая на художника. Узумаки строил из себя настоящего ценителя искусства, хотя совсем ничего не понимал в современных тенденциях. Вот портретом или пейзажем можно легко любоваться и восхищаться, но какие эмоции должны вызывать резкие линии и цветные кляксы? А ведь именно так выглядело большинство представленных холстов. Впрочем, пейзажи тоже присутствовали, но, опять же, стилизованные. Портретов не было вовсе, хотя, Сай, будучи мангакой, по идее должен был занять ими практически всю галерею. Наруто также подметил любопытную деталь: ни под одной из картин не оказалось подписи с названием. Гитарист окликнул художника, и, когда тот подошёл поближе, спросил напрямую:       — Почему Вы никак не называете свои картины?       — Названия? Они не идут мне в голову. У меня просто не выходит их придумывать, — рассеянно отвечал Сай. Вопрос кумира привёл его в легкое замешательство.       — Но это же так просто! — с недоумением произнёс Наруто. — Портрет обычно называют по имени человека, изображённого на нем. Пейзаж — по названию нарисованного места. С абстракциями сложнее, но, думаю, нужно давать имя картине, опираясь на чувства, которые Вы испытываете во время создания.       — В том и проблема, Наруто-сан, — заявил Сай, готовясь к трудному разговору. — Когда я смотрю на холст, я ничего не чувствую. Совсем.       Это «совсем» мученически повисло в тишине зала. Наруто нахмурился и бесцеремонно взглянул в чёрные глаза напротив. Художник явно не хотел, чтобы кто-то посторонний, особенно кумир, вторгался в его личные переживания, постигал его внутренний мир. Гитарист всё ещё дулся из-за слов Сая о своём достоинстве, но, почувствовав бесконечную печаль в душе художника, проникся и готов был выслушать. Наруто как никто другой знал, что творческие люди — самые эмоциональные, самые ранимые, самые страстные. Чувства — это то, что вдыхает в искусство жизнь. Поэтому словам Сая Узумаки верить не хотел. Картины художника не казались просто цветными кусками бумаги: в них, пусть и своеобразных, всё-таки была вложена душа.       — Наруто-сан?..       Тяжёлая рука гитариста легла художнику на плечо, успокаивая. Узумаки улыбнулся и легко, чтобы не спугнуть, взял мангаку за подбородок. Парень с опаской прижал к груди свой блокнот. В этот момент Сай напоминал охваченного страхом оленёнка: он вопросительно уставился на музыканта огромными тёмными глазищами и начал отступать к стене. Наруто сильнее сжал пальцы, и художник замер. На молочного цвета коже проступили розовые пятна, светлые и мягкие, как разбавленная акварель.       — Не верю, Сай-сама. Я Вам не верю. Подобные шедевры могут принадлежать только человеку с чутким сердцем. Что же творится у Вас там? Расскажите мне. Расскажите мне всё.       Пальцы Наруто переместились с подбородка художника на грудь. Гитарист ощущал быстрые удары под своей ладонью и ухмылялся: с каждой секундой ритм учащался. Сай не отрывал взгляда от глаз музыканта, ярко-голубых, как необработанные сапфиры, и таких добрых. Они очаровывали, внушали доверие. Язык развязывался сам.       Сай говорил в спешке, запинаясь, шмыгая носом и опасаясь, что другие ребята объявятся и подслушают разговор — свою историю парень мог доверить одному Наруто. Мангака практически с рождения жил в приюте. Он не интересовался, кем были его родители и почему они отказались от него. Он не хотел думать о них, чужих людях, даровавших ему такую мученическую жизнь. Может поэтому художник и не знал своей настоящей фамилии. Да что там фамилия! Собственное имя, как выяснил мальчик лет так в тринадцать, оказалось лишь прозвищем, подаренным воспитательницей, любившей на досуге порисовать в компьютерной программе «PaintTool Sai». Как здорово, однако, что оно оказалось пророческим. Тем не менее, далеко не воспитательница сыграла главенствующую роль в становлении Сая как художника.       Вместе с будущим мангакой рос мальчик по имени Шин. Их обоих никто не хотел принимать в семью. Сай по мнению взрослых, периодически наведывающих приют, выглядел пугающе бледным и худым, будто бы чем-то болел, поэтому никто не хотел брать на себя ответственность. Но если Сай лишь казался больным, то у Шина в самом деле были проблемы со здоровьем — острая форма туберкулёза.       О болезни названного брата художник услышал незадолго до его кончины. Шин не хотел, чтобы друг переживал за него, и до последнего скрывал симптомы: всегда носил с собой несколько платков, куда кашлял, отхаркивая кровь, а по ночам стирал их вручную. Сай не был глупцом. Чем старше он становился, тем больше понимал. Он видел, как с каждым днём, с каждым часом угасает в Шине жизнь, но не мог разобраться, в чём причина. Уже в осознанном возрасте художник случайно подслушал разговор воспитателей и услышал, что другу осталось не больше года. За лечение никто и не собирался браться, ведь лекарства и помощь медиков стоят денег, а в приют поступают другие дети — малыши, которых содержать важнее. Пятнадцатилетний Шин, грубоватый, непоседливый и рассеянный, никому не был нужен. Администрация просто ждала, когда он отойдёт в другой мир, и очень злилась из-за того, что он не может покинуть стены приюта в силу возраста.       Сай начал рисовать с раннего отрочества; примерно тогда же Шин начал болеть. Парень всегда хвалил рисунки брата, даже неудавшиеся, хрипя и заходясь кошмарным кашлем. Фактически, это было единственным их развлечением: Сай рисовал, а Шин любовался. Раньше больной мальчик любил повздорить и помахаться кулаками с другими жильцами приюта, но силы покидали его, и он боялся, что во время очередной перепалки упадёт наземь, обессилев, и ничего не увидит перед глазами. Шин не верил в Рай и не верил в Ад. Он знал, что после смерти наступит кромешная тьма, пустая и холодная, и боялся уйти, заснуть однажды и больше не проснуться. А Шину так хотелось жить! Тяжёлое сиротское существование всё-таки имело свои плюсы: рядом всегда был брат и его искусство. Если бы он только мог пожить ещё хоть немного, взять Сая и покинуть это недружелюбное место. Вдвоём они бы обязательно нашли выход и пережили все невзгоды. Будь ты без денег, без еды и воды, без крыши над головой — какая разница, если рядом есть такое мягкое, надёжное плечо?       Узнав о том, что кончина Шина неизбежна, Сай стал рисовать комиксы, где изображал их с другом мечты, чтобы скрасить его последние дни. От несерьёзных зарисовок, занимающих всего пару листов, художник постепенно стал переходить к настоящей манге. Первую серьёзную историю о двух мальчиках-ниндзя, сражающихся со злом, Сай, к сожалению, не успел закончить вовремя. Шин успел увидеть лишь половину и, счастливый, сказал брату, чтобы тот никогда не бросал заниматься творчеством. Холодной сентябрьской ночью, накануне своего дня рождения, парень скончался.       Как бы Сай ни готовился морально к тому, что Шина в какой-то момент не станет, смерть близкого сильно подпортила его психическое здоровье. Художнику казалось, что вместе с другом умерла и часть его самого — часть, которая много беспокоилась без причины, часть, которой нравилось от души посмеяться. Часть, которая любила: не осталось людей, достойных любви Сая. Рисовать не получалось: как только Сай брал в руки кисть, в голове вспыхивали, как пожар, воспоминания о друге. Они ноющей болью отдавались в груди и сдавливали её, словно тугая колючая лоза. Задыхаясь, парень откидывал инструменты в угол своей скромной комнаты и ложился спать, пытаясь забыться. Воспитатели не желали нянчиться с художником, у них и так хлопот было достаточно.       Когда Сай покинул приют, то всё ещё не мог взяться за рисование. Учиться ему также не хотелось, и ничего не оставалось, кроме как посвятить всё своё время различным подработкам, от разносчика почты до официанта и крупье*. В начале своего выживания Саю и вовсе пришлось работать в ночном клубе танцовщиком. Вернее, танцовщицей. Другие вакансии на тот момент отсутствовали, а платить за комнату в общежитии как-то нужно было: личной квартирой государство сироту обделило. Природа одарила парня миловидным лицом и хрупким телосложением, поэтому в женской одежде, в слабом освещении клуба, отличить его от девушки представлялось невозможным. Сай был далеко не в восторге из-за этого эпизода в своей жизни и вздрагивал, вспоминая те кошмарные ночи и нахальные взгляды мужчин, обращённые на него. Даже исповедуясь Наруто, Сай умолчал об этой сцене, стыдясь своего прошлого.       Тем не менее, подобная работа приносила хороший доход. Парень решил наконец, что ему надоело прожигать свои дни бесцельно, подкопил деньжат и записался к психотерапевту. Почти полгода врач пытался бороться с бесконечной скорбью художника. Труд специалиста дал результат: Сай смог вернуться к творчеству и частично отпустить болезненные воспоминания, но всё ещё оставался равнодушным и асоциальным, во взаимодействии с другими людьми часто проявлял грубость или откровенно лицемерил. Над этими недостатками художник работал до сих пор.       Нанося визиты психотерапевту, Сай сам начал интересоваться психологией, и его любознательность шла ему на пользу. Он любил коротать вечера в библиотеке, зачитываясь книжками с наглядными советами по общению с людьми. Тогда ещё Сай рисовал сёнен — хорошие, добротные истории с интересными персонажами и захватывающим сюжетом. Со временем мангака понял, что его работы никому не интересны: ниша сёнена уже была занята такими гениями, как Тайто Кубо, Хирому Аракава и Хиро Масима**. Тогда художник стал искать способы добиться признания в других жанрах. Он пробовал себя в киберпанке, детективе, фэнтези, но всё никак не получал должной отдачи. Апатия, которую парень заедал пачками антидепрессантов, вернулась с былой силой. На фоне творческого кризиса также присутствовало недовольство своей личной жизнью. Всё это привело к тому, что Сай открыл для себя сёнен-ай. Художник привлекал к себе кучу внимания только из-за того, что он парень, не говоря уже о самих историях, выделяющихся среди других работ приятной рисовкой и нетипичным содержанием. Практически во всех рассказах Сай описывал сцены из собственной жизни, додумывая лишь некоторые моменты, чтобы подстроить историю под жанр. Самой популярной мангой художника стала «Tiny Dancer»***, повествующая о том самом позорном эпизоде в его биографии. Как ни странно, но с известностью сёнен-ай мангаки личная жизнь Сая совсем не изменилась. Да, он представлял для девушек интерес, но отнюдь не романтический. Фанатки больше желали видеть парня геем, что, в принципе, и следовало ожидать. Сай смирился со своей одинокой участью и просто продолжал творить.       Когда в Японии объявились «RaMEN», чувствительность Сая стала возвращаться в два раза быстрее. Гитаристы вкладывали настоящий шквал эмоций в исполнение, в каждой нотке чувствовалась доброта Наруто и харизма Саске, а их дуэт считался и вовсе чем-то невообразимым: они идеально дополняли друг друга. Что особенно удивляло Сая, так это лирика: пафосная и пылкая, как Узумаки, но в то же время глубокая и иногда мрачная, как Учиха. Песни группы оказывали посильную помощь в лечении художника, и оттого парень был безумно благодарен своим кумирам. Он наконец по-настоящему почувствовал себя живым. Как вещали СМИ, «RaMEN» стали феноменом, настоящим прорывом, эволюцией в музыкальном мире, и художник не мог с этим не согласиться.       Наруто весь растрогался. Он нашёл, наконец, объяснение всем странным действиям художника. Ему можно было простить всё: равнодушие, неудавшиеся шутки, двусмысленную картину. Маленький человечек с расшатанной психикой, вобравший в себя столько боли одиночества, заслуживал уважения и бесконечного сочувствия. Узумаки знал: сам он не смог бы пережить смерть близкого друга. Найти в себе силы жить после подобной трагедии казалось ему чем-то невероятным. Когда гитарист поставил себя на место мангаки, по спине пробежали мурашки. Случись что-то подобное с Саске, Наруто наплевал бы на всё и наложил на себя руки. История Сая натолкнула и на мысли о семье: музыкант подумал о том, как всё же здорово, что рядом с ним всё время были Джирайя и Нагато. Конечно, они не всегда уделяли ему должного внимания, но разве гитарист мог их винить? Кто знает, как сложилась бы его судьба, если бы Нагато, как ближайший родственник, не оформил на себя отцовство? Наруто боялся таких мыслей. Осознание того, что жизнь многогранна, и каждое обстоятельство имеет тысячи различных исходов, пугало до чёртиков. Наруто притянул к себе художника и крепко-крепко обнял, чтобы хоть как-то выразить своё сострадание. Мангака доверился гитаристу и, шмыгая носом, уткнулся кумиру в плечо.       — Сай-сама, не могли бы Вы подать Вашу картину?       Я распишусь.