Его сердце звучит в соль-миноре

      — Ты не только быстро хмелеешь, но и совершенно не чувствуешь меры. Не нужно отправить тебя домой? Точно все в порядке?       Ли, обнимая унитаз, поднял большой палец вверх. Даже в таком случае он улыбался, сверкая белизной зубов.       Гаара выдохнул с легкой усмешкой. И как только этот парень может быть таким позитивным дураком?.. Он впервые встречает кого-то настолько к себе располагающего. Рядом с Ли любые проблемы становились чем-то невесомым и незначительным. Клавишник даже смог позабыть на время о том, что сейчас Хьюга, должно быть, в полную силу развлекается со своей новой подружкой, влюбленной в него по уши. «К черту тебя, родной. Веселись дальше. Мне тоже вполне неплохо», — так он выпроваживал из сознания любую мысль, связанную с Неджи.       — Может, воды?       Рок вяло мотает головой влево-вправо. Его спина подрагивает в напряжении, и Гаара понимает, что сейчас все начнется. Он подходит к страдающему и заботливым движением подбирает спускающиеся к лицу черные волосы наверх — спортсмен замирает, чувствуя случайные прикосновения шершавых пальцев к коже. Он только и успевает сказать оптимистично вымученное «спасибо» до того, как предаться очищению. Наверное, никто еще не испытывал такого же стыда, как прочувствовал Ли тогда. Его кумир, человек, на которого больше всего хотелось произвести впечатление, мягко придерживает его трясущуюся голову под сомнительную попсу, доносящуюся из танцевального зала, пока сам он возвращает все выпитое белому другу. Не такого завершения вечера он хотел, совсем не такого.       Гаара был не из робкого десятка: он видел в жизни многое, и его совершенно не смутила сложившаяся ситуация. Скорее, он по-человечески сочувствовал новоиспеченному товарищу. Тот оказался таким доброжелательным и интересным собеседником, что грех было оставить парнишку один на один с его проблемой.       — Гаара-кун, я навечно у тебя в долгу…       — Тебе лучше бы не разговаривать пока, Ли.       Возражений не последовало — только очередное извержение, вторящее ритму музыки.       Когда все закончилось, Гаара помог другу подняться, провел к умывальнику, положил одну руку парню на спину, призывая нагнуться к раковине, а другой начал обтирать водой красивое мужественное лицо, немного заливая страдальцу ворот рубашки — Ли только успевал жмуриться. «Гаара-кун! Мне нравится твой напор, но я могу справиться и сам», — пытался из приличия донести он до клавишника с улыбкой во все зубы, но тот его будто бы не слышал, увлеченный делом. Спортсмен вовсе и не был против: он концентрировался на невесомых прикосновениях ко лбу, щекам, подбородку и ойкал каждый раз, когда пальцы задевали потрескавшиеся губы.       Какое интересное ощущение…       — И все же, пора тебя отправить домой, — выдохнул Гаара, вытирая недовольное лицо бумажным полотенцем.       — Я в полном порядке, — приглушенно протестовал в это полотенце Ли. — Просто немножко укачивает. Гай-сенсей называл это вертолетами…       И снова фирменная улыбка.       Гаара нахмурился: «Что за балбес!» — усадил «пилота» на пол, прислонил его тяжелое тело к стене и сам уселся рядом, внимательно наблюдая.       — Что, все плывет?       — Ага.       — Найди точку опоры.       Ли на минуту выпрямился, задумавшись, и упал Гааре на колени.       — Это не опора, Ли.       — Зато теперь весь мой мир крутится вокруг тебя!       Гаара свел брови в недоумении. «Он, что, флиртует со мной? Ками, нет. Нет-нет-нет…» — пронеслась у него мыслишка. Ли, такой же нахмуренный, лежал с закрытыми глазами. Даже после умывания холодной водой он оставался краснее рака — непонятно, было ли виной именно выпитое. Клавишник неосознанно потянулся рукой к его лбу — горячий. «Рубашку так сильно залил», — с негодованием подметил он, расстегивая Року верхнюю пуговицу и ослабляя галстук, чтобы тому дышалось свободнее. На физиономии Рока материализовалась ухмылка.       — И что мне с тобой делать?       — Понять, — Ли заикнулся, — и простить.       — Так не пойдет, — смеясь, проронил уставший Гаара. — Оставайся здесь, я попрошу у кого-нибудь из взрослых таблетку.       Едва парень сделал несколько шагов в сторону двери, послышался неприятный металлический скрежет, слишком громкий хруст, глухой шлепок о кафель и по-детски непосредственное «ауч» — и все практически одновременно, сливаясь в пугающую какофонию. Гаара сразу же обернулся и даже чуть протрезвел, хладнокровно анализируя ситуацию: сорванная раковина, готовая вот-вот упасть, и тело Ли, растекшееся по полу лицом вниз… Наверняка он попытался подняться, но не удержал равновесие и оперся на мойку, которая просто пала под гнетом его хмельного авторитета.       — О Ками! — отходя от шока, подбежал музыкант к потерпевшему и сел перед ним на колени, осматривая. — Что болит? Показывай, быстро!       — А? Я ничего не чувствую, — отозвался Рок, не поднимая лица.       — Ли! Твоя рука!       Рок немного приподнялся и взглянул на нее полуприкрытыми глазами — вывих. Хотел было подвигать, но его попытка была прервана криком:       — Не смей трогать! Ты едешь в больницу. Немедленно.       Гаара был крайне серьезен.       — А что с раковиной?       — Да плевать на нее!       Моментально выпорхнуть из санузла не удалось: Ли едва стоял на ногах, а у Гаары не было сил тащить его на себе — тот был достаточно крупным парнем. Шли медленно, спортсмен обнимал здоровой рукой музыканта за шею, а тот поддерживал его за плечи, чтобы Рок ненароком не потерял опору. Вокалистка в зале пела что-то вдохновляющее, но Гаара так лихорадочно обдумывал план действий, что слова ее песни смешивались в кашу. Он аккуратно нажал на дверную ручку ногой, впуская в затемненную комнатушку раздражающий свет веселого застолья; сделал шаг вместе со своей на удивление притихшей ношей и снова остановился, как вкопанный.       Разве этот вечер мог сложиться еще хуже, чем уже есть?       Тен-тен смеется и тянет за галстук Неджи, доведенного до кондиции Ли, на очередной танец. Весь в ее розовой помаде, ото лба к шее.       «Ками, избавь меня от этого!»       Сломленный, он даже не смотрит в их сторону больше. Он не может раздуть скандал сейчас: не столько потому, что вокруг много людей — плевать, все и так подшофе — сколько потому, что есть дело важнее. Но он не скажет ничего и завтра. И послезавтра. И неизвестно, когда он что-либо скажет ударнику на этот счет. Если вообще скажет. Словами нельзя передать всю ту боль, ярость и досаду, которую Гаара испытывал в этот момент. В конечном итоге, он ревновал не без причины — хоть какая-то победа, пусть и такая неутешительная.       А ведь он до конца надеялся на лучшее.       — Ты проходишь мимо, не замечая, и этого достаточно: я ничего к тебе не чувствую теперь, * — задорно запевала вокалистка, и танцующие ей вторили. Гаара не вслушивался в текст, но это было и к лучшему: безобидная песенка точно бы его добила.       У парня не было времени раскисать и рефлексировать: на его плечах буквально повисла ответственность. К счастью, ему не пришлось долго искать помощи. Гай, пусть сам в стельку, утратив подопечного в поле зрения, забеспокоился, и, обнаружив снова в довольно неутешительном состоянии, пулей к нему подлетел. Вслед за ним поднялся и Какаши, поскольку Гаара выглядел довольно мрачно и у продюсера возникали определенные вопросы по этому поводу. Музыкант быстро ввел взрослых в курс дела, и Хатаке вызвал водителя. Спустя считанные минуты вся четверка удалилась с мероприятия.       Наруто, сидящий на полу в нескольких метрах от «странного густобрового дядьки», даже не заметил никакой суеты.       — И так я встретила Нагато, — заканчивала лишь один из множества долгих рассказов Конан, взбалтывая остатки вина в бокале.       — Я понятия не имел, что вы знаете друг друга так долго, — искренне восторгался гитарист. — Прямо как мы с Саске!       — Я удивлена, что он тебе ничего не рассказывал. Но, наверное, я понимаю, почему.       — Почему же?       — Есть вещи, о которых всегда будет больно говорить.       — Но, если о них не говорить, боль только будет накапливаться и уничтожать изнутри.       Конан разомкнула губы, готовясь сказать что-то в ответ, но на мгновение притихла, задумавшись.       — На деле все гораздо сложнее, чем в теории.       — Даже если это непросто, прошу, хватит держать все в себе, ттэбайо! Расскажи мне о Яхико, Конан.       Конан ненадолго показала свою тусклую улыбку. «Ты так похож на него, что иногда мне кажется, будто я говорю не с тобой, а с ним», — хотелось сказать ей, но она промолчала. А вокалистка продолжала тянуть свою бесконечную песню: «Когда я чувствую, что ты меня мучишь, я знаю: ты только беспокоишься обо мне».       — Хорошо, Наруто. Ты готов к истории длиной в мою жизнь?       — Ты еще спрашиваешь. Вперед, Конан!       Она опустошила свой бокал, и Узумаки повторно заполнил его до верха.       — Мы остановились на том, как мы с Нагато познакомились, так? Что ж, я не упомянула одну вещь: наша родина — один из неблагополучных районов Лондона. «Боже, храни королеву», Биг-Бен и пятичасовой чай — такое вам рассказывали в школе? Реальность редко соответствует описаниям из книжки, Наруто. Это была ужасная жизнь: в страхе, нищете и грязи. И вечный дождь. Ками, как я ненавижу дожди… — она тяжело вздохнула. — Наше детство пришлось на особенно тяжелое время: в округе орудовали преступные группировки. И одним вечером, вернувшись домой после школы, я обнаружила своих родителей мертвыми. Я была разбита. Задавалась только одним вопросом: почему? Сейчас я понимаю, что, наверное, это было сделано из национальных соображений: и мать, и отец были мигрантами. Но тогда это стало большим потрясением для меня. Та же участь постигла родителей и Нагато, и Яхико. Но Нагато досталось больше всех: кошмар произошел у него на глазах. Я не знаю, как он остался жив, но, когда мы с Яхико зашли за ним, двое преступников были убиты, а сам он лежал без сознания.       — Но как дядюшка с ними справился? Он же… Ну… Вряд ли был таким сильным в детстве? — скромно прервал повествование гитарист.       — Это до сих пор остается загадкой — Нагато не помнит сам, как смог им противостоять. Его семья нелегально хранила охотничье ружье, однако его не было при нем, когда мы вошли в дом. Но не будем останавливаться на мистике, Наруто. После того, как все это произошло, органы социальной защиты приехали за нами, и мы оказались в приюте, поскольку у нас не было ближайших родственников. Там тоже пришлось несладко: таких беспризорных детей мигрантов, как мы, было достаточно много. Ни еды, ни спальных мест не хватало…       — У меня есть друг, тоже росший в приюте, — вспомнил парень, — и вы вдвоем отмечаете, насколько там было тяжело. Именно поэтому Нагато оформил меня на попечение?       — Не знаю, Наруто. Мне кажется, это было больше его личное желание. Если бы этого не сделал Нагато, наверняка навстречу пошел бы Джирайя.       — Вот как… А как тогда вы все встретились с Джирайей? А потом оказались в Токио?       — Я как раз перехожу к этой части истории. Джирайя впервые встретился с нами, когда мы были еще совсем молоды. Он был в одном из своих длительных странствий по Европе. В своих путешествиях он посещал не только достопримечательности, облюбованные туристами, но полностью погружался в атмосферу городов, заглядывая в самые злачные места. Наш приют подходил к последней категории. Не знаю, правда, чем Джирайя был мотивирован, но именно его стремление познать мир свело нас. Он решил задержаться в Лондоне подольше, чтобы приглядеть за нами, и его остановка продлилась три года. Должно быть, он остался, потому что видел в нас потенциал: парни практиковали единоборства, а я… Я пела. И делала оригами. Знаешь эту легенду про девочку, которой нужно было сложить тясячу журавликов, чтобы выздороветь? Я же складывала цветы, чтобы как-то порадовать моих мальчиков.       — То есть, тот лотос?.. — с восхищением проронил гитарист.       — Да, это я его сделала.       — Круто-о-о! Научишь меня?       — А тебе уже неинтересно, что было дальше, Наруто?       — Я прошу ведь не прямо сейчас! — надулся он. — Пожалуйста, продолжай.       Конан засмеялась.       — Годы с ним были довольно радостными и пролетели совсем незаметно. Он многому нас научил. Только благодаря ему я и схватилась за карандаш, чтобы написать стихи, которые в будущем станут моими песнями. Ребята же сутками тренировались, чтобы стать по-настоящему сильными. Не только физически, но и ментально: Джирайя поделился с нами своей философией. Именно в ту пору Яхико заявил, что хочет противостоять дискриминации и создать человечное общество, свободное от криминальных авторитетов. Так возникли «Акацуки», которые должны были расправиться со злом и сохранить мир. Поначалу нас было только трое, но другие подростки в приюте поддержали нас, и детская организация начала разрастаться. Мы могли позволить себе заниматься только безобидными вещами — мелкими пакостями членам мафии, например. Это была лишь капля в море, но даже она грела наши сердца. Достигнув совершеннолетия и покинув приют, мы начали более серьезно подходить к мечте Яхико и предпринимать меры тяжелее. Чтобы стать узнаваемыми, мы стали носить косухи. На спинках я вышивала красные облака — символ пролитой крови наших родителей. Позже мы получили права на мотоциклы и стали косить под крутых ребят. Веселые были времена…       — Где вы взяли деньги на байки? Они ж дорогущие! — не мог не удержаться от комментариев Наруто.       — Поначалу арендовали. Я работала днями и ночами, срывая голос в барах, чтобы обеспечить наше существование. Только, веришь, мне совсем не было тяжело, поскольку я знала: мои мальчики нуждаются в поддержке. Мы шли к благородной цели, и парням необходимо было всецело быть ей отданными. Яхико стремился в политику, и его природная харизма играла на руку — вскоре о нашей организации заговорили СМИ, а сам он выиграл выборы в Советы. Он, правда, вряд ли бы самостоятельно этого достиг: Нагато был скромным серым кардиналом, направляющим его. Сам Нагато уже тогда увлекся пирсингом — я стала его первой клиенткой. Наша жизнь налаживалась, но…       — Но?       — Произошло то, что мы не могли предвидеть, — девушка замолчала, собираясь с мыслями. Узумаки понял, что сейчас будет раскрыто самое важное, то, что он с самого начала хотел услышать, и слегка вспотел от волнения. Конан, пригубив вино, продолжила: — Ночью я возвращалась на нашу съемную квартиру после работы в новом ресторане. Мне заплатили хорошие деньги, и я была так счастлива, что позволила себе повитать в облаках. Мое ослабленное внимание сделало меня легкой мишенью — в ту ночь я была похищена мафией. Мне оставалось только молиться на то, что парни не придут за мной: я была готова расстаться с жизнью, лишь бы не подвергать их опасности. Все дело в том, что, с усилением влияния «Акацуки» на городском уровне, наша идеология ставила беззаботное до того существование мафии под угрозу. Через меня они хотели выйти на Яхико, поскольку я была его возлюбленной. Это был хитрый бессердечный шантаж.       — …Что произошло дальше? — Наруто, примерно понимая, какой оборот приобретает история, уже был не таким радостно-пылким. Он видел, как тяжело Конан говорить обо всем этом — даже не представлял, через что ей пришлось пройти. Какой же сильной девушкой она стала в его глазах!       — Они пришли меня вызволять, разумеется, — вздохнула певица. — Спустя сутки они нашли подвал, в котором меня держали, и, перестреляв охрану тем самым охотничьим ружьем, сбежали вместе со мной. Мафия этого так просто не оставила — за нами отправилась погоня. Мы ехали, сами не зная, куда, лишь бы оторваться от них. Вызвать полицию не было лучшим вариантом: мы ведь тоже стали преступниками и поплатились бы за свои действия. Поэтому мы гнали на мотоциклах по размытой проливным дождем дороге. Ехали без шлемов, и ветер хлестал в лица. Затем по нам открыли огонь, и приходилось петлять, да так, чтобы не укатиться при этом в кювет. Я пыталась отстреливаться, но ружье было бесполезным в сложившихся обстоятельствах. Пришлось нервно думать, как остаться в живых, но во всех исходах пришлось бы кем-то из нас пожертвовать. Я хотела пойти на этот шаг, но они мне не позволили. Мне кажется, Яхико все решил для себя уже тогда, когда усадил меня за спиной Нагато, а не за своей. Вдалеке по встречной полосе двигалась фура. «Конан, поезжайте вперед, живо!» — скомандовал он, и по его глазам я поняла, что он задумал. Мы пытались спорить с ним, отговаривать, предлагать другие варианты, но он был непреклонен. «Вы должны жить, неважно, какой ценой, ведь вы — спасение этого мира. Я верю в вас. Поверьте и в меня», — последнее, что мы слышали от него, прожимая газ. Яхико показал большой палец вверх и остался позади. Когда фура проехала мимо нас, я поняла: это конец для него.       Слеза покатилась по ее бледной щеке. Она ласково смахнула ее и говорила все тише и тише, будто бы боясь кого-то спугнуть. Наруто, поглощенный повествованием, сам готов был расплакаться, видя, как переменилось лицо девушки.       — Я видела, как он, разгоняясь, перестроился на встречную полосу, и водителю фуры пришлось тоже свернуть на встречку, чтобы избежать ДТП. Мафия же не успела среагировать вовремя. Столкновение, которого пытался добиться Яхико, состоялось. Его план был практически идеален, и он сам мог бы еще успеть нас нагнать, но не учел лишь одно: фура везла сжиженный газ. Взрывной волной Яхико был отброшен за пределы дороги и разбился. Мы вернулись за тем, что от него осталось, к утру сколотили гроб и похоронили. Скромно, без почестей. Что делать дальше, мы не знали. С организацией, с мафией, с нашими жизнями… Именно тогда судьба снова свела нас с Джирайей. Спустя несколько недель скорби воспитатель приюта позвонил, чтобы сказать, что нам пришло письмо — мы мигом отправились в место, которое не так давно называли домом, ведь знали, что только Джирайя мог о нас помнить. Он писал о том, что занялся преподаванием в университете, и его выдающийся ученик собирался жениться на рыжей студентке по обмену из Ирландии, Кушине Узумаки. Джирайя был убежден: в жилах Нагато и Кушины течет одна кровь. Он выслал нам свой адрес и деньги на билеты. Нагато сразу решился полететь в Японию, а мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, ведь он был единственным, кто у меня остался. Конечно, нас терзали сомнения, ведь мы оставляли могилу Яхико без присмотра, но мы не думали, что задержимся на новом месте надолго.       — А в итоге вы остались здесь навсегда.       — Верно, Наруто.       Он без слов сел ближе к ней и крепко обнял в благодарность за пролитый свет на тяжелую судьбу дяди. Конан беззвучно плакала в его руках. После случившегося она не позволяла себе быть эмоциональной: нужно было оставаться сильной для Нагато. Наверное, было ошибочным считать, что спокойствие мертвеца сможет помочь избавиться от воспоминаний — она поняла это, почувствовав тепло младшего Узумаки. После исповеди на душе стало легко-легко, будто после беседы с психотерапевтом.       — А что случилось с «Акацуки»? — осторожно допытывался гитарист, мягко проводя рукой по изысканной женской спине.       — «Акацуки» в Лондоне после пропажи лидера не признавали никого нового и были распущены, но в Токио возродились моими силами, — тихо отвечала Конан, расслабляясь. — Воля Яхико должна жить, и мы продолжаем бороться с криминальными авторитетами, стараясь создать мир без насилия. Некоторые члены нашей организации сами являются бывшими преступниками, вставшими на путь исправления. В силу нашего устрашающего имиджа, многие ошибочно считают нас такой же криминальной группировкой, с которыми мы боремся, но мы не собираемся от него отказываться: кровавое облако останется таковым, пока мы с Нагато живы. Что касается нашей деятельности, мы стали рациональнее. Мы сотрудничаем с полицией и органами городского самоуправления, занимаемся благотворительностью и устраиваем мото-фесты.       — О, мне кажется, я видел один фест, когда еще учился в школе. Это тот, где случайным прохожим вручаются «цветы надежды»?       — Да, моя небольшая самодеятельность, — девушка засмеялась, отпрянув. — Ты хотел, чтобы я научила тебя, я ведь не ошибаюсь?       — Конечно, ттэбайо! — он мигом метнулся к столу за салфетками. — Только что-то попроще, пожалуйста.       — Хорошо. Сначала согни на треть и оберни вокруг двух пальцев — это будущий бутон…       — Конан, есть еще один вопрос, который я хотел бы обсудить, но я не уверен, стоит ли.       — Ты всегда можешь попробовать, — она полностью увлеклась делом. — Так, отлично, теперь нужно сжать основание бутона и закрутить оставшуюся салфетку в стебель, не забыв оставить часть на листик…       — Что у вас с дядюшкой?       Она взглянула на паренька с прежней тоской.       — Отношения у взрослых всегда складываются довольно сложные. А у тебя листик не в ту сторону выгибается.       — Ничего, сейчас поправлю, — воодушевленно заявил он и так перестарался, что сделал в салфетке дырку. Конан прыснула от смеха, и парень, тяжело вздохнув, взял новую и стал пробовать еще раз. — Можешь попытаться объяснить про все эти любовные дела простым языком, чтобы такой дурак, как я, смог понять?       Гитарист не без корысти улыбнулся во все двадцать восемь, и девушка не могла не ответить на его настойчивость:       — Когда ты знаешь кого-то очень-очень давно, то боишься заступить за черту и потерять все то, что было между вами. Невинное чувство непредсказуемо: никогда не знаешь, на сколько его хватит и чем оно обернется. И, когда ты предстаешь перед выбором, тебе приходится тщательно все обдумать. Понимаешь?       — Наверное, не совсем.       Певица насупилась на мгновение, не зная, как разжевать проще, но спустя некоторое время нашла выход:       — У тебя есть человек, что особенно тебе дорог, Наруто?       Узумаки отвлекся от формирования бутона и уставился куда-то сквозь собеседницу. Его опьяненное сознание запустило лихорадочный мыслительный процесс. Разумеется, такой человек был, только был ли он дорог в том смысле, о котором говорила Конан? А черт его знает. Это дела не меняет: дорог он был невероятно. Неизвестно, кем стал бы Наруто, если бы не повстречал Саске. Учиха всегда задавал направляющий вектор, вытягивал из проблем, наставлял и мотивировал тянуться к нему и, тем самым, становиться сильнее. Они дополняли друг друга, как Инь и Янь, и не было на планете другого такого человека, способного во всем понять Наруто, как Саске, как и не было более подходящего, чем Узумаки, друга для Учихи. И, без сомнения, Наруто безумно его ценил и по-своему любил.       — Да, такой человек у меня есть, — опомнился гитарист, формируя у своего цветка стебель.       — Если бы у него возникли чувства к тебе, ты бы пошел ему навстречу?       Наруто закрутил стебель так сильно, что порвал, и пришлось опять начать сначала.       «Чувства у Саске… Ко мне? — рассуждал он. — Странно. Сложно. Невозможно! Мы ведь оба парни, ттэбайо, вряд ли бы из этого вышло что-то путевое. С другой стороны, мы столько времени провели бок о бок… Действительно, как бы я поступил?».       — Ты бы видел свою хмурую мордашку сейчас, — девушка потрепала паренька по голове, улыбаясь. — Как ты сам убедился, это все довольно сложно. Гораздо сложнее, чем оригами.       — Я всерьез не знаю, что бы я предпринял.       — Как не знаю и я, — вздохнула певица. — Это только лишь вопрос времени. Давай лучше сконцентрируемся на розе в твоей руке. Она почти ожила, нужно только доработать бутон.       Наруто уже и не вслушивался в то, что говорила девушка: пальцы делали все сами.       — Видишь уголок? Аккуратно возьмись за него, чтобы не помять, и закрути внутрь. Да, вот так. У тебя отлично получается!       Узумаки мрачно посмотрел на готовую розу в своей руке.       «Что бы я делал с тобой, Саске?..».       Он отблагодарил Конан, влил в себя полбутылки виски, которую нашел под столом, и в неопределенном направлении отправился искать единственного человека, который мог бы помочь дать ответ на этот вопрос.       Прошло уже достаточно много времени с начала мероприятия. Кто-то все еще зажигал под ритмы безумной музыки, кто-то лежал в отключке прямо на полу неподалеку. Кто-то кричал, метая бокалы и тарелки, кто-то долго и страстно целовался по-французски. «Ты свет очей моих», — из одного угла, из другого — «Убирайся с глаз долой!». Пятна пролитых вин, лужи рвоты, капли крови. Задранные юбки, разбитые пепельницы, сорванные гардины. Не так Наруто себе представлял важные светские мероприятия, и потому тошно было от всего этого зрелища.       Он вышел за дверь. Воздух после грозы был чертовски приятным — гитарист с наслаждением вдохнул его полной грудью. Черное звездное небо понемногу начинало светлеть, а глаза — слипаться. Все эти разговоры порядком вымотали Наруто. «Сейчас бы присесть и покемарить недолго, — мечтал он, — но сперва нужно вернуться и в этом аду найти…»       Саске.       Парень выжидающе смотрел на Наруто, ожидая, когда будет замечен. Встретившись с ним взглядом, почувствовал себя обезоруженным, но, превозмогая это ощущение, сохранял долгий зрительный контакт, из-за которого даже Узумаки стало немного неловко. Учиха побаивался этой встречи на пьяную голову — лучше за все это время ему не стало — но если уже друг смог его найти, то никак не отвертеться. И он принимал этот вызов с привычно накатывающим жаром.       Наруто уселся рядом и молчал. От него разило потом, алкоголем и сладкими женскими духами — гремучая смесь сразу ударила в нос, но Саске, вместо того, чтобы противиться, позволил себе ненароком прижаться к крепкому плечу, прикрывая глаза. Узумаки был теплым, как печка, а Учиха немного замерз, пробыв столько времени снаружи. Так и сидели: плечо к плечу, колено к колену. Тишина, прерываемая только Его шумным дыханием.       Безмятежность.       «Уснул, что ли?..» — возникла первая мысль у Саске, когда дыхание «печки» под боком стало редким и равномерным. Он приоткрыл глаза, чтобы убедиться. Наруто действительно спал, смешно разинув рот по старой привычке. О, Учиха помнил это умиротворенное выражение еще с младших классов, когда Ирука-сенсей вел японский первым уроком. Гитарист, в отличие от сенсея, всегда давал другу шанс отоспаться. Так и теперь, просто сидел рядом, отмечая снова и снова красоту этого загорелого лица, пока имел возможность. Иногда он думал, что томился от любви все эти годы, но до настоящего времени не было причин, из-за которых стоило бы волноваться на этот счет. Часто он думал о том, как сильно хочет проводить с Наруто каждую секунду своей жизни и войти в историю как самый успешный дуэт. А о том, что станет, если соавтор прознает о его чувствах, он думал всегда. Будет ли он ему противиться? Начнет ли избегать? Станет ли ненавидеть? Группа рухнет, едва зародившись, если все раскроется. Отношения между музыкантами и так стали довольно натянутыми.       «Что же мне делать с собой, Наруто?..»       Он даже не подозревал, что Узумаки задавался тем же вопросом несколько мгновений тому назад.       Несмотря на все логические доводы, которые Саске сам себе приводил, несмотря на множественные призывы быть осторожнее после слов Орочимару, добравшихся уже, казалось, до самых далеких уголков сознания, алкоголь и эйфория от лицезрения объекта воздыхания делали свое дело. Все эти годы Саске мог только смотреть на эти мимические морщины, светлые ресницы и неидеальный нос — теперь он хотел прикоснуться, почувствовать под пальцами кожу, узнать, какая она: мягкая, гладкая, или, может быть, шершавая? Он несмело протянул руку навстречу ничего не подозревающему лицу. Долго не мог решиться, удерживая ее в нескольких сантиметрах, и вздрогнул, почувствовав размеренное дыхание собственной кистью.       «Как странно…».       Он робко обхватил ладонью щеку и подбородок спящего, легонько провел пальцами по коже к ушам и обратно, прислушиваясь к своим ощущениям.       «Какая сухая… Конечно, он же так однообразно ест».       Чувствовать эту кожу под своей ладонью, однако, было чем-то невероятным. Учиха подключил другую руку, и все лицо друга оказалось в его власти. Он аккуратно изучал его, боясь нарушить сон, и передвигал свои мозолистые пальцы легкими, почти невесомыми движениями. Широкий лоб, виски, веки, синяки под глазами, шрамы на щеках…       Губы.       Саске с замиранием сердца проскользил по ним — мягкие и влажные. «Что, если я… — появилось было мысль, но тут же была отброшена: — Ками, нет. О чем это я только думаю…». Удержаться от порыва прикоснуться собственными губами к Наруто он, однако, не смог. «В лоб. Да. Я поцелую его в лоб, и он точно ничего не почувствует», — предполагал он с наивностью влюбленной школьницы, метя в цель и пытаясь при этом хоть немного умерить бешеный стук в груди. Достигнув желаемого и улыбнувшись проделанной шалости, он был пойман с поличным:       — А? Теме, что это ты делаешь, даттэбайо…       Учиха отпрянул, как ошпаренный.       — Похоже, у тебя температура, Наруто. Хотел удостовериться.       — Вот как… — тот дерзко уставился на соавтора, вскинув брови. — Ты тоже весь красный. Дай проверить.       Едва Учиха успел что-либо возразить, как его друг, неуверенно становясь на колени, одной рукой ухватился за его плечо, а другой приподнял надоедливую челку. Саске, застыв, позволил себе принять этот поцелуй — он произошел так стремительно, что гитарист едва ли смог его уловить, но шок и трепет в животе остались надолго.       — Видимо, я тебя заразил, — Наруто засмеялся, взлохмачивая волосы друга и притягивая его к себе в крепкое-крепкое объятие со спины. «Черт бы тебя побрал!» — мысленно запаниковал Учиха, смиряясь с участью в блаженстве растечься в сильных руках, но перед этим решив для конспирации выразить протест:       — Пусти, усуратонкачи!       — Тц, — Узумаки шутливо стукнул друга по голове, — можешь перестать быть засранцем хоть на несколько минут? Я тут думать пытаюсь.       — Ты и думать? Насмешил, добе.       Наруто нахмурился.       — Ауч! За что? — в этот раз удар вышел посильнее.       — Я так выражаю свою любовь. Кстати, — парень потянулся во внутренний карман пиджака. — Держи. Немного помятая, как и ты сейчас.       Саске обхватил сложенную из салфетки розу за стебель и с недоверием уставился на соавтора.       — Это что у тебя за приколы такие?       — Попытка впечатлить близкого человека моим оригами-но-дзюцу! Помнишь, как сюрикенами в детстве кидались?.. Я теперь самый настоящий шиноби со своей техникой, ттэбайо!       — Вау, Наруто, не знал, что ты считаешь меня близким.       — Ну мы же сидим близко, поэтому логично, что близкий!       Наруто ущипнул друга за щеку, а тот прыснул от смеха в ответ:       — Иногда забываю, что ты полный идиот.       — Я умный на самом деле, просто прикидываюсь, чтобы не ранить твое эго.       — Нет, ты самый обыкновенный придурок-полудурок.       — Звучишь прямо как девочка-цундере.       — Всяко лучше, чем быть тупым, как пробка.       — Уверен, Саске-тя-я-я-н? — Учиха вспыхнул от смущения и гнева, услышав некорректное обращение, но это только и было нужно Наруто, чтобы еще немного поглумиться: — О, Саске-тян, у тебя личико снова красное. Я тебе так нравлюсь?       — Ты мне вообще не нравишься, — заикаясь и заливаясь краской протараторил гитарист. Диалог вышел на скользкую дорожку, и нужно было как-то съезжать с темы, но Учиха только сильнее себя закапывал, а Узумаки слишком любил подтрунивать над другом, чтобы отказать себе в удовольствии без задней мысли делать это снова и снова:       — Но розочку-то ты принял…       — Да подавись ей! — сложенная салфетка была запихнута белобрысому за шиворот.       — Не нужно так стесняться, Саске-тян. Я ведь всю душу в нее вложил. Прекращай буянить и иди на ручки.       — Готовься порезаться о костлявую задницу, что будет восседать на твоих коленках, — намеренно брюзгливым тоном выпалил гитарист, со счастливой ухмылкой реагируя на провокацию: когда же еще ему выпадет такой шанс? Казалось, сам Наруто не ожидал, что сможет взять друга «на слабо». Шутки зашли довольно далеко, и неизвестно, что дальше принесет эта беседа, но оба были заинтригованы. Когда Саске действительно спустя несколько неловких маневров уселся боком на протянутых вперед ногах соавтора, тот только ехидно хмыкнул:       — Так я совершенно не чувствую твою задницу, чтобы сделать о ней какие-то выводы.       — Это уже твои проблемы.       — А вот и нет.       Наруто развернул Саске к себе лицом, притянул ближе и, как паук, обвил лапами торс, скрытый плотной рубахой, утыкаясь носом куда-то в воротник. Учиха был растерян, сознавая свое беззащитное положение и тот факт, что заигрался и совершенно не понимает и не может предсказать действия друга. Паника усилилась, когда начали затекать ноги, и пришлось расставить их по обе стороны от Узумаки: это сыграло тому на руку, и он сильнее прижал соавтора к себе. Молясь, чтобы это не продлилось долго, Саске, чрезвычайно сконфуженный, решил обнять Наруто за шею в ответ — руки девать все равно было некуда, а отпускать Саске из этой железной хватки явно никто не собирался.       — Мисс, которая помогла мне сложить эту розу, — непривычно мягко начал Узумаки, — заставила меня хорошо так задуматься о тебе.       — Что ты имеешь в виду? — отозвался Учиха, закрывая глаза, только чтобы не пересекаться с другом взглядом.       — Помнишь наш давний разговор? Про тональность… Мне кажется, я знаю ответ на твой вопрос, — Саске настороженно продолжал слушать, стараясь не ерзать и не подавать никаких признаков жизни. Наруто, ожидая хоть какой-то ответной реакции, вздохнул молчанию и пустился в рассуждения: — Я не могу сказать, в какой тональности звучала бы моя жизнь, будь она песней, но я уверен, что твоя жизнь, Саске, это соль-минор**.       В ответ — тишина.       — Даже не спросишь, почему я так решил?       — Почему же? — отозвался подрагивающий от смущения Учиха, готовый в любую минуту отбросить коньки: только недавно понял, что сидит аккурат на хозяйстве своего друга. Усугубляли ситуацию и сильные руки Наруто, которым мало было стиснуть тело, так нужно было еще и побродить по нему. Гитарист чувствовал, как пальцы поглаживающими движениями скользят по его ребрам, щекоча, и сам не заметил, как участилось собственное дыхание.       — Минорные тональности не всем по нраву. Многие считают, что они проникнуты излишним драматизмом и мраком, но я чувствую в них силу и величественную красоту, которая просто не всем по зубам. А соль — нота, до которой мне не дотянуться, сколько бы я ни распевался. Но…       — Но?       — Однажды я сорву глотку и вытяну ее.       Саске вопросительно уставился на соавтора: выглядел тот довольным и самоуверенным. Будто бы ждал похвалы за свою глубокую метафору. Учиха действительно не ожидал подобных сладких речей: в какой-то мере было приятно слышать такие слова от друга. И этот вопрос… Только такой идиот, как Он, мог запомнить что-то настолько незначительное. Знать бы еще, что он действительно имел в виду, говоря обо всем этом. Гитарист бессознательно улыбнулся и прижался к другу сильнее, выражая благодарность.       — Знаешь… — Наруто внезапно стал говорить потише и чуть ли не в ухо, и Саске вздрогнул, но не оттолкнул парня. Была определенная прелесть в сложившейся ситуации: неожиданная непредсказуемость со стороны соавтора заставляла Учиху трепетать. Страх раскрыться, смешиваясь с сексуальным напряжением, порождал небывалого уровня азарт. И гитарист слушал пьяные бредни, затаив дыхание. — Я ведь по чесноку про красоту сказал. Теме-е-е, ты видел себя в зеркало вообще? Ты же сам Господь Бог! Как там его… Аполлон, что ли…       — Ты пьян, усуратонкачи, — поток комплиментов действовал на гитариста самым положительным образом, делая его все мягче, покладистее и мечтательнее. Он хотел было бы и отлипнуть от друга, зарыться в землю и никогда больше не смотреть ему в глаза, но слишком уж было приятно слышать подобные слова. Мужчины скупы на лесть, поэтому лесть, прозвучавшая из их уст, как ничто другое тешит самолюбие. И в объятиях так тепло и спокойно, и чужие руки, кажется, там, где им и нужно быть все эти годы… «Вот, значит, что чувствуешь, когда тебя любят, — позволил себе ненадолго обмануться парень. — Да, Наруто, скажи еще что-нибудь».       — Нет, даже не Аполлон… — Наруто и не слышал, что там ему промычал собеседник, да и тон его из интимного вернулся в свое обычное состояние. — Афродита, во! Будь я крестным-извращенцем, я бы не о каких-то левых девках книжки писал, а о тебе. И стихи все тебе бы посвятил. Хотя, погоди: я и так это делаю…       — Добе, затыкайся уже, — Саске начинало беспокоить затянувшееся лирическое отступление, а Наруто как преисполнился в своем сознании, так, похоже, и не планировал смолкать, игнорируя все предостережения товарища и снова переходя на шепот:       — И задница у тебя совсем не костлявая, а очень даже мягонькая.       Хлопком крупная ладошка легла на упомянутые булки в подтверждение сказанному и вцепилась в ткань дорогих брюк так же неистово, как голодный пес впивается зубами в кусок свежего мяса. Саске издал непонятный для себя сдавленный вскрик и вспыхнул как никогда ранее. Он был возбужден, сконфужен и, что более важно, напуган. Наруто никогда не вел себя так развязно. Даже если все это только привычные подколки, они не имели никакого оправдания и предпосылок. Сработала защитная реакция:       — Ты за какого пидора меня держишь? — он резко оттолкнул друга, всеми силами пытаясь освободиться от заключения в его объятиях.       — Я просто говорю очевидное.       — Пошел к черту!       Саске рывком поднялся и был готов тут же сорваться с места и найти неприметный уголок, чтобы в полном одиночестве встретить утро, но, споткнувшись о ноги Наруто, не удержал равновесия и приземлился аккурат на друга, придавив его.       — Черт сам ко мне пришел, и я его не отпущу, — Узумаки улыбнулся, прижимая друга к сердцу и поглаживая по голове.       — Руки убрал.       Несмотря на возмущенный тон, просьба не была выполнена. Спокойствие соавтора раздражало. Учиха судорожно соображал, что ему предпринять, чтобы защитить свои секреты, но был настолько взволнован, что сперва не мог даже сдвинуться с места. Собственное тело показалось ему чрезвычайно тяжелым, будто бы все переживания стали материальными и беспощадно давили на спину. Гитарист чертыхался в попытках подняться и преодолеть мертвую хватку товарища, но тщетно: оказался прижат к нему лишь сильнее. Мандраж возрастал с пониманием: собственная физиология больше не союзница. Кровь медленно, но уверенно приливала вниз, и, почувствовав это, Саске чуть ли не взвыл от негодования. Ситуация опьяняла. Истинные желания шли в разрез с правильными решениями, но сохранить дружбу было важнее, поэтому стоило бы побыстрее умотать ноги, пока все это не стало еще более неловким, а «радость» более явной.       — Саске, ты все время бежишь от меня. Хватит. Давай поговорим. Я не пытался тебя оскорбить, я, наоборот, комплимент сделал, ттэбайо.       — Плевать. Слезь с меня.       — Так-то это ты на мне лежишь, Саске-тян.       И тут Наруто прилетела отрезвляющая пощечина. Не слишком сильная, но достаточно неприятная, чтобы понять настроение Саске. Тот вскочил, как ужаленный, растерянно взглянул на Узумаки и хотел было сказать что-то, но промолчал и удалился, оставляя белобрысого наедине со своими мыслями. «Что ж, эксперимент прошел успешно, — хватаясь за пылающую щеку, подметил для себя брошенный в одиночестве музыкант. — Без сомнения, у него не может быть чувств ко мне, значит, мне не стоит волноваться, думая, что бы я предпринял». Он раскинул руки и ноги, как морская звезда, бездумно устремил взгляд вверх, прислушиваясь к своему дыханию, и, сам от себя не ожидая, со всей силы треснул себя по лбу:       «Какой я все-таки болван».       Саске несся сломя голову — так ему казалось. На самом деле он еле волочил ноги. Не по причине того, что был пьян; скорее, пребывал во фрустрации из-за случившегося.       Стыд и страх. Стыд и страх. И желание спрятаться.       Парень перехватил дыхание, закрывая за собой дверь санузла и ныряя в ближайшую кабинку — лишние глаза не нужны. Усевшись буквой «зю» на крышке унитаза, оперевшись руками на колени и схватившись за голову, он чувствовал себя низшим существом, недостойным существования. Разве можно было ухудшить положение и снова уйти от стадии принятия себя к словам «я ничтожество»? Оказывается, да. Наруто — корень всех проблем. И радость, и горечь, и похоть, и гнев — безумный микс, от которого начинает воротить.       Коробка конфет для диабетика. Очень хочется, но нельзя: убьет.       Была даже какая-то злоба и обида. Это не был Узумаки — это была пародия на него. Чего он добивался? Саске дрожал, предположив, что где-то прокололся, и из-за этого над его чувствами решили посмеяться. Но разве он хоть раз проявил неосторожность? Неужели Наруто действительно может читать его, как открытую книгу? Можно ли списать его поведение на количество выпитого? Отчасти Учиха хотел надеяться, что, проснувшись утром, друг ничего из этого не вспомнит: так было бы проще для них обоих. Он и сам хотел бы забыть.       Саске не позволит к себе подобного отношения больше. Саске не разрешит себе обмануться снова. Но, как бы он ни хотел держать все под контролем, это не представлялось возможным, и пульсирующая боль «внизу» была ярчайшим доказательством. Парень расстегнул ремень и ширинку, но не стремился прикасаться к себе. Он смотрел на выпирающее доказательство своего влечения и с шумом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Единственным вопросом, интересовавшим его в тот момент, был: «Почему?». Почему он, заслуженно ударив своего друга, жалеет об этом? Почему он продолжает чувствовать вожделение, когда так рассержен? И почему он снова бежит, поджав хвост, при малейшей возможности раскрытия?       Даже если это был плохой розыгрыш, как далеко он мог зайти?       Саске запустил руку в белье и прикусил губу, готовясь снимать нервное напряжение, скопившееся за этот долгий вечер. Как хорошо, что он подошел к концу…       Кто-то вошел, с хлопком закрывая дверь.       …Нет, этот вечер никогда не закончится.       — Я не могу понять, — женский недовольный высокий голос. И совершенно незнакомый. — В чем твоя проблема? Я вожусь с тобой весь вечер, но не получаю никакой отдачи. Если мое общество тебе неприятно, то лучше бы ты сказал, как есть. О чем ты думаешь все это время? Все, что я могу из тебя вытянуть, — легкая ухмылка. Даже сейчас, чему ты улыбаешься? Не надо мной ли смеешься?       — Одна из раковин, похоже, приказала долго жить.       «Неджи?.. Только не говорите, что я сейчас стану свидетелем его любовной драмы, с меня довольно на сегодня», — с горечью подумал Учиха, решая игнорировать чужие выяснения отношений, концентрируясь на своей проблеме физиологии, но эта девушка была довольно громкой и эмоциональной, чтобы так легко пропускать ее слова мимо ушей. Своей манерой она напоминала одну не менее неприятную розововолосую журналистку. При воспоминании о ней Саске перекосило и даже настрой на продолжение грязного дельца испарился. «Ками, от женщин одни проблемы…»       — Серьезно? Это все, что волнует тебя сейчас?       — Последние несколько часов я нигде не видел друга. Видимо, он настолько разочаровался во мне, что ушел.       — Тогда почему ты проводил время со мной, а не с ним?       — Мне хотелось узнать, что ты за человек! И я чувствовал себя виноватым. Платье, знаешь…       — Черт с ним, с платьем. Рядом с тобой находится привлекательная девушка, а ты даже не пытаешься ответить на флирт и ездишь по ушам этим Гаарой. А с какой ненавистью он прожигал меня взглядом! Что со мной не так, ребята?       — В этом и проблема! Ты привлекательная девушка, а он очень ревнивый…       — Разве хорошие друзья указывают, с кем можно общаться, а с кем — нет? Он не имеет права так сильно злиться. Ты ведь не принадлежишь ему.       — Честно сказать, с последним пунктом не могу согласиться…       — О Ками!       «Эти разборки оказались интереснее, чем я думал», — Саске сидел довольно тихо, подмяв под себя ноги: вряд ли ребята были бы рады свидетелю, поэтому не стоит оставлять им ни единого шанса на его обнаружение.       — Хорошо, Неджи. Послушай меня внимательно. Я искренне признаюсь: я думала о тебе исключительно в романтическом плане с первой нашей встречи — я думаю, ты сам это видел и чувствовал. Но сейчас я понимаю, что не могу конкурировать с твоим другом. Я не хочу представлять, насколько вы близки, хотя часть меня сознает это довольно ясно. Достаточно просто в течение вечера уловить твой страдающий взгляд, ищущий Гаару.       — Это правда настолько очевидно?       — Да, Неджи. Тебе совершенно нельзя пить, потому что болтаешь ты многовато. К счастью, твоим собеседником сегодня была я. Твоя неосторожность может погубить тебя.       — И правда.       — Ладно, о чем это я… Веришь, я не люблю влезать в чужие отношения и понимаю, что это вовсе не мое дело, но твои заявления мне очень не нравятся. Как долго это продолжается? Как тебя может устраивать такое положение вещей?       Неджи молчал. Девушка выдержала паузу, и, понимая, что ответа не последует, глубоко вздохнула:       — Ты очень любишь его, верно?       — Верно, — последовал ответ с ноткой тоски в голосе.       А Саске и не знал, что думать. Оказывается, он не один такой. Оказывается, можно выходить из шкафа, обретая взаимность. И его страшила мысль о том, что нечто подобное случилось с Хьюгой, взрощенным в самых настоящих ежовых рукавицах, о которых Учихе даже не снилось. У ударника хватило смелости принять себя, хватило мужества отбросить тяготы семейных ценностей, хватило смекалки и терпения, чтобы скрыть все от окружающих. Его действия рождали в Саске восхищение, однако нутро наперекор кричало, изнывая: «Отвратительно. Ты просто отвратителен».       Саске понимал, выпроваживая эти мысли из сознания: единственный, кто отвратителен, — это он сам. Потому что Хьюга смог, а он — нет. Потому что Хьюга попытал удачу, а он — нет. И, даже если отношения могли приносить тому боль, он был любим, он был живым. Он стал сильнее. И Саске тоже жаждал этой силы, но все, что он делал — только бежал, бежал прочь от своей главной проблемы, пока кто-то другой шел ей навстречу с распростертыми объятиями.       Может, Наруто в самом деле прав, и настало время переступить через себя и поговорить.       — Неджи... Держись крепче за того, кого любишь, и не позволяй ему сердиться из-за меня больше. Друзья?       — Друзья.       — Хвала небесам… — умиротворенно выдохнула девушка. — Теперь, когда мы все решили, хочешь пойти отметить это?       — Сочту за честь.       «Мне тоже здесь нечего делать больше. Может, еще остались какие-то коктейли…», — с такими мыслями Учиха покинул санузел вслед за удалившимися музыкантами.       Наручные часы показывали пять двадцать утра. Саске сощурился от солнечных лучей, пробивающихся через огромное окно зала: светало. Это означало, что день, наконец, закончен. Гитарист вздохнул с облегчением.

***

      — Наруто, ты в порядке?       Хатаке вернулся настолько быстро, насколько смог, но, как и всегда, с опозданием. Фронтмен, в полном одиночестве лежащий на террасе с абсолютно потерянным выражением лица, не мог не вызывать беспокойства.       — Нет, Какаши-сан. Я не в порядке, ттэбайо…       — Вставай, Наруто. Вам всем давно пора домой.       Мужчина провел гитариста до автомобиля и аккуратно усадил, удивляясь тому, что Узумаки ни разу не возмутился. Это было так на него непохоже, что пугало. Оставив измученного парня под присмотр водителя, горе-продюсер отправился за остальными тремя. Он уже предвкушал, в каком состоянии найдет их, и ему было очень неудобно, ведь это он не справился со своей задачей и не проследил за тем, чтобы все прошло без инцидентов. «Бедные дети… Налакались», — Хатаке не церемонясь вытягивал спящего Саске за ногу из-под стола. Однако Учиха не спал, и его заплаканные глаза приводили мужчину в полное недоумение. Саске, как и Наруто, был поразительно покорным и даже позволил перекинуть себя через плечо: сам он идти был явно не в состоянии. «Что за чертовщина с этими двумя…» — только и мог задаваться вопросом продюсер.       С ритм-секцией дела обстояли лучше. Неджи и Киба довольно умиротворенно спали рядышком, сидя на полу, а с двух сторон к ним прильнули Хината и незнакомая Какаши, но довольно красивая девушка. Обе они лишь отдыхали с закрытыми глазами, обнимая любимых и будто охраняя их сон. Как матери, проводящие ночь у постели больного дитя. Увидев Какаши, Хината мягко погладила Кибу по голове, пытаясь разбудить — ее примеру последовала и Тен-тен. Проснулись парни невероятно недовольными, но обрадовались факту, что скоро будут дома в уютных постелях. Мужская компания проследовала к машине, и Хината, откланявшись новой знакомой, ушла за музыкантами: нет смысла оставаться, если появилась возможность уехать вместе с братом, не дожидаясь менеджера или секретаря. Тен-тен вышла на террасу и махала всем четверым вслед, пока лимузин не скрылся в лабиринте токийских улиц.       «Великая токийская попойка — так этот вечер именуют в знающих кругах, верно, Цунаде-сама? Теперь с полной уверенностью могу сказать, что он оправдывает свое ласковое прозвище», — Какаши с тревогой смотрел на полудремлющих молчаливых подопечных.       «И что только я скажу их семьям…»