Его сердце звучит в соль-миноре

      — Йо, ребят, предложение на миллион: газета «The Daily Yomiuri» назначила вам интервью в городском парке развлечений. Мы едем туда прямо сейчас. Запрыгивайте скорее в машину. Возражения не принимаются. На карусельках при желании тоже сможете прокатиться.       — Какаши-сан, а Вы думали о том, что мы, может, устали, а наш самолёт отправляется через четыре часа?       — Не ной, Наруто: ты сам встал на эту хлипкую дорожку славы музыканта. Вот и терпи сейчас. Для вас же стараюсь.       — А почему парк? — вежливо поинтересовался Неджи, присаживаясь у окна.       — В редакцию газеты ехать дольше, а мы ведь экономим время. Правда, Наруто?       Узумаки хмыкнул и сел в машину, с шумом хлопнув дверью. По правде говоря, не нравились ему подобные мероприятия. Любовь фанатов и излишнее внимание настораживали его. Сколько Наруто себя помнил, никогда к нему не относились так отзывчиво. У посторонних всегда были причины для ненависти. В детстве музыкант был мальчиком непоседливым и неугомонным — настоящая катастрофа для воспитателей в саду, других детей, случайных прохожих, да для кого угодно, кроме крёстного, которого интересовали только его книжки и путешествия. Внезапно пропадать для Джирайи было в порядке вещей, но если в молодости господин писатель объездил полмира, то на старости лет засел в Токио на квартире семьи Намикадзе, и путешествия творца ограничивались окрестными борделями и барами. Джирайя оправдывался перед Наруто тем, что только там его настигает Муза. Мужчина заваливался домой под утро, пьяный в стельку и сладко пахнущий женскими духами, но не шёл спать, а садился писать, последние годы — печатать. Джирайя не беспокоился о любви крестника к шалостям, потому что не видел в пакостях ничего плохого: сам в детстве был таким же. А Наруто банально не хватало внимания, заботы. Он хотел, чтобы с ним разговаривали, чтобы с ним играли, чтобы он смог почувствовать себя хоть кому-нибудь нужным. Подумаешь, разукрасил скульптуры у Токийского университета искусств. Кому, вообще, принадлежат эти высеченные из мрамора лица? Наруто не узнавал никого, хотя знал: лишь самые знаменитые деятели искусства в городе поощрены бюстами. И если раньше университет специализировался лишь на художестве и музыке, то теперь список доступных после выпуска профессий достигал невероятных масштабов. Кто здесь только не учился: и дизайнеры, и актёры, и даже музыкальные продюсеры. Узумаки очень хотел когда-нибудь увидеть и свой бюст и грезил славой, желал, чтобы люди воспринимали его всерьёз. С каждым днём мечта о всеобщем признании крепла в сердце мальчика, и он даже не подозревал, что хочет повторить судьбу родителей.       Джирайя ничего не рассказывал Наруто о Минато и Кушине вплоть до старшей школы — оттягивал время, ждал, когда крестник подрастёт. Сам Наруто в детстве особо и не спрашивал о своём происхождении. Знал, что родители погибли, но ни лиц их не видел, ни песен не слышал. Горожанам тоже ничего не было известно: появление Наруто на свет успешно скрывалось. «Беспризорник! Хулиганьё! Развелось тут всяких!» — возмущённые восклики неприятным звоном ударяли в уши каждый раз, когда музыкант вспоминал о детстве. Ребята постарше всячески измывались над ним, взрослые бросали презрительные взгляды, ровесники не хотели дружить, избегали. Поэтому Наруто и не верилось, что его кто-то может полюбить так быстро, так внезапно; полюбить просто за то, что он исполняет песни, не зная ни его характера, ни интересов, ни мыслей. Гитарист считал это странным и в душе с недоверием относился к вниманию к своей персоне, но в свете софитов и вспышек камер блистал, на мгновение забывал обо всём и просто улыбался, радостно и искренне.       Пусть парень больше не был одинок, он всё никак не мог привыкнуть к своему новому образу жизни. Хотя группа не проснулась звёздами одним прекрасным утром, как любят писать в газетах, а шла к успеху постепенно, на Наруто обрушилось непонятное чувство страха за своё будущее, страха неопределённости. На музыкальной арене на фоне других исполнителей «RaMEN» казались совсем ещё зелёными, хотя и зарекомендовали себя подающими надежды ребятами. Наруто много думал о том, что станет с ним, если вдруг что-то в их карьере не сложится. Что, если слушателю надоест слушать одно и то же, если журналистам будет не о чем писать, если вдруг музыканты перессорятся между собой и распрощаются?.. Последнее пугало до дрожи в коленях. Гитарист так долго собирал всех этих людей вокруг себя, что просто не пережил бы, останься он один снова. Когда есть, с чем сравнить, совсем не хочется возвращаться к былому одиночеству.       Наруто, может быть, и казался капризным самоуверенным ребёнком, на самом деле ни в чём не был уверен. Он даже не мог предположить, что произойдёт с ним на следующий день — так быстро менялись планы, так странно переплетались обстоятельства. Это не столько пугало, сколько приносило дискомфорт. Узумаки был не из тех, кто любил перемены. Он всегда стремился к относительному постоянству: если есть мечта, то направляет все силы лишь на неё одну; если есть любимая, то одна единственная; если есть друзья, то, что бы ни случилось, как бы ни потрепала их жизнь, Наруто примет их любыми. А если вдруг кто-то из них разорвёт связь, то, поклявшись собственной мечтой, той самой мечтой о всемирном признании, гитарист будет снова и снова пытаться вернуть этого человека — такими принципами обладал Узумаки. Сложность заключалась в том, что жизнь музыканта по своей природе не может быть стабильной. Она напоминает песню, в которой стихи — это поступки, а музыка — чувства. И чем сложнее играть такую песню, тем красивее и интереснее она звучит.       Наруто по-своему любил это сравнение: от него так и веяло воспоминаниями. На одной из репетиций, ещё до встречи с Какаши, Саске сидел по-философски задумчивый. Он всегда казался немного не от мира сего, но в тот вечер — особенно. Когда все уже разошлись по домам, и гитаристы тоже собрались уходить, Саске с особенной мягкостью спросил у Наруто:       — Если бы твоя жизнь была песней, то в какой тональности она бы звучала?       Узумаки тогда ни слова не выронил. Он и не знал, что сказать: как-то отшутился, и вопрос был снят. Спросив то же самое у друга, музыкант, вне сомнений, был удивлён, когда тот отрицательно покачал головой:       — Если ты задаёшь вопрос, то, наверное, должен знать, как ответить, ттэбайо?       — Вовсе не обязательно, добе.       И пусть они больше не возвращались к этому разговору, Наруто продолжал думать над тем вопросом. Не забыл о нём, как это обычно бывает, не бросил. Почему-то эта фраза казалась чем-то очень важным, даже судьбоносным. Саске часто говорил умные вещи, но именно этот вопрос казался необычным, притягательным.       Наруто втихую смотрел на Саске, вальяжно устроившегося на кожаном сидении, и всё думал, думал, думал о чём-то постороннем, о чём-то отвлечённом, словно выпал на некоторое время из реальности. А за тонированным стеклом лимузина кипела жизнь: горожане торопились по своим делам. Трудоголики, припозднившись, возвращались домой после работы, а молодёжь, наооборот, заполняла улицы. Солнце вот-вот начнёт своё движение за горизонт. Оно выглянуло из-за высоток Осаки и стало навязчиво светить прямо в глаза. Наруто раздражённо сощурился и развернулся к окну спиной. По радио крутили какую-то сомнительную попсу, от которой ныла голова. В этот раз гитарист решил тактично промолчать и не попросил переключить: слишком уж он устал за весь этот день. Одного знакомства с художником непонятной ориентации было достаточно. Безусловно, этот человек заслуживал уважения за то, что не наложил на себя руки, не сдался, а усердно работал и смог перетерпеть всю боль, любезно поданную на блюдечке с голубой каёмочкой официанткой по имени Жизнь. Но поверить в то, что Сай искренне любил исключительно девушек, Наруто не мог. Слишком откровенно, слишком вызывающе вёл себя творец, слишком сильно был заинтересован в гитаристе. Узумаки вспомнил их разговор перед расставанием: как искренне заплакал Сай после своей исповеди, как крепко сжал его плечи. Глаза, чёрные и блестящие, как мазут, такие бесконечно печальные и преданные, такие… Наруто боялся сказать «влюблённые». Нет, так не смотрят на кумира, так не смотрят на вдохновителя. Таким взглядом говорят: «Я пойду за тобой, куда бы ты ни повёл меня». Узумаки тихо радовался тому, что, скорее всего, встреча с художником была первой и последней. Уж разбивать мужские сердца на своём жизненном пути точно не хотелось. От одной мысли становилось не по себе, хотя парень знал, что там, по другую сторону океана, подобные наклонности уже стали нормой. Наруто был человечным, добросердечным. Он мог понять такие чувства, принять к сведению, счесть за похвалу своих внутренних и внешних качеств, но не больше. А в памяти, как кадры из фильма, всплывали заплаканные, но благодарные тёмные глаза, и крутились слова, как в проигрывателе:       «До скорой встречи, Наруто-сан».       Группа добралась до парка раньше назначенного времени. Фотограф и журналист, похоже, задерживались, и ничего не оставалось, как отправиться к ближайшему аттракциону или просто присесть на скамейку и глазеть на прохожих. Пока Какаши занимался важными телефонными разговорами, музыканты и решили заняться изучением территории. Парк можно было назвать симпатичным: вымощенные камнем дорожки, аккуратные цветочные клумбы, уютные киоски с попкорном, лотерейными билетами и всякими безделушками по типу карнавальных масок, аксессуаров для волос, вееров, шариков и плюшевых игрушек. Парк в Осаке считается одним из самых больших и популярных по всей Японии, поэтому даже вечером буднего дня возле каждого аттракциона выстраивались очереди, а перемещаться по тем самым приятным дорожкам было невыносимо: то пихнут, то зажмут, то на обувь наступят. Поэтому даже через несколько минут своего путешествия по парку все ребята всё равно оставались в поле зрения Какаши.       Опасность нагрянула внезапно. Где-то вдали послышались восхищённые визги: «Эй, посмотрите, там, кажется, ребята из „RaMEN-a“!» - и орава девчонок, огромная колонна, в которой с каждой секундой фанаток прибавлялось, стала быстро и уверенно распихивать толпу и продвигаться к своей цели. Музыканты переглянулись и поняли, что нужно прятаться или делать ноги, пока не поздно. Ребята бросились врассыпную: Неджи и Гаара побежали в одну сторону, Наруто и Саске — в другую; Киба, со страхом осознав, что остался один-одинёшенек, решил вернуться к Какаши, посчитав, что так будет безопаснее.       Эта глупая погоня напоминала ночные кошмары, когда нечто тебя преследует и постепенно настигает, а ты ничего не можешь с этим поделать. В ногах не было силы, но отсутствие всякого желания быть порванными на сувениры пробуждало в ребятах любовь к спорту. На большой скорости группа ненароком задевала других людей, определённо не понимающих, что происходит. Только и было слышно сдержанное, слегка раздражённое «Гомэнасай!» Неджи. Даже в такой ситуации он был верен своему воспитанию и по возможности старался не доставлять неудобств прохожим. Гаара схватил ударника за ворот рубашки и резким движением оттянул в фотобудку, где ребята решили переждать «бурю» и заодно сделать несколько дурацких снимков на память.       У Наруто и Саске дела обстояли хуже: ребята всё ещё искали способ оторваться от толпы поклонниц. Дыхание было совсем уже на исходе, и, казалось бы, вот он — конец. Поворот направо, поворот налево, а нигде, нигде в округе нет места, где можно спрятаться. А девушки пискляво скандировали: «Наруто-ку-у-у-ун! Саске-ку-у-у-у-у-ун!» — и продолжали стремительное движение в бесконечном потоке людей, как машина скорой помощи в час-пик. Но вот — аллилуйя! Колесо обозрения в считанные секунды начнёт свой ход, а свободных кабинок ещё полно. Спонтанная идея поразила голову Наруто, и он из последних сил разогнался, небрежно схватив Саске за руку, и помчался к аттракциону. Учиха не поспевал за другом и еле волочил ноги, спотыкаясь. Тем не менее, гитаристы как раз успели запрыгнуть в кабину, тем самым оторвавшись от прелестных преследовательниц. «И всё же, какими бы они ни были хорошенькими, такое поведение довольно жуткое», — подумал Наруто, усаживаясь напротив Саске. У парней было ещё около двадцати минут, чтобы передохнуть и прийти в себя.       Из динамиков раздался грубый мужской голос, начинающий рассказ об окрестностях Осаки. Ни Наруто, ни Саске не были заинтересованы в экскурсии, они просто наслаждались чудесным видом на город: цветные огоньки парка, за ними — частный сектор с аккуратными, крохотными домишками, облагороженные сады, офисные высотки. Но гораздо веселее было наблюдать за людьми, маленькими, как муравьи, забавно бегавшими с одного места на другое. Облака приобрели розоватый оттенок и походили на сахарную вату. Наруто, прежде щуривший глаза в лёгком недовольстве, с комфортом прильнул к спинке сидения. Гитарист расслабился, вытянул ноги и глубоко вздохнул. Полное спокойствие и умиротворение отобразилось на его лице. О Саске нельзя было сказать того же: замкнутое пространство и молчание друга давили на него, несмотря на то, что Узумаки всегда понимал соавтора без слов, и парни любили проводить время вдвоём в тишине. В данной же ситуации Саске определённо хотелось что-то сказать, но он не знал, что именно — будто бы забыл, как вообще нужно разговаривать с людьми. Им овладело жуткое желание чем побыстрее выбраться отсюда, из этой тесной, душной кабины, где напротив вальяжно растянулся друг, отчего-то выглядевший подозрительно тихим и слишком самодовольным. Как киллер, выследивший цель.       Саске вспомнил о недавнем концерте, и непонятный приступ неуверенности сковал его, когда он в очередной раз взглянул в любопытные глаза Наруто. Снова неприятный холодок пробежал по спине. Дежавю?        — Эй, теме… Что такое, даттебайо? Не пялься на меня так, я чувствую себя немного не в своей тарелке.        — Могу попросить у тебя то же самое, добе.       Беседа не клеилась. Лишь экскурсовод прерывал напряжённую тишину своим невнятным бормотанием. Тем временем толпа поклонниц, преследовавшая музыкантов, рассредоточилась по парку. Киба благополучно вернулся к Какаши и обеспечил себе полную неприкосновенность. Гаара и Неджи также, заметив, что опасность миновала, довольные направлялись в сторону продюсера. А Саске с тяжестью на сердце считал минуты до спуска и негодовал: отчего ему так некомфортно, так неловко и, что более важно, так страшно?       — Саске.       Наруто отстранился от спинки сидения и опёрся руками о колени, наклонившись к другу и вторгаясь в его личное пространство. Учиха, до этого сутулившийся, сконфуженно выпрямился, сам не зная, почему.       — Саске, что с тобой происходит последние дни? Ты думаешь, я не замечу, что ты меня избегаешь? Я ведь не слепой.       Кабина достигла высшей точки и остановилась, немного пошатнувшись напоследок. Саске упорно молчал и, как завороженный, смотрел на гитариста. Перед глазами снова и снова представал образ Наруто с выступления: жёлтый пиджак, обтягивающий широкие плечи, капельки пота, стекавшие со лба и скрывающиеся где-то в районе ключиц, расстёгнутые пуговицы рубашки, прилипшие ко лбу, сбившиеся светлые пряди волос. К горлу подошел ком.       — Теме? Ты можешь мне рассказать всё, что угодно, я не осужу тебя, мы ведь друзья.       Саске не хотел ничего говорить, да и не знал толком, что ответить. Претензии были обоснованы: Учиха понимал, что немного отдалился от друга последние дни, но не думал, что Наруто так сильно это прочувствует. Как бы в поисках помощи, Саске на мгновение взглянул на город. Другие члены группы уже вовсю беседовали с прибывшим журналистом. До спуска оставалось ещё минут шесть, и гитарист просто молился, чтобы это произошло чем быстрее.       — Саске! Если ты не хочешь говорить, то давай ты хотя бы будешь ночевать со мной в одной комнате, как раньше? Я, кстати, так и не разобрался, почему ты вообще ушёл к Какаши, ттэбайо! Ты не мог бы мне объяснить, что…       Внезапно Наруто прервала ненавязчивая мелодия телефонного звонка. Саске встрепенулся и с нескрываемым любопытством полез в карман, гадая, кто это может быть. Сказать, что он был очень удивлён, когда увидел на широком экране смартфона запись: «Входящий вызов: „Они-сан“» — ничего не сказать. «Чувствует, когда я в нём нуждаюсь», — подумал Учиха-младший, расслабившись и протягивая ленивое «Алло» в трубку. Узумаки наблюдал за этой сценой с недовольством и лёгким раздражением: Саске, сам того не хотя, ушёл от вопроса. «Ну ничего, мы ещё с тобой поговорим, теме», — эта мысль крутилась у гитариста в голове, не переставая.       — Саске? — голос брата показался обеспокоенным, а на фоне стоял непонятный гул и шум — шелест бумаги и причитания.       — Ни-сан? Чем обязан?       — Саске, проверь свои аккаунты в соцсетях и убери домашний адрес. И остальным тоже передай. Я у родителей дома, зашёл после работы, а мама уже битый час разбирает твои письма от фанаток, читает, плачет — растрогалась вся. Хочешь, чтобы у неё совсем крыша поехала на женитьбе? Меня терроризирует, так и тебя тоже начнёт, особенно после всех этих эмоциональных писем, имей в виду. Сказала, что у почтальона руки обрывались, еле дотащил, а почти треть посланий от некой Харуно Сакуры.       — Я подумаю. У мамы нервы крепкие, а количество писем подтверждает, что я тебя хоть в чём-то опередил, по крайней мере, в количестве поклонниц, — в ответ на такое заявление Итачи глубоко вздохнул, усмехаясь.       — А что за девушка эта Сакура? Случайно не та импульсивная журналистка с шоу Цунаде-самы?       — Хм? Я не помню. Да и какая разница? У меня с девушками проблем не будет, в отличие от тебя, ни-и-и-и-сан, — Итачи в полном спокойствии терпел попытки Саске показать своё превосходство над ним. — Правда, почему бы тебе не пожениться? Глядишь, и мама ворчать перестанет.       — Глупый младший братик… Мне кажется, я никогда не женюсь, а если и женюсь, то не в этой стране.       — Чего-о-о?       — Вырастешь — поймёшь меня. Или нет. Как карты лягут.       Старший брат сбросил вызов, оставляя Саске в полном недоумении. Отношениям между братьями можно было позавидовать — настолько они были тёплыми и доверительными, но у Итачи была привычка говорить загадками. Саске делил с братом все свои секреты, Итачи — ни одного, и это раздражало. Будто бы Саске вовсе не знал ничего о брате. Такие близкие друг другу и одновременно далёкие люди. Возможно ли такое? Что должен понять Саске, когда он подрастёт? Что Итачи имел в виду, говоря, что никогда не поженится? Так много вопросов, так мало ответов.       «Интересно, а у Итачи есть кто-нибудь сейчас?»       — Теме, ну что, как дела в Токио? — напомнил о своём существовании Наруто, всё это время терпеливо ждавший, пока Саске договорит.       — Думаю, Джирайя-сама получит новый материал для его романов…       — Ого! — с издёвкой протянул Наруто. — Куда уж больше этих книг. Тебе, кстати, случайно не нужен черновой вариант недавно вышедшего тома «Icha Icha» с пикантными сценами в финале?       — Ками-сама, добе, оставь это Какаши.       Смех и лёгкие улыбки. Юмористическое отступление позволило беседе наконец начаться и пойти в нужное русло, правда, с опозданием: кабина колеса обозрения почти достигла земли. Тем не менее, самокопания, какие-то депрессивные мысли, непонятные ощущения касательно дружбы с Наруто — ничто не ушло на второй план. Узумаки, наблюдая по ходу разговора за постепенными странными переменами в настроении товарища, ухмылялся. Саске был очень изменчивым, и если бы в течение минуты его плечи стали содрогаться в рыданиях, Наруто даже бы не удивился. Впрочем, всё было в порядке, но оба понимали, что это состояние гармонии и счастья не будет длиться долго. У Наруто остались вопросы к другу, а Саске не хотел искать на них ответ, по крайней мере, сейчас. Конфликт был отложен, но осадок от разговора всё же остался. И чем больше ребята будут тянуть с беседой по душам, тем более хрупкими станут их отношения; но сейчас промолчать о проблеме было единственным правильным выходом, чтобы сохранить редкую атмосферу уюта и дружеского понимания.       — Итак, последний вопрос, лично к Кибе, — пока гитаристы проводили время на колесе обозрения, корреспондент успела полностью опросить группу, не дожидаясь фронтменов. — Все фанаты хотят знать, куда на время турне пропала твоя чудесная собачка, Акамару.       — Остался в Токио, конечно же, — уверенно отвечал Инузука, недоумевая, почему поклонники не смогли догадаться сами. — Честно, Акамару прибавил бы хлопот в нашем путешествии. Пёс — это не просто питомец. Это лучший друг, брат — называйте, как хотите — и он требует к себе внимания наравне с людьми, а я не могу предоставить это внимание, если все силы направляю на творчество. Какаши-сан тоже не берёт Паккуна с собой в командировки, потому что работа не предполагает свободного времени. Я ведь прав, Какаши-сан?       Продюсер лениво оторвался от книги, что-то хмыкнул, соглашаясь с подчинённым, и окинул взглядом парк в поисках недостающих членов команды, бессовестно задерживающихся. Вот уже корреспондент благодарит Кибу за ответ и прощается со звёздами, а ключевые фигуры в этой банде музыкантов всё ещё не объявились. Хатаке отправляет смс на телефоны гитаристов: «Поторопитесь, мы ждём в машине», и жестом манит за собой остальных ребят, направляясь к лимузину. Неджи на ходу поправляет стильный шёлковый шарф, скрывающий фиолетовые синяки, а Гаара с некой гордостью наблюдает за грациозными движениями друга. Киба, чувствуя себя лишним, устремляется вперёд и идёт рядом с продюсером, устало переставляя ноги.       Наруто и Саске, запыхавшиеся и вымотанные, объявились буквально через несколько минут, как группа уселась в лимузин. Парни одарили друзей неестественной улыбкой, создавая иллюзию того, что у них всё в порядке, но сами чувствовали, как сильно натянулась связующая нить между ними. И Саске нисколечко не успокоился: он просто делал вид, что счастлив. На деле же Наруто всё ещё волновал его мысли. Хотелось как можно дольше тянуть с разговором с другом по душам. Что-то определённо изменилось, и Учихе нужно больше времени, чтобы разобраться, что именно. С ночёвкой в одной комнате тоже стоит повременить.       И вновь тяжёлая дорога, и вновь аэропорт. Часы в зале ожидания показывают 00.03. Среда перешла в четверг, десятое сентября — в одиннадцатое. Какая-то беспросветная тоска душит Саске, и на ум приходят слова для новой песни. Он записывает фразы в блокнот, чтобы не забыть, и хмурит брови, оценивая приторность предложений, но оставляет всё, как есть:       «Притворимся, что всё в порядке. Посмеёмся, пожмём плечами. Станцуем на линии наших судеб*»