Его сердце звучит в соль-миноре

      Этот день перевернул японское музыкальное комьюнити вверх дном. Клан Учиха, даже спустя годы, предпочел бы вычеркнуть его из истории и не вспоминать о последствиях, к которым привел писк заурядной журналистки-желтушницы. Однако если для клана Учиха этот день был лишь одной из «позорных» страниц, то для многих загнанных в угол артистов стал, наоборот, первой осознанной страницей в их новых жизнях. Начать с чистого листа пришлось и группе «RaMEN». Тому, что от нее осталось.       А начиналось все довольно спокойно.       На следующий день после попадания статьи мисс Харуно в печать была назначена пресс-конференция автора с фронтменами группы «RaMEN»: Саске Учихой, непосредственно являвшимся предметом обсуждения произведения юной журналистки, и Наруто Узумаки, имевшим прямое отношение к предполагаемой нетрадиционности Саске. Какаши предварительно провел с обоими воспитательную беседу: что можно говорить, что не стоит, какие аргументы использовать, как уйти от слишком каверзных вопросов и прочая полезная, но все же лабуда, которую можно применить лишь при идеальном сценарии конференции. Разговор с Наруто потребовал сорок минут времени и пятьсот йен на рамен для него. Разговор с Саске потребовал всю имеющуюся у Какаши эмпатию, а также коробку пиццы, бутылку пива, банку кофе, спрей от кашля и жаропонижающее, несколько полотенец, сухую одежду, которая была парню не по размеру, постель и восемь долгих часов без сна.       Оборонительная стратегия была понятной и доступной. Ее единственный недостаток заключался в том, что она совершенно не учитывала эмоциональное состояние виновника торжества, а оно было самым отвратительным из всех возможных. Саске после великой токийской попойки словно сидел на пороховой бочке; это было видно невооруженным взглядом и сводило любые контр-аргументы на нет. Какаши поставил себе задачу снизить градус напряжения у гитариста, но тот за долгие часы обсуждения их с Наруто исключительно приятельских отношений не сказал ни слова ни о своих чувствах, ни о событиях благотворительного вечера, ни о тайных смыслах, вложенных в последние стихи. Хатаке, выражаясь языком простонародным, не настаивал на том, чтобы копаться у подопечного в грязном белье, но осознавал происходящее довольно ясно. Оттого и не понимал, почему в условиях довольно безысходного, и, к их стыду, успешного обличения гитарист ухватывается за призрак непоколебимой гетеросексуальности. Более того, будучи приставленным к стенке с невинным утверждением: «Он же не как друг нравится тебе, не упрямься» — Саске продолжал стоять на своем и строить из себя, выражаясь языком уже возвышенным, el naturelle. С таким подходом огромные запасы терпения продюсера исчерпались быстрее некуда.       Броня Саске не была пробита и после долгих уговоров и частичного каминг-аута Какаши, заключавшегося в «у меня были связи с парнями в мои веселые университетские годы, не стоит меня стесняться». Учиха ответил на это весьма грубым, но в контексте беседы всего-то защищающимся: «Ого, в полку заднеприводных прибыло. Сколько вас еще таких? Я схожу с ума». На этом моменте язык у гитариста развязался сполна. И Неджи с Гаарой вспомнил, и брата упомянул, даже слухи про Забузу и Хаку не забыл разложить по полочкам. Когда же Какаши указал ему на то, что их ситуация с Наруто в медиапространстве будет обсуждаться еще активнее, чем история Забузы, если он не будет честен с собственным продюсером, Саске решил капитулировать.       «Только усуратонкачи ни слова… Ясно?», — звучала совсем не агрессивно, как гитаристу казалось, а очень горько единственная его просьба.       Какаши сделал все возможное для того, чтобы это сообщение не достигло адресата. Единственное, что он не смог сделать, так это заклеить рот самому Саске.       Едва троица из двух предельно оскорбленных гитаристов и одной самодовольной розововолосой журналистки вошла в конференц-зал, по иронии тот самый, где и состоялось радушное знакомство двух сторон, наблюдающий за трансляцией Хатаке понял: ничем хорошим это не закончится.       Саске всего потрясывало. Он едва стоял на ногах, а из-под челки пот лил ручьем, поэтому уверенность, которую парень пытался излучать, выглядела неубедительно, как бы он ни старался. Зато по-настоящему спокойным на его фоне смотрелся Наруто. Просто потому что не понимал всю соль этой конференции. Для него ответ на вопрос «влюблен ли в меня Саске?» казался очевидным: такого быть никак не может. Он сам это проверил на днях, когда они вдвоем напились, в ходе одного глупого, но эффективного эксперимента. О том, что его методы были довольно специфичны, а выводы могли оказаться в корне неверны, Узумаки предпочитал не думать: не любил, когда что-то идет не так, как он себе представлял.       — Мужской молодежный журнал «Popeye». Наруто-сан, проявлял ли ваш коллега знаки внимания по отношению к Вам когда-либо?       Пусть Наруто внешне оставался безмятежен, чем больше вопросов поступало из зала, тем сильнее его окутывала тень сомнения. Опасения насчет собственной правоты успели закрасться еще на той отягощающей вечеринке, сразу же после бодрящей порции насилия: щека, отзываясь на воспоминания, до сих пор горела от удара. События веселой ночи гитарист, как и ожидалось, помнил смутно, однако отчетливо запечатлел в памяти силуэт друга, ускользающего от него, как от огня, и гнетущее чувство разочарования с привкусом детского одиночества. И лежа на холодном полу, продуваемый сквозняками, Наруто размышлял о том, что хотел бы, чтобы друг вернулся к нему в объятия. Объятия, близкие настолько, что он мог слышать учащенное биение сердца Саске. Объятия, крепкие настолько, что позволяли собственной кожей ощутить его горячее дыхание и мягкие руки, неуверенно обвивающие шею. Видеть перед собой румянец на щеках, едва освещаемый лунным диском. Наруто жаждал вновь почувствовать эту редкую, предназначенную ему одному безмерную нежность. Но, даже так, какая, к черту, влюбленность может быть, если Саске в душе всегда был таким?       Находясь глубоко в своих мыслях, музыканты отлично держались первое время. Саске стоило огромных усилий не сорваться на крик и оскорбления, но он старался изо всех сил. Журналисты налетели с провокационными вопросами, как стервятники, и только и делали, что подливали масла в огонь, раззадоривая ярость Учихи. Любой вопрос выставлял его в негативном свете:       — Телеканал MTV Japan. В своей работе Вы, мисс Харуно, делали акцент на анализе лирики группы и описали, что находите ее весьма неоднозначной. Прокомментируйте.       — Журнал «Barazoku». Саске-сан, если опираться на труды мисс Харуно, ваш коллега подходит под описание портрета идеальной девушки, данного в шоу Цунаде-самы. Что Вы можете сказать по этому поводу?       — Музыкальный журнал «Cure». Саске-сан, если верить вашим словам, Вы не состояли ни в каких романтических отношениях с девушками…       — Журнал для девушек-подростков «JJ Bis». Саске-сан…       — Журнал для химе-гяру «LUNA Hime Style». Саске-сан…       — Саске-сан…       — Саске-сан…       — Саске-сан…       Вопросы сыпались со всех сторон, впиваясь, как иглы, под кожу, попадая в самое сердце и разрывая его, и так измученное и настрадавшееся, на части. Сидя в крохотном конференц-зале на дисплее у падальщиков-журналистов и задыхаясь то ли от всепоглощающей тоски, то ли от нехватки воздуха, парень осознал простую вещь: он, может быть, способен, стиснув зубы, справиться с давлением сегодня, но шумиха вокруг его ориентации больше не уляжется. С этого дня каждое его слово будет годами мусолиться под лупой. Каждый раз, когда он будет смотреть в сторону Наруто дольше положенного, будет нарисована очередная манга с повышенным рейтингом. Каждый раз, когда он будет случайно прикасаться к Наруто, напишутся десятки порнографических рассказов. Механизм запущен уже давно, и его не остановить простым отрицанием фактов.       За что он борется?       За чистую репутацию? За право на личную жизнь? За справедливость?       Для публичных людей эти понятия едва ли существуют.       А стоит ли бороться за свободу, которую ты никогда не обретешь?..       «Правда ли, что во мне слишком мало ненависти? — всплыли в голове Саске слова брата. — Даже если и так, не беспокойся, ни-сан. Это исправимо», — гитарист рывком поднялся с места, тем самым заставляя галдящую аудиторию замолчать.       Он ненавидел их всех. Эту сумасшедшую девушку, ворвавшуюся в его жизнь, как ураган, и выметающую всякую надежду на спокойное существование. Этих журналистов с равнодушными лицами, которые пришли только для того, чтобы на его имени поднять рейтинги никому не нужных изданий и эфиров. Эту индустрию, гнилую и плешивую, построенную на крови, слезах и костях убитых собственной славой селебрити. Но больше всего Саске ненавидел себя. За ошибки, совершенные им, и их последствия. За неумение общаться с людьми. За то, что открыл в себе эти проблемные чувства слишком поздно и не осмелился выразить их правильно. Ему больше не быть сыном, которым можно гордиться. Другом, на которого можно положиться. Кумиром, на которого стоит равняться.       И все только потому, что он полюбил не того человека.       Разве не абсурдно это звучит?       — Достаточно. Хватит!       Звуки рождались в глотке, сами того не желая, и, облекаясь в слова, выплевывались со всей имеющейся в Саске злобой и отвращением:       — Ты, — парень обращался к Сакуре. — Ты клялась мне в неугасаемой любви и донимала весь этот долгий месяц, а, встретив невзаимность, утратила всякое уважение как ко мне, так и к себе самой. Я разочарован в том, что среди наших поклонников есть и такие.       Все собравшиеся сидели как шелковые, предвкушая драму. Сакура, пристыженная, хотела было открыть рот и высказаться в свою защиту, но ее попытка была жестко пресечена:       — Нет, ты уже сказала достаточно сегодня. Посмотри со стороны на бал лицемеров, который ты созвала! — парень взглядом метнул молнию в аудиторию. — Вы! Да, вы. Вы ничем не лучше ее. Я работаю до посинения не для того, чтобы стоять перед вами и оправдываться. Почему вам так сложно заметить, что я такой же, как вы, а вы — такие же, как я? Несовершенные люди…       По ходу своего монолога Саске становилось все тоскливее. Его слышали, но не пытались прислушаться. Он вглядывался в десятки лиц в поисках поддержки, но не находил ее, ведь никому по-человечески не было дела до его переживаний и страхов. В этих пустых глазах он был лишь продуктом, товаром, из которого необходимо выжать все соки, пока предоставлена возможность, а затем, когда с него уже нечего будет взять, закинуть на свалку истории, как сломанную игрушку, и не вспоминать о ней. Всегда можно купить новую, верно?       Только есть одно «но», о котором упрямо забывают, размазывая артиста по стенке: искусство не продается.       — К черту тебя. К черту вас. К черту предрассудки! — простывший голос срывался на крик. — Я влюблен в моего лучшего друга. Влюблен! Вы и представить не можете, насколько мучительно быть здесь. Этого вы добивались? Это так хотели услышать?..       Горькая усмешка исказила его лицо.       — Конференция окончена.       Саске, разворачиваясь спиной к залу, на долю секунды пересекся взглядом с Наруто, встревоженным, потерянным, шокированным. Как и ожидалось с самого начала этой истории, о шансе на взаимность даже не стоило мечтать. Он многое хотел бы сказать ему сейчас и мог бы, ведь терять уже нечего, однако не был способен даже посмотреть в его сторону снова.       Так глупо.       Все это так глупо.       Он ушел по-английски в полной тишине. Быстрым шагом, не оглядываясь, вытирая глаза от подступающих слез обиды. Он чувствовал, как сердце готовится выпрыгнуть из груди, как пульс отдает в уши, как пылает, будто в агонии, тело и неосознанно ускоряется темп ходьбы.       Он все испортил. Все, чем так дорожил и что старался защитить. Оказался недостаточно силен для того, чтобы тихо нести свою ношу. Сорвался, поддался на провокации и заклеймил не только себя, но и близкого человека. Ошибка за ошибкой, промах за промахом, разрушил свою жизнь собственными руками. Нет, ни Сакура, ни СМИ, ни индустрия не виноваты в произошедшем. Только он сам.       Из-за собственной дерзости и вспыльчивости он лишился дома, ведь отец вряд ли пустит на порог теперь. Лишился работы, поскольку не сможет вернуться к ребятам и продолжить играть, будто ничего не произошло. Лишился единственного друга, черт побери.       Он хотел бы начать все сначала. Скрыться с глаз. Залечь на дно до поры до времени и подумать, как выкарабкаться из этой истории, а, самое главное, — попытаться исцелиться от этой мучительной, отягощающей любви.       В минуты отчаяния рождаются худшие идеи.       Останавливая такси, Саске оставлял всякую веру в размеренный ритм жизни и безмятежность будущего.       — Теме-е-е!..       Парень вздрогнул и обернулся: Наруто, запыхавшийся и красный от бега, едва ли мог успеть остановить его, но старался изо всех сил и кричал, кричал так громко, что собрал вокруг себя публику.       — Не смей снова убегать, слышишь? Не оставляй меня одного!..       Саске замешкался, понимая, что ни капли не повзрослел и, как бы того ни хотел, все еще не готов решить свои проблемы должным образом. Он понимал: если он уйдет сейчас, как делал это всегда, это ничего не изменит. Лишь усложнит жизнь каждому, кто имел с ним дело. Но, должно быть, эта боль вскоре окупится, и все они смогут продолжить двигаться вперед без него. Он всегда приносил так много проблем, что едва ли заслуживает оставаться рядом с ними дальше.       Скрепя сердце, стиснув зубы, он поспешил сесть в автомобиль:       — Куда едем, мистер?       — «The City of Sound».       — Это недешево Вам обойдется.       — Плачу любые деньги.       Такси пулей рвануло с места, заставляя опоздавшего Узумаки глотать дорожную пыль и автомобильные выхлопы. Голос Минато Намикадзе доносился из радио, но Саске едва ли его слышал:       — Не торопись. Твоей крови нужно остыть. Достучись до своей души и найди себя, прежде чем впасть в уныние. Отражение страха отбрасывает тень из ничего. Тень из ничего*.       «Прости, Наруто. Прости меня», — парень на заднем сидении сжался в комок и закрыл глаза, пытаясь забыться, беспомощный и опустошенный.       — Не пытайся жить мудро. Не плачь, ведь ты знаешь, что прав. Не раскисай из-за мнимых предлогов или страхов, ведь в конце концов ты возненавидишь себя.       В конце концов ты возненавидишь себя.

***

      — Отец!..       Итачи на нервах на следующий день после сенсационных новостей, прежде чем заступить на смену, ворвался в кабинет администрации со смятой газетой в руках.       — Ты не можешь так поступить.       Фугаку равнодушно обратил взгляд на вошедшего, тяжело вздыхая и откладывая в сторону документы:       — Могу, Итачи.       — Но он же твой сын! Он нуждается в твоей поддержке, а не в осуждении сейчас. Мама сказала, что он даже не пришел домой вчера. Не выходит на связь, неизвестно, где находится… И тебе все равно?       — Я не отказываюсь от своих слов, — мужчина облокотился на стол, сцепил руки в замок и подпер ими подбородок. Тон отца был чрезвычайно спокойным, и Итачи это нервировало, хотя и сам он перенял эту привычку вести разговоры бесстрастно и невозмутимо. — Итачи, послушай. Саске самостоятельно сделал этот нелегкий выбор в пользу, как ему, наверное, казалось, своей свободы, и ему придется столкнуться с последствиями. Теперь, когда волна ненависти обрушилась на него со всех сторон, он должен осознать цену своего решения и стать сильнее. А когда наиграется и поймет, что совершил ошибку, я приму его.       — Он не выбирал быть таким, — холодно отозвался молодой человек. — И не заслуживает быть отреченным от клана. Это самое жестокое, что может сделать отец для своего сына. И уж точно такой поступок нельзя причислить к тем, что делаются из благородных побуждений, как ты пытаешься оправдаться.       Внешне сдержанные, и сын, и отец готовы были перегрызть друг другу глотки, доказывая свою правоту.       — Музыкальная индустрия — это такой же бизнес, как и ресторанный, и я знаю о нем достаточно, чтобы предвидеть дальнейшее развитие событий и принять соответствующее решение.       — Если бы не любовные похождения прадеда, твой ресторан никогда бы не существовал.       Фугаку нахмурился и ударил кулаком по столу, теряя всякое терпение.       — Мы не говорим о Мадаре в этих стенах, — процедил он сквозь зубы.       — Это прошлое клана, которым ты так дорожишь, отец. Ты не можешь отрицать существование человека, которому ты обязан своим успехом, — вздохнул Итачи: в нем терпения было побольше, чем в Фугаку. — Какая часть его биографии тебя не устраивает? Может быть, неожиданный талант к специфическим танцам, открывшийся за время его путешествий по Америке в 1920-х? Или то, что твой ресторан изначально был не более, чем скрытый от посторонних глаз паб с уникальной возможностью поглазеть на мужской бурлеск? Это место было сенсацией для Токио!       — Итачи…       — Хотя нет, наверняка все дело в том, что прадед вступил в однополые отношения с владельцем игорного дома Сенджу и, когда оба заведения прикрыли, общими усилиями и был основан ресторан, который в финале остался за кланом Учиха. Что ж, интересный способ вести бизнес.       — Достаточно, Итачи. Что ты хочешь всем этим сказать?       — Если ты так легко идешь на поводу у предрассудков, то Саске закончит даже хуже, чем Мадара. А ты знаешь лучше меня, как закончилась та история. И еще, отец… — Итачи бросил на стол перед мужчиной газету и поварской колпак. — Отказываясь от одного сына, ты теряешь обоих.       Он ушел, едва скрипнув дверью, и Фугаку хмуро уставился на скандальный бульварный заголовок, гласящий: «Больше не Учиха: отец о неожиданном каминг-ауте звездного сына». На прикрепленном к статье совместном фото и он, и Саске тепло улыбались. Мужчина горестно вздохнул, прикрывая фото колпаком, и вернулся к работе.       Саске не объявился ни через день, ни через три дня, ни через неделю, однако складывалось ощущение, будто бы он вовсе не исчезал. Вот же он: в музыкальных новостях и подкастах, на первых страницах газет, в рекомендациях на видеохостингах, в топе обсуждений на форумах. Из-за своей драматичной истории он стал самым обсуждаемым музыкантом, и даже люди преклонного возраста были наслышаны о мальчике, который «послал журналистов к черту и признался в любви к лучшему другу на всю страну». И, несмотря на то, что многие поклонники, особенно парни, были шокированы поступком кумира и позволяли себе нелестные комментарии в его адрес, находились люди, которые искренне сопереживали, выступали в его защиту и не отвернулись.       Стоит отметить, что популярность группы из-за бурных обсуждений вокруг несчастливой романтической истории фронтменов подскочила до небес. Отмечали также и то, что в эмоциональном поступке подростка было нечто смелое и революционное. Маленький бунт против системы прижатого к стене Саске послужил мотивацией выйти из шкафа для некоторых селебрити, однако были эти поступки искренними или лишь попыткой пиара, — история умалчивает.       На второй неделе молчания со стороны музыкантов фан-база, поутихшая и более-менее принявшая факт чувств Саске, стала волноваться. Что творится внутри группы? Почему, спустя столько времени, не даны официальные комментарии о ее будущем? Что происходит между Наруто и Саске сейчас? Никто даже предположить не мог, что Учиха Саске не показывался ни дома, ни в студии звукозаписи с тех пор: Какаши проделал блестящую работу по сокрытию информации.       Вскрылось же все, как обычно и бывает, по глупости. Наруто, как и Саске, не мог держать рот на замке вечно. После событий конференции он как с цепи сорвался и скорее походил на цербера, чем на человека с его стремлением защитить, как ему казалось, в край испорченную репутацию друга. Понимал, что стоит быть бдительнее. Знал, что количество папарацци, шныряющих за ним, утроилось, однако ничего не мог сделать с ураганом чувств, бушующим внутри. И чем больше он совершал непродуманных перфомансов, поддавшись злости, обиде и несправедливости, тем глубже закапывал не только Саске, но и себя самого.       Ничего не предвещало беды: Наруто лишь прогуливался до ближайшего магазина в тот день, наткнулся на компанию подростков, смотрящих запись трансляции и нелестно ее комментирующих, и не смог сдержаться. Завязался довольно прямолинейный и нецензурный диалог, который вылился в драку. Наруто вырубил их всех, переломав носы, рассекая губы и выбивая зубы.       — Я единственный, кто может говорить гадости о Саске. И я не приемлю, когда это делают другие. Вам ни в жизнь не понять ту боль, что испытывает человек, когда теряет друга.       Его слова, разумеется, были зафиксированы на камеры очевидцами и слиты в сеть. Так началась борьба Наруто не только с хейтерами Учихи, но и с законом. Крайне обеспокоенный Нагато с трясущимися руками, с участием вздыхающий Какаши, судебные разбирательства, одинокая камера обезьянника на неопределенное короткое время… Наруто не считал дни, которые провел там, мысли были вовсе не о том, но неделька прошла точно. Выйдя обратно в мир, он испытывал информационный голод. Заглядывался на билборды, крайне внимательно разглядывал журналы в руках женщин в метро, шнырял по торговым центрам, пристально рассматривая типографские отделы. «Фронтмен группы «RaMEN» показал истинное лицо», «Гитарист-монстр», «Лицемерие и отвага» — так и пестрели прилавки желтушными газетками с интригующими заголовками. Наруто лишь фыркал, как правило, проходя мимо, но его заинтриговала газета, где на первой странице были высечены слова: «Узумаки: наследственная жестокость». С недопониманием покосившись на название статьи, парень принялся читать:       Наруто Узумаки: всем известно, кем являются его родители. Но что мы действительно знаем о них?       Парень лишь повел бровью: он сам практически ничего не знал — как кто-то мог знать больше? И, строка за строкой, в жилах начинала закипать кровь, как в бою:       Кушина Узумаки всегда представляла интерес для СМИ. Ее иностранное происхождение при жизни тщательно скрывалось несмотря на то, что для всех оно казалось чем-то очевидным. Но почему сама певица не любила распространяться о своем прошлом? Спустя долгое время секрет, наконец, раскрыт: Red Habanero некогда была не кем иным, как Blood Habanero. «Кровавой» Кушина успела стать еще в Ирландии за свои заслуги в уличных боях без правил. В драках девушка отличалась особой жестокостью и, по воспоминаниям тех, кому пришлось с ней когда-то столкнуться, походила скорее на разъяренного зверя. И, главное, — никто не понимал, откуда в молоденькой девочке такая тяга выпускать когти. Каковы были ее мотивы? Кто знает, возможно, Узумаки пришлось бежать из страны лишь для того, чтобы не иметь проблем с законом. Интересно, что, мигрировав в Японию в поисках лучшей жизни и найдя ее в качестве певички, от своего страшного псевдонима Кушина не отказалась, а только лишь слегка подправила, будто гордилась им. И как иронично: ее собственный сын пошел таким же путем, только в обратном порядке. Будто бы чудовище, жившее в ней когда-то, перебралось к нему через пуповину.       Наруто не хотел верить в то, что прочитал. Он не хотел верить прессе больше. Да не только прессе: никому в этом мире Наруто не желал вверяться. Ведь, наверное, он и в правду паршивец, как о нем и говорят. Разве он заслужил все то признание, что было у него раньше? Он уже задавался этим вопросом когда-то. И если, когда все еще было хорошо, он был уверен, что есть к чему стремиться и ради кого стараться, то сейчас руки опускались. Казалось, его положение никак нельзя было исправить: публичные извинения не смогли бы реабилитировать его в глазах поклонников. Даже здесь Саске его обскакал: Учиха теперь великомученик, томившийся от запретной любви и бросивший вызов обществу.       А что он, Наруто?       Никому уже не было до него дела. Ни до него самого, ни до его чувств.       А ведь Наруто тоже в первую очередь не звезда, а всего лишь подросток. И он страдает, страдает так, что не передать словами. Его единственный друг, самый близкий человек, так легко отказался от него, сбежал, даже не позволив сказать что-либо в ответ. Что было в голове у Саске в тот момент? Неужели он считал, что так будет проще для них обоих? Наруто всегда доверял его решениям, но это было, без прикрас, самое худшее из тех, что Учиха принимал за всю свою жизнь.       Где он сейчас? О чем думает и думает ли о нем хоть иногда?       Просто знать о том, что он в порядке, было бы достаточно, наверное.       Наруто невесело завалился в пустующую квартиру, измотанный. Лениво заварил рамен, но не притронулся к нему, а лишь задернул шторы и упал на грязную постель лицом в подушку. Он делал так ежедневно со дня конференции, ровно до момента, пока не выпустил свой гнев.       Время тянулось, как нуга, и Узумаки это устраивало. На тумбочке у кровати в рамке стояла фотография, с которой Саске может и не слишком приветливо, но в своей особенной манере смотрел на него. Когда часы замедлялись, взгляд этот растворялся во времени, и казалось, будто бы ничего не произошло — вот ведь он, друг, на расстоянии вытянутой руки.       Наруто ни разу не плакал по Саске с момента, как тот хлопнул дверью такси. Он старался отпустить то, что было, ведь на все должны быть причины, но в тот вечер слезы сами покатились по щекам. Пришло горькое осознание: все это время он упрямо игнорировал то, что лежало на поверхности. Он хотел понять Саске, как никогда, но так долго себя обманывал, что его попытки были тщетными. Смог бы он предотвратить утрату, если бы заметил раньше? Ведь, получается, в произошедшем виноват только он сам.       Да, Наруто тоже любил его: впервые человек понимает это, когда чувствует острую необходимость в том, чтобы его родственная душа была рядом. И Наруто тосковал. Он засыпал и просыпался с мыслью о Саске, снова и снова заваривал лапшу с мыслью о Саске, брал гитару в руки, опять же, думая о том, как здорово бы было, будь Саске рядом. Но он не хотел целовать его губы, зарываться в волосы или шептать глупости на ухо и, разумеется, обладать им, как мужчина. Но и обратного — не обладать им вовсе — не желал также.       Эгоистична ли его прихоть? А многого ли он хочет, в самом деле? Лишь одного: чтобы лучший друг оставался рядом, как это было всегда. Они смогли бы справиться с его чувствами. Они бы переступили через них и шли дальше. Разве может это быть нечто настолько серьезное? Способен ли мужчина в самом деле полюбить другого мужчину, как женщину? В неокрепшем сознании блондина такая возможность, может, и существовала, но не пересекалась с личностью Учихи.       Наруто никогда не волновало столько вопросов за раз. И почему только Саске всегда нужно усложнять и так довольно сложные вещи? Нет, он не отделается так просто: Наруто сам отыщет его и выбьет из него всю дурь. Дальше откисать в этой пыльной комнате точно не имеет смысла, поэтому и отправится он прямо сейчас.       Ведь, в первую очередь, Саске его друг.       Загоревшись, как ему казалось, прекрасной идеей, он подхватился с постели, накинул байку и направился к выходу из квартиры.       — Куда это ты на ночь глядя?       Джирайя показался в дверном проеме довольно неожиданно, преградив проход. Он обладал мистической привычкой появляться ровно в тот момент, когда в нем особенно нуждались, даже если до этого не появлялся дома неделями.       — По делам.       — По делам? — хмыкнул старик, не сдвинувшись с места ни на шаг. — Люди тебя не поймут, покажись ты в таком виде. Правда, взгляни на себя.       И Наруто взглянул. Из зеркала на него уставшими опухшими глазами смотрел будто бы сморщенный подросток — настолько он плохо выглядел. Он точно потерял пару килограмм — одежда казалась мешковатой — а на голове будто бы месяцами вили гнездо ласточки. Помятый его вид мог вызвать либо сострадание, либо смех. Уж точно не уважение или почитание, привычное для звезды.       — Ты правда думаешь, что меня это волнует сейчас, ттэбайо? — с раздражением ответил гитарист. Он понимал, что так просто не отступится от плана, который успел себе наметить. — Мне нужно поговорить с Саске, и поэтому я не собираюсь тратить ни минуты времени здесь больше. Пропусти меня.       — Что же ты собираешься сказать ему? — спросил Джирайя, к удивлению Наруто, довольно серьезно.       — Да я все ему выскажу! Я… Я… — парень растерялся, ведь хотел бы сказать так много, что не мог выделить что-то конкретное, поэтому выпалил недовольно: — Да что ты вообще можешь понимать, старый извращенец!       Джирайя оскорбленно насупился, но спустя мгновение добродушно рассмеялся, будто бы слова крестника совершенно его не задели. Скорее он умилялся тому, что паренек, при всей сложности ситуации, остается собой: целеустремленным, решительным, но беспросветно глупым.       — Не пори горячку, Наруто, — мужчина по-отечески опустил руку на макушку гитариста и слегка потрепал. — Сейчас никому не будет легче от того, что ты наломаешь еще больше дров, чем уже успел. Подумай обо всех людях, что беспокоятся о тебе: разве стоит твой риск их нервов?       — Стоит, если так я смогу вернуть…       — Ты не вернешь его сейчас. Ты уже опоздал, — Джирайя остановил крестника на полуслове, и тот рассерженно что-то пробубнил себе под нос, но продолжил слушать, поскольку ничего не мог противопоставить. — Саске сам сделал такой выбор, даже если он был импульсивным. Ты должен уважать его решение.       — Но он совершенно не подумал обо мне. О том, что чувствую я…       — А ты, в свою очередь, не думаешь о том, что чувствует Саске, — видя, как уходит последняя искра из глаз крестника, Джирайя смягчился. — Ставь чайник. Настало время поговорить как мужчина с мужчиной.       И Наруто говорил. Говорил несколько часов кряду, кричал, плакал, стучал кулаками по столу, разбивал костяшки, нанося удары по беззащитным стенам. Джирайя подливал кипяток в его битую кружку и, как никогда, внимательно слушал. Подмечал про себя, как все же циклична история, и задавался вопросом, каким окажется финал в этот раз. Сможет ли этот уставший в свои шестнадцать от жизни ребенок изменить положение вещей?       «Как же я тебя запустил… Впредь твой непутевый крестный возьмется за тебя со всей ответственностью», — вслух обещал себе старик, укладывая наконец успокоившегося измученного ребенка в постель.

***

      — Слышали новость? «RaMEN» берут долгосрочный перерыв!       — Кто бы сомневался. Удивительно, что они еще не распались после всего, что произошло.       — Мне кажется, они не вернутся. Просто не готовы пока заявить об этом.       — Бедный Саске.       — Наруто тоже страдает, между прочим.       — Думаю, Наруто даже представить не может, какую боль испытывает Саске.       — А имеет ли значение все это? Меня больше интересует, почему полиция не чешется, если человек пропал? О чем думают его родители?       — Ты разве не видела комментарий Учихи Фугаку?       — Нет… А что произошло?       — Тихо все!.. Смотрите, идет.       Девушки замолкли и проводили косыми взглядами Сакуру Харуно. Почувствовав внимание к своей персоне, она гордо выпрямила спину и модельной походкой продефелировала по коридору колледжа мимо, как ей казалось, стайки гиен. Уже привыкла, что в этом месте все ее сторонятся, так почему ей стоит бояться или искать их внимания? Сакура была довольна положением вещей. Она хотела лишь припугнуть, чуть-чуть показать когти, а ее предположения обернулись вскрытием самого уничижительного секрета. Разве это не то, что зовут сладостью мести?       И суета вокруг Саске вовсе не нервировала ее. Да, она думала, что его будут ненавидеть, считала, что от него все отвернутся и не могла предположить, что тот получит в десятки раз больше женского внимания, чем раньше. Но Саске никогда не нуждался в этой любви, верно? А любовь, которую он желал больше всего на свете, он больше не сможет получить. И теперь он точно должен понять, что чувствовала Сакура в момент, когда он, не раздумывая, растоптал ее чувства. Он страдает. Ровно как и она. И теперь они квиты.       На удивление, даже получив отказ, Харуно оставалась самой большой поклонницей этого человека. Слушала его песни, следила за новостями, скупала мерч. И грезила о том, чтобы снова встретиться с ним. Но не для того, чтобы просить прощения. Для того, чтобы сказать ему прямо в его прекрасное смазливое лицо: «Шах и мат». И сорвать пуговицу с его рубашки. На память.       Никто не хвалил ее за проделанную работу, но она знала: для профи это успех, как на него ни посмотри. Она не только сколотила себе имя в мире журналистики, но и вписала себя в историю группы, глубоко ею обожаемой. Остальные могут осуждать ее, могут ненавидеть, могут смеяться, но это не отменяет того, что она оказалась ближе всех них к своему кумиру. И уж точно он никогда не забудет ее имени, потому что оно будет преследовать его в кошмарах. А, если забудет, Сакура обязательно напомнит о себе. Саске сам сделал свой выбор: у него был шанс зарыть топор этой войны.       Харуно была так ослеплена своей местью и окрылена своим успехом, что утратила всякое чувство достоинства к окружающим. Ведь что они могут предложить ей, кроме простой человеческой зависти? Она даже не предполагала, что, вскарабкавшись наверх, стоит быть начеку еще больше, чем у подножия.       Прогулочным шагом студентка направлялась домой после занятий. С каждым днем вечерело раньше, но Сакура не горела желанием менять свой маршрут: она знала этот путь от и до, поэтому ее не волновало отсутствие фонарей и людей в округе. Да, она была храброй девушкой, только храбрилась зря. В наушниках любимые «RaMEN», и она шагает в ритм, совершенно не подозревая, что она далеко не одинокая душа на этой улице.       За любым преступлением следует наказание, верно?       Она не поняла, как оказалась схвачена — все произошло довольно быстро. Двое перехватили глаза шейным платком, заломили руки, протащили в ближайший закоулок, подальше от проезжей части и лишнего внимания. Или их было трое? Сакура холодно анализировала ситуацию: кричать не имеет смысла — никто не услышит. Отбиться пока она не в силах, нужно выждать подходящий момент. Нападавшие, должно быть, девчонки. Если их несколько, значит, в ненадлежащей физической форме, молоденькие. Жизнь сохранят — не смогут навредить так сильно. Оказалась права: девочки связали ее и больше не предпринимали никаких действий. Она могла слышать, как они перешептываются. Голоса юные, незнакомые:       — А дальше-то что?       — Не знаю, почему ты у меня спрашиваешь?       — Тише, вы двое!       — Да где же… А, вот. Давай, держи. Все на твою фантазию.       — Почему я?       — А почему я?       — Черт, надо было просто стащить биту из спортзала. Дайте сюда.       Сакура почувствовала, как ее щеку начинают неумело приглаживать холодные сухие пальцы:       — Чего молчишь, нее-сан? На пресс-конференциях тебя обычно не заткнуть. Не волнуйся, язык укорачивать тебе точно не будем — слишком ты забавная.       Не проронить ни слова в этой ситуации для Сакуры было скорее делом принципа и задетой гордости. Она лишь тоскливо вздохнула: совсем еще ребенок, а уже настолько обиженный на жизнь, что готов выместить на ней злость, прибегнув к насилию — разве такое идолопоклонничество является чем-то нормальным?       Она могла понять их: она тоже потеряла объект почитания. Но разве она виновата? Саске ушел сам, и это была исключительно его прихоть. А дети видели главного врага только в ней, в Сакуре, которая просто хотела открыть им глаза и показать, что игра не стоит свеч. Сакура рефлекторно зажмурилась и стиснула зубы, готовясь к худшему, даже если перед ней были зеленые подростки. Ожидала удар, порез, выстрел — да что угодно. И лишь когда над ухом безобидно защелкали ножницы, поняла, что ее ждет. Ее волосы, ее главное сокровище… Разве может она потерять их так легко, без боя?       Харуно в спешке стала предпринимать попытки вскочить на ноги, брыкаться и кусаться, но, видя, что жертва, ныне покорная, опомнилась и стала сопротивляться, две другие девочки подскочили и дополнительно схватили ее по рукам и ногам. Объятия вышли не очень дружелюбными, но довольно крепкими.       — Тише-тише, ты же не хочешь порезаться?       И тогда Сакура поняла: изначально не преследовалась цель навредить. Только унизить. Спустить с небес на землю. Это было даже хуже, чем если бы ее прикончили на месте. И она, не сдержавшись, закричала. Так громко и отчаянно, как только могла. Ответом на ее крик был удар по темени.       Чертовски больно.       Девочки работали в тишине: ее нарушали лишь всхлипы оскорбленной студентки. Розовые волосы летели в разные стороны, как пыль, и оседали на опавших листьях. Сакура чувствовала, как с каждой секундой голова становится легче, а мир уходит из-под ног. «Не смей отключаться в такой ответственный момент, Харуно!» — было последним, что она услышала.       Когда она очнулась, никого уже не было рядом. На затылок упало несколько холодных капель — начинал моросить дождь — и Сакура ужаснулась от того, насколько новым и неприятным было это ощущение. Она запустила руки в остатки волос, панически прощупывая каждый миллиметр.       Эти паршивки забрали все. Не оставили и шанса на то, чтобы исправить их безобразие. Сакура, даже не взглянув на себя в зеркало, могла точно сказать, что единственным выходом для нее теперь оставалось побриться налысо.       Заслужила ли она такую расправу за месть?       Она будет искать ответ на этот вопрос годами, пока голая макушка будет служить напоминанием о последствиях встречи с Саске. Было бы лучше, если бы эта встреча никогда не состоялась, однако что сделано — то сделано, и Харуно не будет жалеть о своих решениях. В конце концов, правда была за ней, и этого знания достаточно, чтобы восстановить свою гордость.       Ее карьера только успела начаться — слишком рано подрезать крылья.       Не дождутся.