Его сердце звучит в соль-миноре

      — Ты слышал? Это что, Киба там надрывается в соседней комнате? Не случилось ли чего?       Наруто прислушался к происходящему за стеной и озадаченно скривился: снова стало тихо.       — Забей, это ж Киба. Лучше не отвлекайся и подумай, какой дальше мелодический ход сделать, а то что ни песня, всегда «квадрат». Приелось уже, честно.       Помещение наполнялось нежными переплетениями звуков в перемешку с шарканьем пальцев о струны гитары — Наруто наигрывал основу для будущей песни. Его соавтор лишь внимательно слушал и вносил свои коррективы. Происходило настоящее чудо: рождалась новая, оригинальная мелодия.       Свет в комнате выключен: считается, что так легче сочиняется. Лишь луна смущенно заглядывала в комнату и чуть задевала своим свечением бледное лицо Саске. Он сидел на кровати, оперевшись спиной о стену, скрестив руки на груди, и анализировал игру друга, прикрыв глаза от наслаждения. Саске был особенно прекрасен в этот момент: его лицо, почти всегда нахмуренное и чем-то недовольное, выглядело умиротворенным, а сам Учиха казался каким-то домашним.       — Слушай, а разве нужно разрешать доминантсептаккорд здесь? Красивее будет, если пойти на субдоминанту.       — Теме, как же ты не приведешь к тонике септаккорд? Оно не будет звучать. А предложение с субдоминантой вообще абсурд, против всех правил гармонии.       — Будто бы ты знаешь эти правила, умник, — упрекнул друга Саске. — Попробуй сначала, и проверим, кто прав, да и, вообще, пререкаться со старшими недопустимо.       — Два месяца — это не разница! Хорошо, вот, послушай, как звучит то, что ты предлагаешь.       Ласковые минорные ноты сменились резкими, кричащими. Саске сидел, нахмуренный, и делал вид, что внимательно слушает, но в самом деле ему просто хотелось спрятаться где-то и больше не предлагать никаких идей: такое часто бывает, когда оказываешься неправ. Парень будто бы виновато склонил голову, пряча взгляд, и еле слышно сказал:       — Прости… Кажется, это совсем не звучит.       — А как самоуверенно ты мне доказывал обратное, — пристыдил друга Наруто.       Саске приоткрыл было губы, готовясь что-то сказать в свою защиту, но передумал. Наруто обожал те редкие моменты, когда видел друга без агрессивной брони, которую, однако, очень любил, как и все остальные. Это была красивая броня, но, когда Саске снимал ее, то был совершенно другим человеком, и это казалось просто невероятным. Именно в моменты спора или недопонимания можно было видеть Учиху, который боялся явить настоящего себя миру: мягкого, неуверенного в своих силах и забитого проблемами сложного пути начинающего музыканта; а, что самое важное, искреннего и даже доброго в глубине души.       Зашуршали листы бумаги. Творческий процесс шел полным ходом: летали скомканные записи, некоторые из которых просто рвались на куски и разбрасывались по комнате; удачные слова не находились, а, если такие и были, то шли в разрез с идеей соавтора. Через полчаса тщетных попыток Наруто предложил следующее: собрать все нерваные листы, выбрать из них самые сочные фразы и попытаться воссоединить в одно целое. Саске предложение одобрил. И вот, двое парней в темноте лазят по полу и собирают шарики скомканной бумаги. Что за зрелище!       Многие музыканты скажут, что музыка пишется на текст, а не наоборот, но здесь, как можно убедиться на примере ребят из «RaMEN», все индивидуально. Сочинило твое сердце мелодию — под нее пишешь стихотворение, сообразил твой мозг несколько рифм — уже под них пытаешься наиграть пару аккордов, пытаясь в полной мере отразить настроение. Но, в какой бы момент музыкант не приступал к написанию стихотворения, есть одна общая черта для каждого случая — некоторая интимность, если ты сочиняешь не сам, а с кем-то. Ведь что есть стихотворение? Чувства, обыкновенные чувства, которые автор испытывает во время написания. Но что если автор в себе не разобрался и сам не понимает, о чем пишет? А ведь пишут обычно о чем-то сокровенном…       Наруто разворачивает скомканный бумажный шарик и с улыбкой читает изящные строки, написанные другом: Саске был очень хорош в каллиграфии во время учебы в школе.       «Не найдёшь ли ты настоящего меня, который никому неведом, и не обнимешь ли крепко? *»       Лирика Учихи, в отличие от Наруто, вопреки стереотипам о группе, отличалась нежностью и романтичностью. «Как же это похоже на тебя, Саске», — подумал в тот момент Узумаки и отложил бумагу в сторону. Постепенно скапливались две маленькие стопочки с наиболее удачными, на взгляд парней, строками. «Я могу распознать, когда ты лжёшь, так что можешь поплакать, потому что я всегда буду здесь», — в свою очередь читал Саске еле разборчивые слова друга и сам себе засмеялся. Это будто бы был разговор по душам, но настолько сокровенный, что каждый сам искал смысл строк, сплетая их в единое полотно, в единое стихотворение.       — Ты это откуда-то содрал или сам написал?       Саске озадаченно протянул другу обрывок бумаги:       «В ожидании наступления рассвета мы ищем и упускаем из виду подлинные слова любви, разливающиеся по всему миру».       — А ты как думаешь?       — Надеюсь на лучшее.       — Надейся, ттэбайо.       Саске улыбнулся и хмыкнул: он совершенно не был удивлен, ведь Наруто пока не был настолько хорош в сочинительстве для такой глубокой мысли.       — Но всё не настолько плохо, как ты подумал! — поспешил добавить Наруто. — Я подсмотрел это в черновиках Джирайи до отъезда. Не думаю, что он где-то использует эту строку: она была перечёркнута. Всё я не разобрал, так что пара моих слов здесь тоже есть.       — Да-да, оправдывайся, чертяка-плагиатор, — Саске шутливо ткнул друга в плечо. — Но, знаешь, эти слова звучат неплохо, мы должны их оставить.       — Будь по твоему.       Друзья, не совещаясь, сгребли в охапку отобранные листы и разложили их на полу в поле своего зрения, чтобы посмотреть, что получается. Саске заинтересованно вчитывался в каждую выбранную соавтором строку и подмечал для себя какие-то известные только ему одному нюансы; Наруто занимался тем же, правда, скользил по тексту более поверхностно. Парня больше интересовало, почему из всех наиболее удачных кусков, выбранных Саске, были только листы с ненавистным Наруто корявым почерком — его собственным. Учиха в сочинительстве был напорядок выше, поэтому Узумаки был несколько озадачен тем, что его обыкновенно эгоистичный друг не выбрал ни одной строки своего сочинения.       Саске взял в руку карандаш и пронумеровал каждый из отрывков. Затем гитарист сложил их в обозначенном порядке и стал читать заново. Наруто молча следил за действиями друга и перечитывал строки вслед за ним, удивляясь тому, как несвязные фразы превращаются в цельное стихотворение, которое, притом, недурно звучит. Саске же, как и всегда, требовалось немного времени, чтобы с головой погрузиться в текст и подобрать наиболее подходящий порядок для строк. Парень в который раз поменял листы между собой, затем вернул все обратно, а затем снова зашурудил длинными пальцами по бумаге, не зная, как сделать лучше. Наруто мягким движением накрыл ладонь друга своей, как бы говоря: «Эй, всё хорошо и так, не нужно утруждаться». Гитарист принял это молчаливое послание, но не успокоился:       — Романтики не хватает.       — Романтики?       — Да, романтики.       Парни молчали. Эта проблема имела место в каждой их песне. Сложно писать о чем-то, с чем ты не знаком на практике, и, хоть прежние тщетные попытки были оценены поклонницами по достоинству, музыканты понимали, что могут сочинить что-то красивее, чем «целуй меня всю ночь напролёт». Но, к сожалению, Муза не всегда бывает послушна. Двое музыкантов застыли, пытаясь придумать хоть что-то.       Комнату стала обволакивать приятная тишина. Её нарушало лишь назойливое тиканье настенных часов, да и оно, в принципе, совсем не раздражало, как это обычно бывает, а успокаивало и даже убаюкивало — время было позднее. Саске устало зевнул — очевидно, ему не приходила на ум ни одна мысль, кроме как лечь скорее в твердую гостиничную постель и забыть обо всем: о том, что он музыкант в турне, о том, что, наверное, еще стоило повременить с ночевкой у старого-доброго друга, и о том, что ситуация между ним и Наруто не прояснилась еще с Осаки. Сам Наруто, похоже, уже успел запамятовать неловкую беседу в кабине колеса обозрения, потому что не стремился вывести соавтора на личный разговор. Саске это было на руку: он не жил с душой нараспашку. Меньше откровений, меньше вопросов в будущем — так считал Учиха.       — Мне кажется, я знаю, где отыскать вдохновение.       Саске взглянул на друга с явным непониманием. Наруто встал с пола, склонил голову набок и по-хитрому улыбнулся, протягивая Учихе руку:       — Пойдём… как в старые-добрые.       Саске всё ещё не мог уловить ход мыслей соавтора, но доверял ему, поэтому несмело встал, воспользовавшись предложенной рукой. Наруто лишь стиснул узкую ладошку друга крепче и потянул его на балкон, прихватив по дороге пару ручек и несколько чистых листов бумаги.       На балконе было прохладно и оттого неуютно: осень давно вступила в свои права. С моря дул легкий, но довольно надоедливый ветер; он нагло играл с челкой Саске, которая так и металась из стороны в сторону, закрывая парню вид на окружающий мир. Учиха поежился от холода — сонливость как рукой сняло. А еще Саске очень хотелось сказать пару ласковых другу, который выдернул его на растерзание ветру.       Музыканты присели за кофейный столик. Наруто расслаблено оперся на спинку стула и обеспокоено улыбнулся, видя, что настроение у друга подпортилось.       — Ну, и почему мы здесь? — раздраженно выпалил Саске, постукивая ногтями по столешнице.       — Просто подними немного голову.       Учиха послушался. Он лениво устремил взгляд вверх и то, что он увидел, обрадовало его. Звездное небо, недосягаемые мириады огней, крошечные бриллианты, напоминающие крупицы пыли, и полный лунный диск, схожий с, как ни банально, огромным куском сливочного сыра. Волшебная ясная ночь навевала определенные воспоминания, и Саске проникся ностальгическим настроением.       — Когда мы сочинили нашу первую песню, ночь была такой же прекрасной, — будто бы угадывая мысли друга, почти прошептал Узумаки. Ему не хотелось говорить громко: он боялся спугнуть красоту успокаивающей тишины. Саске опечаленно взглянул на соавтора. Он не любил, когда разговор переходил в воспоминания о прошлом, потому что, участвуя в такой беседе, ты чувствуешь быстрое течение времени, ощущаешь, как ты взрослеешь, чего Саске категорически не хотел, хотя никому в этом не признавался. Счастливые моменты жизни быстро вымываются из океана памяти, оставляя лишь стыд, связанный с совершенными ошибками, разочарование в людях, которые некогда были твоими друзьями, и бесконечную тоску по тому, чему не суждено было случиться.       — Когда я вспоминаю наши ночные посиделки, мне становится немного горько, — признался Наруто. — Я скучаю по тем временам, когда мы были просто Наруто и Саске из класса 2-1.       Учиха кивнул, соглашаясь с мнением друга. Парень не хотел ничего говорить в ответ. Он просто наслаждался звучанием грубоватого, но такого родного голоса, и, немного успокоившись, уже с удовольствием подставлял лицо сухому осеннему ветру. Почему-то в тот момент перестали волновать все странные чувства по отношению к Наруто. Разглядывая печальную улыбку друга, Саске вдруг понял, что все те безымянные непонятные ощущения, мучившие его несколько дней, должно быть, что-то временное, и не стоит так сильно их пугаться и пытаться от них убежать. Вот он, Наруто, сидит напротив и вдохновенно смотрит на звездное небо. Кто бы мог подумать, что этот человек даже не станет обижаться на такое игнорирующее поведение со стороны друга и, несмотря на все недомолвки, упрямо продолжит пытаться наладить утерянный контакт. Но Саске думал об этом, нет, он абсолютно точно знал, что Узумаки, что бы ни случилось, будет предпринимать попытки разговорить своего соавтора и вернуть его в обыкновенное нейтральное состояние.       — Как ты думаешь, а в нашу честь назовут созвездие или какую-нибудь звезду? — задумался Наруто, все еще не отрывая взгляда от неба. — У «Мечников кровавого тумана», к примеру, есть одноименные астероиды.       — Ну ты сравнил, конечно, — усмехнулся Саске. — До «Мечников» нам еще очень и очень далеко.       — Не так далеко, как ты думаешь, — не согласился Узумаки и, подперев руками щеки, вздохнул: — Знаешь, я боюсь этого момента. Очень боюсь. Через несколько лет, нет, даже меньше, когда наша популярность достигнет своего апогея, мне страшно, что больше не останется настоящих нас. Сценические образы соединятся с истинными сущностями, и внутри останется только пустота. Сейчас только начало нашего пути, но мы уже тихо сгораем, ты не замечаешь этого? Мы выбрались сюда, на балкон, чтобы дописать стихи, но никак не можем справиться с этим. Почему-то раньше все эти музыкальные штуки были в разы интереснее и проще. Ты можешь себе представить, что скоро сочинение песен станет не больше, чем просто рутиной?       — Ты просто устал, добе, — безинициативно протянул Саске. — Ты хватаешься за все сразу. Ты хочешь отдавать всю энергию пришедшим на концерт фанатам и одновременно заполнять чистые листы бумаги, затрачивая на это всего лишь час или меньше. Так не бывает. И даже если раньше тебе это удавалось, то теперь все немного по-другому, ты ведь должен это понимать, — гитарист не хотел вести задушевных бесед, но, наблюдая перед собой совсем уж раскисшего друга, ему захотелось как-то переубедить его, заставить немного в себя поверить: — Мы просто потратим больше времени в этот раз, и все. Это не значит, что мы перегорели, вовсе нет. Наоборот, ты не думаешь, что, если мы продумываем каждое слово тщательнее, мы растем как авторы? И мы никогда, слышишь, никогда не будем пусты внутри, ведь мы не из тех групп-однодневок, которые распадаются, столкнувшись с первыми сложностями. Мы настоящие, забыл?       — Нет, не забыл, — разговор давно приобрел печальный оттенок. Узумаки устало припал спиной к стулу и, расслабившись, продолжил: — Но, скажи, как ты думаешь, а будем ли мы, «RaMEN», вообще существовать через несколько лет, когда мы повзрослеем?       — Добе-е-е, что с тобой стало? Куда делась вся твоя уверенность в будущем? — раздраженно выпалил Саске, но затем смягчился: — Вот, посмотри на небо, ради которого ты привел меня сюда. Если астрономы не назовут в нашу честь новое созвездие, мы можем сделать это сами. Видишь те две звезды, которые мерцают ярче других? — парень указал на блестящие точки на небе, и Наруто сощурился, пытаясь их высмотреть. — Давай назовем ту, что справа, твоим именем, а левую — моим. Даже если спустя годы «RaMEN» распадется, если у нас будут свои семьи и личные интересы, мы все равно будем друзьями. Когда меня не окажется рядом и твой мир расколется на мелкие крупицы, взгляни на бездонный небесный океан, на две крохотные жемчужины. Там, на небе, мы всегда будем вместе. Просто помни об этом. А теперь, с твоего позволения, я пойду спать, я слишком устал.       Учиха ушел, оставив соавтора наедине со своими мыслями. Узумаки был глубоко впечатлен эмоциональной речью друга. «А ты все же настоящий романтик, Саске, — подумал гитарист, притягивая к себе ручку с листом бумаги. — Неосознанно ты можешь быть таким искренним и говорить такие вдохновляющие, жизнеутверждающие вещи, что мне невольно хочется тебя обнять. Ты не только талантливый музыкант, Саске, но и отличный друг».       Чистый лист заполнялся нежными словами, написанными корявым почерком:       «Я назову правую звезду своим именем —       Пожалуйста, позови меня по нему.       А твоё имя идеально подойдёт для левой звезды,       Потому что мы всегда будем рядом».       «Все равно чего-то не хватает», — злился Наруто, постукивая ручкой по столешнице. Он глубоко вздохнул, поднялся со стула и облокотился на перекладину балкона. Гитарист вновь обратил свой взгляд на прекрасное ночное небо. Далеко-далеко упала звездочка, на мгновение озарив кромешную тьму. Узумаки улыбнулся ей, думая о том, что скоро наверняка произойдет что-то хорошее.       Наруто еще долго стоял на балконе: спать не хотелось. Он присаживался обратно за стол, предпринимая попытки написать что-то еще, наворачивал круги вокруг него, не зная, чем себя занять, пристально и мечтательно глядел на далекое небо, желая высмотреть в нем ответы на волновавшие вопросы. Он думал о чем-то, но мысли исчезали, едва успев появиться, и, казалось, что время там, на балконе, остановило свой ход.       Когда глаза стали предательски закрываться, парень, прихватив с собой записи, наконец решил вернуться в комнату. Там давно уже погас свет, и Саске мирно сопел, обнимая подушку. Наруто невольно улыбнулся, умилившись зрелищу, и забрался в холодную постель. Он долго лежал с закрытыми глазами, но никак не мог заснуть. Прошло уже много времени, и, казалось, в коридоре гостиницы часы пробили час ночи. Чувствуя, что наконец засыпает, Узумаки готовился смотреть свои цветные счастливые сны, но вдруг он услышал какой-то всхлип, бормотание и шорох и сразу же напрягся. Сначала гитарист не придал этому значения, думая, что это просто галлюцинации, но, когда звук повторился вновь, Наруто начал беспокоиться. Он повернулся набок и открыл глаза. В темноте едва ли что-то можно было разглядеть, но гитарист точно видел, что одеяло Саске упало на пол, а сам он перевернулся на другой бок, лицом к кровати друга, и сжимал подушку так сильно, что, казалось, она вот-вот порвется. Учиха лежал в настолько скрюченной позе, что, наверное, утром у него будет болеть спина. Гитариста била мелкая дрожь то ли от того, что он замерз без одеяла, то ли от страха, то ли по двум причинам сразу. Похоже, что Саске снился кошмар.       Наруто не знал, что ему делать. Он не думал, что будить друга сейчас — хорошая идея, да и выбираться из-под теплого одеяла не слишком хотелось. Гитарист пытался расслышать хоть какое-нибудь слово в бормотании Саске, но не мог понять ни одного. Он уже готов был смириться и прикинуться, что ничего не видит и не слышит, закрыл глаза и вернулся к попыткам заснуть, но еле слышный плач-просьба «Наруто!..», внезапно ставший различимым среди непонятного бурчания, полностью изменил его планы. Узумаки, как бы не веря ушам, медленно приподнялся на кровати, посмотрел в сторону спящего друга и потерялся в собственных эмоциях. Наруто знал, что Саске мучат кошмары, но ему еще никогда не приходилось видеть это собственными глазами. Узумаки было безумно больно наблюдать за страданиями друга; он был удивлен тому, что Учиха во сне зовет его, а не кого-либо еще, и одновременно был этим сконфужен. В конце-концов, ему просто было страшно видеть то, как Саске страдал.       Наруто решился: он с шумом поднялся с постели и стремительно направился к другу. Гитарист беспорядочно закинул упавшее одеяло на кровать и сам присел с краю. Наконец, собравшись с мыслями, Узумаки несмело затряс Саске. Спящий проснулся практически сразу же. Он резко поднялся, лихорадочно оглянул комнату, и, встретившись взглядом с Наруто, заплакал. Парень не боялся выглядеть слабым, он просто был счастлив, что все, что он видел до этого — не больше, чем кошмар, который уже прошел. Наруто легонько приобнял друга, тем самым пытаясь оказать некоторую поддержку. Он совершенно не ожидал, что тот обнимет его в ответ и стиснет так крепко, что захрустят ребра.       — Наруто… Ты жив, ты жив, Наруто!..       Саске плакал и улыбался, бормоча себе под нос всякие глупости. Узумаки успокаивающими движениями поглаживал его по голове и спине, будто бы подтверждая: «Да, я живой». Учиха уткнулся ему в плечо, и оно спустя несколько мгновений стало мокрым от слез. Во сне, в жутком кошмаре, они с Наруто бежали от чего-то страшного, и тот остался позади, жертвуя своей жизнью ради друга. Но Саске не мог продолжить бежать без Узумаки. Он стоял и смотрел, как нечто пожирает блондина, как хлещет кровь из оторванных конечностей и как корчится Наруто от боли. Когда невидимая сила настигала Учиху, он все еще стоял как вкопанный, принимая свою участь. Он злился на себя за трусость, осуждал за по-нелепому героическую смерть друга и чувствовал, что просто не сможет жить без Узумаки.       Как Саске был счастлив видеть перед собой друга, проснувшись, и как легко ему стало в его объятиях! Наруто, родной Наруто, такой теплый и вкусно пахнущий, бесконечно добродушный и понимающий… Он не спрашивал ничего у Саске, позволяя выплакаться в тишине, и Учиха был безумно ему благодарен. Рука Узумаки, большая грубая ладошка, казалась такой нежной и мягкой в тот момент слабости. Саске слышал громкое хаотичное биение собственного сердца, ощущал, как приливает кровь к щекам, как жар одурманивает голову. Он вспомнил, что уже чувствовал нечто похожее на концерте в Осаке, но кое-что изменилось: больше не было страшно за это зарождающееся странное чувство. Будто бы все встало на свои места. Учиха не чувствовал себя неловко, не думал о том, что его поведение кто-то может воспринять не так, не зацикливался на том, что, должно быть, то, что он испытывает — неправильно; он просто был счастлив.        Как он не мог понять раньше, насколько Наруто дорог ему?       Узумаки же в тот момент не думал совершенно ни о чем. Он просто хотел, чтобы его близкому стало легче, и молча ждал, когда тот успокоится. Заметив, что дыхание Учихи стабилизировалось, он хотел было разорвать объятия, но никак не мог. Саске никогда не представал таким беззащитным, таким зависимым от их с Узумаки дружбы. Это поразило Наруто. Он знал, что Саске дорожит им, но впервые смог сполна это почувствовать. Вечно грубый и задиристый, Учиха так редко показывал, как сильно он нуждается в Узумаки, но, как оказалось, черствый и волевой Саске тоже бывает слабым, особенно когда дело касается близких ему людей.       Спустя несколько минут в комнате возобновилась прежняя безмятежность. Саске улегся спать. Кошмары больше к нему не возвращались. Наруто еще лежал некоторое время смотря в потолок. Он потянулся к тумбочке за листком бумаги, почесал ручкой затылок и, хмыкнув, дописал несколько строк:       В далёком небе есть две безымянные звезды —       Они совсем как мы с тобой.       Чтобы тебя не сдул летний ветер,       Я никогда не отпущу твою крошечную руку, сжимающую мою.       Наруто отложил бумагу с ручкой в сторону, накрылся одеялом и, довольный, заснул. Саске, все же, еще чудил, но такие перемены в его настроении нравились Узумаки гораздо больше, чем-то, что было до этого, и он был бесконечно рад тому, что его друг больше не избегает его. Все будто бы вернулось на свои места… как в старые-добрые.