Настоящее 0, в котором горе разрывает каждый день в клочья. Январские ветра, февральские карнавалы и майский цветущий миндаль
30 октября 2022 г., 10:51
Боль избавила меня от уверенности, что я сойду с ума. Наташа Полли
Весь январь у Тобиаса перехватывало дыхание от яростного желания немедленно увидеть Сэма. Хотя бы услышать, дать его голосу пересечь расстояние. Но Сэм запретил ник звонить. Прослушка, ты же понимаешь. Дотянуться до Сэма через стигму удавалось через раз, связь исчезала слишком быстро, как слабая летучая боль. А когда возвращалась, в ней чего-то не доставало. Глубины ли, силы ли, четкости ли. Она словно истончалась. В феврале, когда Тобиас шел на занятия, его вдруг посреди толпы посетило такое чувство, словно у него вдруг кончался завод. Руки его бессильно повисали вдоль туловища, и он делал над собой усилие, чтобы снова начать двигаться. А потом около пяти вечера, на последней лекции, под кадыком запульсировало с такой силой, что Тобиас не сдержал сухой кашель. Вслед за пульсацией обрушилась лавина боли, безысходности, страха. Мощная синхронизация разрушила все препятствия между двумя дышащими. Комья холода напополам с камнями забивали глотку Сэму где-то там, в высоких Итальянских Альпах, а Тобиасу — тут, в Ницце. У Сэма горело в легких и сводило живот — где-то там. У Тобиаса — тут. Он не знал, как ему удалось дойти до дома — каждой клеточкой тела он умирал под снежной лавиной. На вдохе, когда ключ провернулся в замке и дверь открылась, голову Тобиаса заполнили хрипы, скрежет зубов, грохот крови. На выдохе чувства погребли его под собой. Он знал, что кричит, а потом у него кончился воздух и настала тишина.***
Сквозь тишину пробилось: — Не молчи. Тобиас узнал голос Лу. Не поверил. Почему она здесь? Почему он еще здесь? Почему он еще жив, не умер вместе с Сэмом, как сиамский близнец? В один день, в один час. От разочарования он открыл глаза. Сквозь пелену тумана увидел — действительно Лу. Сидела перед ним на коленях, ноздри у нее раздулись, лицо было красное как помидор. — Потерпи, — прочитал он по губам, потом почувствовал, что его тело отрывают от пола. Лу, сильная как черт, волокла его на диван. «Потерпи», — твердила как автомат. Запахло чем-то медикаментозным, укола Тобиас не почувствовал, но вдруг невыносимая боль и конвульсии прекратились, словно в его вены ввели дозу героина. Мышцы расслабились. Тобиас пошарил дрожащими пальцами по горлу — нащупал бинты. Посмотрел на Лу. — Ты катался по полу и рвал ногтями кожу на горле, — Лу начала показывать на себе, но тут из айфона выпорхнула стайка любимых нот. — Дай, — прохрипел Тобиас. Лу вложила плоский вибрирующий прямоугольник ему в ладонь. Тобиас поднес экран к глазам, тронул иконку. Из динамика до него дотянулся спокойный, ровный голос Сэма, в который было вплетено Дыхание. Тобиас воспринял скорее успокаивающие интонации, чем слова, поэтому решил: «Слава богу. Все обошлось, все живы. Поэтому жив и я». Лу аккуратно высушила рукой его соленые дорожки на щеках, ушла на кухню, Тобиас проводил ее глазами, вернул аудиодорожку в начало, нажал на риплей. Потом прослушал еще раз. И еще. В какой-то момент до него наконец дошел смысл сообщения: «Мы начинаем восхождение. Погода отличная. Вокруг — красота. Все эти недели Никколо тренировал меня. В горах есть зоны, в которых синхронизацию почти невозможно установить, а есть наоборот аномалии, где я тебя так чувствую, словно ты рядом с нами. Ты наверное сам почувствовал перепады и извелся из-за этого. Прости. Не сразу это понял. Горы здорово промывают мозги. Я тут такого напланировал! Через неделю вернусь в Римини, хочу, чтобы ты приехал тоже. Люблю тебя». Тобиас пробежал подушечками пальцев по стигме, вместо нитей синхронизации увидел ржавые цепи с обрубленными концами, почувствовал, как телефон выскальзывает у него из ослабевшей ладони.***
Очнувшись, Тобиас не понял, утро за окнами или вечер. Шторы были плотно задернуты. Заряженный мобильник лежал рядом. Тобиас немедленно потянулся к нему и проиграл сообщение еще раз. Потом еще раз. Потом рядом села Лу с тарелкой чего-то вкусно пахнущего: — Вчера ты так и отрубился с мобилой в ухе. Батарея села, а ты все слушал и слушал шумы. Открывай рот, буду кормить тебя как маленького. Тобиас послушно открыл. После еды Лу возникла перед ним со стаканом польской водки. — Для подзарядки, пока ты снова не отключился. Тобиас выпил залпом — градус согрел, но не успокоил. Еще два дня он приходил в себя, безуспешно пытался дотянутся нитями сознания до Сэма, всю следующую неделю ждал новостей, Не дождавшись, набрал регистратуру больницы Римини. Там ему сухо сказали, что доктор Стрателли пропал без вести при схождении лавины в Альпах. Нет, сомнений быть не может, нашли палатку, обрывки снаряжения. Такая трагедия. Тела найти не удалось — слишком много снега. Поиски возобновят летом. — Он был один? — спросил Тоби ровным голосом. — Нет, что вы! Целая группа погибла. Восемь человек. Почти все французы. Ученые из какого-то института. Вы ведь не родственник? Насколько я знаю, родственникам уже сообщили. — Не родственник, — Тоби положил трубку. В тот же вечер Лу спросила: — Что у тебя с глазами? — А что с ними? — Они изменили цвет, — из деликатности не уточнила, что они стали цвета выгоревшей на солнце старой пластмассы манекенов из секонд-хенда. Тобиас не поверил. Лу принесла зеркальце, в нём он увидел совсем не похожего на себя парня, с резкими углами вместо скул и подбородка, с грязно-серой радужкой на которой от вкраплений меди не осталось и следа. Как не осталось и следа от прежней жизни.***
Город пережил зиму, а Тобиас — смерть Сэма. Выздоровление было долгим и тяжелым, но натренированное выживать тело исподволь возвращало себе силы. Просыпаясь, Тобиас спешил к мольберту, доставал из-под дивана незаконченные наброски улиц, площадей, переулков, кисти и баночки с красками. Неторопливо выбирал один. Придвигал к себе, разглядывал, смешивает на палитре темные цвета и несколько оттенков синего. Делал пробный мазок, чтобы вплести в набросок воспоминания о том времени, когда он мог Дышать в паре. Так рядом с обыкновенными домами Ниццы появлялись чернильные лабиринты Непространства или эхо извержений несуществующих вулканов. Иногда — площади перечеркивали штрихи, как следы от ударов кнута. На белой полоске внизу под каждой законченной работай появлялась тихая надпись карандашом: «Нелюбовь». Когда картины перестали умещаться между кухонным столом и стеной, Лу отнесла первую в магазинчик безделушек в трех кварталах от студии Тобиаса, вторую — в магазинчик у вокзала, третью — в частную галерею, с хозяйкой которой была на дружеской ноге. Через несколько дней разложила перед Тобиасом сотенные купюры, посмотрела на него, сказала: — Если так будет продолжаться, то к получению диплома мы будем разъезжать в роллс-ройсе. Ой, только не делай такие испуганные глаза, — и засмеялась. Тобиас вздохнул. Знал, что глаза у него не испуганные. У него глаза человека, который выжил в автомобильной катастрофе и предчувствует кардинальную перемену в жизни. Предчувствия его не обманули. Когда зацвел миндаль, он на удивление легко сдал все долги по всем пропущенным тестам, представил выпускные работы и благополучно расстался с факультетом. Отослал Curriculum vitae в архитектурное бюро Ниццы. Его уже ждали там как и во всех галереях Лангедока. Но это не мешало Тобиасу тонуть в своей тоске по Дыханию и Сэму и не замечать, как истлевают дни.
