Его сердце звучит в соль-миноре

      — Саске, поторопись, если ты хочешь попасть в студию сегодня. Запланировано слишком много, и мое терпение не резиновое, знаешь ли.       Гитарист вздрогнул, услышав звонок в дверь в перемешку с голосом. Было раннее утро, но он быстро разобрался с привычками своего нового продюсера, поэтому вставал и приводил себя в порядок часами ранее, чтобы морально готовиться к его приходу. Для парня находиться в этом месте было тяжело, несмотря на довольно теплый прием и все блага, ему предоставленные. Саске помнил, какая самодовольная улыбка расцвела на белом лице Орочимару в момент их встречи. Тот, очевидно, знал, что запутавшийся ребенок рано или поздно попадется в его паучьи сети, и понимать это было унизительно. Но Саске сдался, сжав свою гордость в кулак, и его не осуждали за этот выбор, а приняли с распростертыми объятиями.       Орочимару-сама выделил ему квартиру в относительно безлюдном районе Токио и в целом заботился о его комфорте, будь то физиологические потребности или обыкновенные подростковые прихоти. Саске поначалу вел себя довольно неприхотливо, но затем понемногу стал испытывать материальные возможности своего покровителя, выпрашивая самые дорогие гитары или оборудование, требуя ужины в самых роскошных ресторанах или встречи с высокопоставленными лицами мира музыки. Орочимару делал для него все, и Саске понял: этому мужчине ничего не стоит держать его в финансовой зависимости. Он уже был зависим. Но не это так страшило и вызывало дрожь в коленках при каждом столкновении с ним.       Орочимару явно ожидал вознаграждение за свою учтивость.       Саске видел, как на него смотрит этот мужчина. Нездоровый огонек в его желтых глазах подсказывал гитаристу, что при малейшей возможности продюсер готов наброситься на него и съесть с потрохами, как удав заглатывает мышей, тем самым демонстрируя всему миру: этот малец, его сладкая добыча, принадлежит только ему. Кабуто, секретарь, также косо поглядывал в сторону подростка, будто бы намекая ему: не первым будешь, не будешь и последним — все через это проходят. И Саске было так некомфортно находиться с этим мужчиной в одном помещении, что его подташнивало от волнения. Он едва дышал в его присутствии и жил, ожидая нападения. Не мог спокойно спать. Сочинять. Думать. Невидимое давление никогда не спадало, и даже ночью Саске прислушивался, не звонят ли в дверь.       И в таком напряжении он пребывал практически месяц.       Проведенные здесь дни, несмотря на «внешние раздражители», было довольно продуктивными. Саске сам распоряжался своим временем и выбирал, чем ему заняться. Он старался не выбираться из квартиры без необходимости, чтобы меньше контактировать с продюсером.       Скорая же запись в студии была необходимым шагом: Орочимару считал, что было бы упущением с их стороны игнорировать всю шумиху вокруг кризиса ориентации Саске. Сам гитарист хотел вернуться в шоу-биз — он жить не мог без своей работы — и показать Наруто, что может функционировать сам. Но Учиха врал и врал бессовестно не только продюсеру, но и себе самому. Верно, далеко от сцены без гитары в руках было одиноко, но главной целью было позволить Узумаки понять его чувства и услышать его мысли, которые теперь никак не сказать напрямую. Он знал, что это невзаимно. Он знал это с момента, когда взглянул на друга другими глазами. Но все же он хотел быть выслушанным, как подобает. Он искренне думал, что это сможет успокоить его буйные мысли и фантазии. Как наивно с его стороны.       Саске подготовил мини-альбом. Всего четыре композиции, зато какие! И все о том, что его волнует. Поэтому и запись шла легко:       — Улыбчивый, ты всегда был рядом, и я разделял твое счастье. Ты был так добр ко мне. Вспоминая о тех временах, когда я искал силы, я понимаю: ты был моей единственной слабостью. Моей единственной слабостью*.       Саске искоса поглядывал на Орочимару, внимательно следящего за каждым движением его губ. Они оба все понимали. Орочимару — то, что Саске никогда не будет принадлежать ему полностью, и его это чертовски злило; Саске, видя нехороший блеск в глазах мужчины, — что их игра в любезности может закончиться сегодня. Но он продолжал нашептывать в микрофон эмоционально, со всей любовью, томившейся в нем, будто бы для того, чтобы специально позлить продюсера:       — Я бы хотел увидеть тебя сейчас, но коротаю темные ночи в одиночестве. Да, время летит, и я жалею, что ты не со мной. Что ты не со мной.       Запись прошла быстро: Саске хорошо поработал предварительно и прописал заранее все инструментальные дорожки, какие мог, в полном одиночестве. Сведение займет некоторое время, но к концу недели его первый соло-альбом будет готов. Саске был горд собой, однако были еще дела, о которых стоило позаботиться: на повестке дня оставалась фотосессия. От этой идеи гитарист не был в восторге, но понимал, что альбому нужна обложка, поэтому, когда зашла речь о такой возможности, согласился легче, чем предполагал продюсер.       Орочимару очень волновал новый образ Саске в шоу-индустрии. Он хотел, чтобы его слова, сказанные однажды, не были пустыми, поэтому подошел к вопросу со всей ответственностью. Тяжело сказать, был это хороший стратегический ход, чтобы ошарашить публику, или лазейка для воплощения потаенных желаний, однако Учиха был в ужасе.       Поначалу все было довольно невинно. Одеться ему предложили на удивление традиционно: черт знает где стилист и Орочимару нашли кимоно грязно-сиреневого оттенка. Оно даже относительно неплохо выглядело — Саске мог бы позволить себе носить подобное и в повседневной жизни. Также ему в руки всучили крохотный контейнер. Не без интереса, парень открыл его и обнаружил пару кроваво-красных линз, плавающих в физрастворе. Конечно, был удивлен и вопросительно взглянул на продюсера — тот лишь кивнул, показывая всем видом, что это очень важная деталь в его образе. Саске вздохнул, думая о том, что ему предстоит потревожить свои глаза.       Он отказался от помощи в переодевании, о чем сразу же пожалел — кимоно долго ему не поддавалось; Спустя некоторое время, запыхавшийся и помятый, он вышел к фотографу и урвал несколько комплиментов, однако и предположить не мог, что его труды будут насмарку. Фотограф скоординировал его лечь на иссиня-черную материю, на счастье, довольно мягкую, позволяющую чувствовать себя комфортно. Орочимару, окинув картинку взглядом критика, высказал вердикт: «Слишком аккуратно». И, лично решив расправиться с проблемой, склонился над гитаристом и стал развязывать ему пояс, больше похожий на канат. Саске замер и не дышал, стараясь игнорировать всякие нехорошие мысли. Не может же этот хищник навредить ему в присутствии других людей? Он ведь в безопасности, пока они не одни? Саске чувствовал себя уязвленным, незащищенным. Взрослый мужчина будто специально трогает его больше, чем нужно; его холодные пальцы скользят по открывшимся участкам кожи, и этого никто не замечает. Отвратительно.       — Принесите террариум, — был оглашен приговор.       Клубок змей, обвивающий его голый торс и плечи, показался отвратнее, чем паучьи пальцы Орочимару. Холодные, но, на удивление, совсем не слизкие, рептилии медленно двигались, неприятно щекоча — изучали предоставленную им подложку. Саске старался дышать как можно спокойнее, не показывая, что есть что-то, что его волнует. Хотел заявить об опасности такой съемки, но даже не заикнулся: пока Орочимару здесь, очевидно, что змеи под его контролем — он не позволит кому-либо навредить своему подчиненному. И откуда только у него такая страсть к этим скользким созданиям?       Голова Манды показалась в рукаве мужчины, и он, поразмыслив, спустил любимицу на шею Саске как завершающий штрих и кивнул фотографу, давая, наконец, разрешение начать работать.       Полураздетый, Саске лежал перед объективом фотокамеры с видом святого мученика, и змеи оборачивались вокруг его голой груди.       Вспышки. Одна, вторая, третья. Парень никогда не сомневался в привлекательности своего физически сложенного тела, но по какой-то причине стыд окутывал от кончиков волос до пальцев ног. Ситуация казалась чем-то неправильным. Чем-то, что не стоит видеть людям. И то, как Орочимару сидит напротив него с искренне участвующим и заинтересованным выражением лица, раздражает. Пусть продолжает играть в заботливого продюсера, Саске видит его истинные намерения.       Красные глаза злобно сверкнули.       — Так не пойдет. Расслабьтесь, Саске-сан, — безучастный на контрасте с продюсером фотограф продолжал делать свою работу, периодически перекладывая музыканта в другие позы, а вместе с ним и располагая змей как можно выгоднее на теле — оставалось лишь подчиниться.       Мучение длилось не слишком долго, но для Учихи, казалось, прошло несколько часов. К счастью, за это короткое время ни одна из рептилий не попыталась его укусить. Даже Манда вела себя достойно: за время, что Саске находился под опекой ее хозяина, главная любимица продюсера успела привыкнуть к мельтешению милого мальчика перед глазами, и больше он не казался для нее угрозой.       После съемки день пошел по накатанной: подписать некоторые бумаги, забрать готовые костюмы, зайти в музыкальный магазин — просто потому, что хочется — и ближе к ночи засесть в ресторане, внимательно слушая, как продюсер выстраивает стратегию по возвращению на сцену. И как бы Саске предвзято к нему не относился, он был благодарен, ведь Орочимару выполнял все свои обещания. Шаг за шагом, парень обретал уверенность в своем творческом будущем. Но что насчет его личного будущего?       Он ведь не навечно застрял здесь, верно?..       Орочимару отвез его на квартиру, но, вместо того, чтобы уехать, откланявшись, впервые за долгое время зашел внутрь. «Хочу взглянуть, все ли в порядке. Может, присмотрим тебе что-то из мебели», — так он мотивировал свое желание. Слабый аргумент, но Саске ничего не мог противопоставить. В конце концов, у продюсера есть дубликат ключей — захлопни Саске дверь перед его носом, мужчину это не остановит, а только рассердит.       — Полагаю, предлагать чай не имеет смысла, — скромно заметил гитарист, стягивая обувь. — Надеюсь, ваш визит не займет много времени. Я очень устал сегодня.       — Вместо чая можешь предложить мне коньяк, — парировал мужчина, принимая из рук подопечного пальто. — Подготавливая для тебя эту квартиру, я сделал запас напитков. Только не говори мне, что так на него и не наткнулся.       Встретив недопонимание в глазах гитариста, Орочимару вздохнул и поманил его за собой. В спальне он присел перед кроватью — Учиха заинтересованно наблюдал за его действиями, стоя в дверном проеме — и выдвинул встроенный ящик, полный бутылок.       — Теперь ты знаешь, куда можно запустить руки при необходимости. Не то, чтобы я поощрял твою тягу к выпивке, — начал мужчина, доставая нужный алкоголь, — но иногда для творческого порыва немного спиртного просто необходимо, ты так не считаешь?       — Я не умею пить, Орочимару-сама. Мне может стать плохо.       — Это единственное, что тебя сдерживает? Что ж, навык приходит с опытом, Саске. Неси рюмки.       И Саске принес. Поставил на комод, к бутылке, и внимательно следил, как переливается из одного сосуда в другой золотая жидкость. Отчасти Саске и хотел выпить. На самом деле, на благотворительном вечере было не так уж и плохо: ему понравилось ощущение легкой потери координации, когда мир расплывается перед глазами. Если бы только Наруто ничего не испортил.       Наруто…       Саске посмотрел на свою рюмку с вызовом и, даже не задумавшись, осушил за несколько глотков. Тут же поплатился за неосторожность: коньяк обжег горло, вызывая кашель.       — Куда же ты спешишь, — Орочимару заботливо похлопал парня по спине. — Нужно во всем быть аккуратным, — будто в доказательство своим словам, мужчина с самодовольной ухмылкой оценил спиртное на запах, подержал в руках рюмку, будто бы любуясь цветом, и лишь затем распил. — Следующую постарайся залпом, — обратился он к гитаристу, разливая по новой.       Саске подчинился. Вторая рюмка пошла легче, и тепло медленно обволакивало все тело. Приятное ощущение. Пелена перед глазами возникла значительно быстрее, чем в прошлый раз, когда парень пил — должно быть, сказалась крепость напитка — однако было что-то непривычное в этом состоянии. Что-то было не так. Дружелюбное тепло вскоре обернулось настоящим жаром, стуком в висках и тянущим ощущением под животом. Он невзначай натянул рубашку пониже, стараясь скрыть непредвиденную «радость».       Как такое могло произойти?       — Нехорошо себя чувствуешь, Саске? — прозвучало будто бы с издевкой.       Парень встретился с продюсером взглядом. Неизменно хитрые нечеловеческого желтого цвета глаза вглядывались прямо в душу, сканируя, демонстрируя власть. Без сомнений, этот слизкий человек причастен к этому. Что-то подсыпал? Не мог же Саске по собственному желанию перейти в боевое настроение. Или это «что-то» изначально было в бутылке? Но если так, то почему оно не имеет никакого эффекта на Орочимару? Однако даже больше, чем данный вопрос, Саске волновало следующее: почему он сам так легко повелся? Почему даже не попытался выставить гостя за дверь?       И что делать теперь?       — Да, что-то плохо коньяк пошел. Я прилягу.       Он действительно лег на постель. Калачиком, будто бы прячась от гостя. Становилось лишь хуже: чем больше времени шло, тем больнее становилось держать ситуацию под контролем. Дышать тяжелее, мыслить и подавно. Он хотел что-то с этим сделать, но не мог себе позволить, и паниковал, ведь был пойман собственной физиологией. Возбуждение было чертовски нездоровым. На лбу выступил пот. Саске молился всем возможным богам, чтобы продюсер оставил его в покое, развернулся и ушел, хлопнув дверью. В надежде на то, что мечты станут явью, он попытался мягко выдворить мужчину:       — Орочимару-сама, а Вы не планируете возвращаться к себе? Похоже, мне сильно нездоровится. Сомневаюсь, что смогу и дальше составить Вам компанию.       — Куда же я поеду, Саске? Хочешь, чтобы меня лишили водительского удостоверения?       — Кабуто-сан мог бы Вас забрать.       — Сегодня он занят.       — Вы могли бы взять такси…       — Что-то ты слишком настаиваешь на том, чтобы выставить меня за дверь, Саске, — гитарист слышал, как мужчина перемещается по комнате. Тон его голоса нисколько не изменился, хотя Саске подозревал, что продюсер рассердился. — Ты ведь считай, что и не выпил, как следует. Отчего тебе так плохо?       В комнате погас свет. Орочимару склонился над кроватью и заботливо пригладил лежащему растрепанные волосы. Саске зажмурился, не желая видеть перед собой белое лицо продюсера. Он свернулся еще сильнее, прижимая колени к груди в попытках изолировать себя, однако едва чужие пальцы скользнули на грудь, задевая сосок, вытянулся по струнке, будто пораженный электрическим разрядом.       Разве тело может быть настолько чувствительным?       Ками-сама, как страшно…       — Я могу помочь, Саске, и тебе сразу станет легче, — раздалось прямо над ухом, и по спине побежали нехорошие мурашки.       — Я не нуждаюсь в Вашей помощи сейчас! — в чувствах выпалил парень. В попытках уйти от навязчивого внимания Учиха перекатился на противоположную сторону кровати, но немного не рассчитал и неуклюже упал на пол.       Бежать. Нужно бежать. Сейчас или никогда.       И, беззащитно лежа на ковре, он с ужасом осознал: из него ушла вся сила. Он вытянул руку вперед, пытаясь опереться, привстать хотя бы на коленки, но все его тело дрожало, как сушилка, отжимающая постиранное белье. Гримаса отчаяния отпечаталась на молодом лице.       — Такой упрямый, — с необъяснимой теплотой протянул Орочимару, усаживаясь перед распростертым на полу парнем на колени. — Сдавайся, Саске. Ты был моим с нашей первой встречи.       Ответа не последовало. Гордый, гордый Саске! Он может принять, что оступился, но никогда не скажет об этом вслух. Орочимару усадил его, оперев спиной на постель — парень едва держался и в таком положении.       К какой все же фатальной ошибке привел его страх быть отвергнутым! Саске впервые осознал это в полной мере лишь в момент, когда крепкая мужская рука, совершенно не принадлежащая его возлюбленному, расстегнула его ширинку и притронулась к месту, какое никому не позволено было тронуть. И к своему стыду, он не сдержал восторга и показал это довольно эмоциональным стоном — сам не предполагал, что может так. Ему были противны эти прикосновения. Он хотел бы отпихнуть руку, ласкающую его, но ничего не мог сделать. Его чем-то накачали: наркотик, афродизиак, стимуляторы — черт знает, что это могло бы быть. Да, он догадывался, что старый хрыч что-то замышляет, понимал, что его не ожидает ничего хорошего, если он выпьет, но кто мог предположить, что его обернут вокруг пальца так легко? Самый настоящий плевок в спину.       — Саске, чувствуешь, как хорошо стало, как только мы уделили тебе должное внимание? — Орочимару свободной рукой ухватился за подбородок парня, призывая смотреть только на него в такой ответственный момент и внимать каждому слову. — Очаровательный возбужденный мальчишка. Только взгляни на себя: такой розовощекий и смущенный, но не изменяешь себе и продолжаешь метать в меня молнии, — ладонь нежно тронула пылающую кожу. — Ты, наверное, нечасто играешь с собой… Важно изучать свое тело в таком возрасте, Саске, — рука насовсем освободила парня от давления брюк и заползла под белье, властно ухватываясь.       Саске закусил губу. Затуманенными глазами он вглядывался в ненавистное белое лицо в поисках ответов на свои вопросы. Почему именно с ним такое происходит? За что жизнь его наказывает? Разве он недостаточно вынес уроков за это короткое время?       Ритмичные движения — что такого в них, что он так остро реагирует? Он делал это с собой не раз, но почему, когда это делает кто-то другой, это ощущается настолько иначе?       — Нет нужды сдерживаться, — в хриплом баритоне Орочимару появлялось все больше властных ноток. — Позволь мне услышать весь твой диапазон.       Саске собрал все оставшиеся силы в хлесткую пощечину.       Орочимару усмехнулся.       …Промахнулся?       — Как жаль, Саске. Я ведь хотел быть с тобой ласковым, но, видимо, тебе это не очень по нраву… — золото глаз нехорошо блеснуло в темноте. — Будь по-твоему.       Продюсер угрожающе навис над Учихой; он предупредительно расставил руки по обе стороны от парня, как кобра раздувает капюшон, и тот онемел от страха. Саске предпринял еще одну попытку избежать своей участи и хотя бы проползти в сторону двери, но снова плашмя растянулся на ковре. Мужчина пылко подобрал его за ворот рубашки прямо в удушающие объятия со спины. Брюки были мгновенно стянуты и отброшены в другой угол комнаты. Рука Орочимару поползла ниже, полностью игнорируя сочившийся смазкой член. Загнанный в угол, совершенно непонимающий, как ему смириться с ситуацией, Учиха закрыл лицо руками.       Дежавю?       — Нет, только не это… Я прошу… Я молю Вас, Орочимару-сама!.. — тяжело дыша, он выкрикивал в надежде, что это образумит продюсера, хотя и понимал, что его положение довольно безутешно.       — В самом деле? — мужчина укусил гитариста за ухо, и тот отозвался рефлекторным «Ауч!». — Но я не могу оставить неудовлетворенным твое юное тело, Саске. Смотри, как отзывчиво оно меня принимает.       Не церемонясь, Орочимару ввел палец, и Саске шикнул.       — Как Вы можете… — продолжал протестовать гитарист. — Больно, черт подери… Ах!       Саске закрыл рот руками, пытаясь вернуть в него тот звук, что нечаянно вырвался наружу. Продюсер усмехнулся, склонился над самым ухом и прошептал, констатируя факт: «Нашел». А что он нашел — парень и понятия не имел.       Вскоре к действию присоединился второй палец, следом за ним — третий. Свободная рука мужчины обнимала подопечного и прикасалась везде, куда только могла дотянуться. Сам Саске был на пределе, и в его голове роилось так много мыслей, что он не мог сконцентрироваться ни на одной из них.       Мысль о Наруто была серой, как затянувшееся тучами осеннее небо. Узумаки не придет на помощь, как сделал это во сне, ведь то, что происходит сейчас — жестокая реальность.       Саске не избежит неизбежного больше. Он столкнется с последствиями каждого неверного решения. Очевидно, жизнь сама подталкивает его поразмыслить над тем, в какой момент он оступился. Саске знал, где ошибся, но слишком поздно было что-то исправлять. Он смирился подобно заключенному, которому вынесли пожизненный приговор. И если он не может разорвать змеиную хватку Орочимару сейчас, то он будет ждать, когда появится другая возможность. А пока она не появится, запасется терпением. И стоически примет плату за все свои грехи.       Орочимару вошел неожиданно, и Саске вскрикнул, словно его тело пронзили тысячи иголок. Но едва ли эта боль была сравнима с той, что он испытал, когда мужчина накрыл его губы своими. Длинный язык с холодным металлическим шариком впился чуть ли не в глотку и отступил лишь в момент, когда парень начал задыхаться. За то время, что Саске восстанавливал дыхание, Орочимару укусил его за шею — оставил метку, чтобы все в мире знали: этот музыкант теперь полноправно стал его собственностью. А кому этот измученный ребёнок, в самом деле, нужен, если спустя месяц никто не пришёл за ним?       Сладкий вкус победы, разлитый по юным губам. Учиха в его объятиях — сбылась мечта идиота. Пусть и не старший, но тоже сойдёт. И он будет в его плену ещё очень-очень долго. Орочимару продолжит натягивать его, как самые крепкие струны, пока не порвёт его гордость. И, когда-нибудь, этот подросток смирится с тем, что не все в этой жизни даётся легко, а дорожка в шоу-бизнес может протаптываться и не самыми честными способами.       Саске очнулся уже в постели и не помнил, как очутился там. Вздохнул: его страдание закончилось. Была глубокая ночь. Орочимару спал, но его руки продолжали сжимать гитариста даже во сне. Саске побоялся его тревожить, поэтому лежал, прислушиваясь к собственным ощущениям.       Ноги будто бы отнялись насовсем. Все горело в агонии. Потный. Липкий. Провёл пальцем от груди до живота, ненароком размазывая сперму. Неужели она его собственная?       Он чувствовал себя очень грязным. И пот, и кровь, и семя — все можно смыть, но это не поменяет дела. Им воспользовались. Гнусно и несправедливо. Предав доверие, которого и так практически не было. И наверняка провернут все снова. Без наркотиков и стимуляторов. Просто придут и потребуют. И, что самое отвратительное, Саске не сможет возразить. Он сам обратился за покровительством к этому человеку. Ворвался в его студию, измотанный и едва сдерживающий слёзы, ведь ему некуда было вернуться. Он мог бы сбежать к брату, но не хотел видеть его сам: ему было стыдно, что все хорошее, что этот человек в него вкладывал, пошло коту под хвост. Ведь посмотрите на него: шестнадцатилетний парень, у которого была хоть какая-то, но семья, лучший друг, любовь и мечты о будущем, потерял все сразу, а взамен получил длинный член в задницу.       Он начинал терять себя самого.       И, осознавая это, он заплакал, как мальчишка. Беззвучно, едва шмыгая носом, чтобы мужчина, лежащий рядом, никогда об этом не узнал.       «Тебе недостаёт ненависти, Саске», — снова вспомнился брат. Теперь парень однозначно не мог с этим согласиться. Он был вулканом, в любой момент готовым извергнуть на мир всю ярость, что в нем скопилась. И постепенно даже его любовь оборачивалась злобой. Ведь тайно он надеялся, что кто-то придёт за ним и образумит. А этот кто-то, обещавший, что всегда будет на его стороне, так и не объявился.       Саске не был готов ко взрослой жизни и взрослым проблемам. Кто бы только подсказал ему, как следует отпустить все и идти дальше.       Он больше не мог уснуть. И в последующие ночи тоже.