О тонкостях парного дыхания на Ано

мы здесь вовсе не для того, чтобы исправлять неправды мира,

а чтобы обеспечить себе пользу от них. Джо Аберкромби

Ранним октябрьским утром на Римини опустился туман. Он возник где-то далеко в Адриатическом море, сгустился на пути к Венецианскому заливу, сбился с пути и заполнил город, скрыл из виду рыбацкие лодки и утренних бегунов. Никколо потянулся после ночного дежурства, поставил на подоконник пробирки с кровью. Зевнул и посмотрел в окно. Подумал, что на город вылили сметанный соус. После бессонной ночи от этой мысли у него заурчало в животе, но прояснилось в голове. Он вернулся к столу и решительно расписал по порядку оставшиеся организационные вопросы по созданию сицилийской школы дыхания на Ано — будто составил свой рецепт приготовления сальтимбокки. Перечитал написанное, выпил кофе с двойными сливками и отправился в архивы больницы, сортировать натальные данные за пятнадцать лет. Это заняло некоторое время. Пришлось использовать шарм и давление, чтобы получить доступ к досье, которые небольшая печать Института Дыхания на Ано сделала практически недоступными для медицинского персонала. Уже ближе к вечеру Никколо вернулся в кабинет с первым списком потенциальных носителей фактора Ано, которых собирался вызвать для повторного забора крови под предлогом прививок, тестов на онкологию, тестов на скарлатину, тестов на отцовство. Разложил досье на столе, подождал. Точно в назначенное время в дверь постучали. Человек дяди, которого он отправил доставать редкие реактивы для определения фактора Ано, зашел в кабинет с огромной коробкой в руках. Чтобы выявить (или не выявить) в крови отобранных пациентов фактор Ано, понадобилось два месяца конспиративной работы. Понадобилось бы намного больше, если бы Стрателли не использовал все свое влияние. Невозмутимый и уверенный, он заставлял многих коллег напрягаться, некоторых опускать глаза и помалкивать. Его слушали и не решались ослушаться, а Сэм все чаще задумывался над тем, кем был Никколо на самом деле. Таким ли простым врачом, каким всегда представлялся. Как бы там ни было, вскоре у Сэма появилась картотека потенциально пригодных к Дыханию человек обоих полов и всех возрастов, в которую были включены те, кого не сумели найти ищейки Фонда; те, кто прошел первые обследования, но был отсеян на следующем этапе; те, кто не выдержал начальной стадии обучения и был отпущен «в мир» под подписку о неразглашении. Все эти люди хотели или могли дышать на Ано, но вместо этого разошлись по гаражам, колледжам, факультетам, банкам, магазинам, школам боевых искусств, поездам метро и такси. В первых числах декабря Сэм начал снова собирать их вместе, беседовать, тестировать их уровень способностей. Однако оказалось, что потенциальные ученики были или слишком взрослые, или слишком слабые. Взрослые не умели нормально настраивать свои голосовые связки, когда Сэм пробовал войти с ними в совместное Дыхание. Слабые не могли выдержать в Непространстве даже тридцати секунд — их начинало трясти, как в фильмах про экзорцистов трясло людей, в чью голову вселяются бесы. Сэм дал Стрателли понять, что тратить на таких учеников свое время он не будет. Слабаки. Никто из них не сможет трудиться над Дыханием по четырнадцать-шестнадцать часов в день. — Ничего, аморе. В конце декабря будут еще дикие файтинги. Туда съедутся горячие головы со всей страны. Забор крови перед дуэлями сделаем обязательным. Верь мне, на файтингах в наши сети попадется нужная рыба. Я познакомлю тебя с отличным человеком, жандармом в отставке, он поможет с организацией. Сэм согласился, но не смог заглушить предчувствие, что никто при всем старании не сможет стать гордостью или визиткой независимой школы. Никто, кроме Ринсвальда. Однако дорога, которая должна была привести брата в лоно Дыхания, и которая еще какой-то месяц назад представлялась красивой прямой лентой, свернула в лабиринт нестабильности. Из-за Лагоса. Сэм сжал кулаки, на секунду почувствовал себя бессильным, потом дернул за резинку на запястье и решил не сдаваться. У него были для этого и время и силы. Пока Никколо расширял свои поиски и посещал под предлогом стажировок другие клиники, Сэм обучал Ринсвальда заключать эмоции в глифы, предавать им облик и силу в Непростанстве. Первая неделя интенсивных занятий прошла воодушевляюще. Ринсвальд прекрасно справлялся с упражнениями эристики, контролировал произношение; вибрации, которые воспроизводили его голосовые связки, были сильными и резонировали в Сэме ярко, высвечивая в сознании новые глифы и идеи. Сэм был уверен, что сможет развить способности младшенького за считаные недели, Никколо же предостерегал, что надо действовать терпеливо. Однако Сэму нужен был темп, чтобы не оглядываться назад. Он так себя разогнал, что не заметил, как Ринсвальд начал отставать, как все чаще задыхался, как от чрезмерных усилий у него стали подрагивать руки. А потом случился срыв и даже простые глифы стали разбегались с его губ как муравьи — ни поймать, ни собрать вместе. Сэм с досадой прервал занятие. Сказал: — Отдохни, — сглотнул, чтобы внезапное раздражение не отразилось в голосе. — Снова начнем ближе к твоему дню рождения.

***

В ноябре Стрателли отфотошопил фотографию «Неразлучников», снабдил ее самыми дофаминовыми глаголами и самыми стимулирующими существительными, запустил в сеть. От телефона к телефону, от аппликации к аппликации потянулось оповещение о предстоящем файтинге. Датой проведения выбрали сочельник, до которого оставалось рукой подать. Всю следующую неделю Сэм промотался с отставным служителем правопорядка, разбогатевшим на подпольных боях, в поисках достойного помещения: объезжали обанкротившиеся кинотеатры, закрывшиеся стеклодувные мастерские, заброшенные виллы и недостроенные склады. В Римини Сэм возвращался глубокой ночью и отправлялся ночевать к Стрателли. Иногда тут же засыпал, иногда обсуждал со Стрателли производство нейроингибиторов, просматривал результаты анализов крови. Иногда говорил об успехах и неудачах Ринсвальда. Первого декабря Стрателли купил новую величественную кровать — мне надоело ютиться на этой узкой лежанке, Аморе, — Сэм улегся на ней ничком с раскинутыми бедрами, полностью раскрепостился в своих мыслях, спросил: — Может, Ринсвальду вырезать одностороннюю стигму? — Но вопрос был скорее риторическим. Он хотел бы подчинить и приручить Рина, но ни в коем случае не хотел травмировать его и его тело. Почему-то ему хотелось, чтобы оно оставалось девственным. Чистым. Тем более, что от нейроингибитов, косясь в сторону матери, Ринсвальд отказывался сам и неоднократно. — Ты от него много требуешь, — сказал Никколо своим обычным тоном терпеливого участия, перекатился, оказался очень близко, обдал Сэма накопившимся в теле теплом, протянул руку, провел по скуле. Сэм задышал чаще. Никколо поцеловал его в уголок рта, продолжил: — В больнице первой его реакцией на новые лекарства, анализы, расспросы всегда был бунт или отрицание. Твой брат не любит, когда ему что-то навязывают. — Это он перенял от матери, — покачал головой Сэм. — И за это мать его наказывала. Не становись как она, аморе. Не превращай Ано в наказание. Я понимаю, желание контроля у тебя в крови, но Ринсвальд — другой. Ему нужна правильная мотивация. Фотографирование его очень мотивировало. Сейчас его мотивируют языки и коды. Покажи ему, что ты разделяешь его интересы, а не только он разделяет твои. Никколо был как всегда прав. Но что же делать с мотивацией? Помогло бы какое-нибудь экстремальное событие. Экстремальное и контролируемое. Событие, которое глубоко затронуло бы эмоции братика, заставило бы забыть о личных проблемах ради близкого человека. Но где же такое событие взять? «Негде», — подумал Сэм с досадой и после Никколо отправился в супермаркет за подарком. Вернувшись с тяжелой коробкой в квартиру матери, застал Ринсвальда на кухне. Тот упрятал себя в слои оверсайза, как космонавт в скафандр, сидел за обеденным столом, подобрав под себя одну ногу, и погребал сосиски под картофельным пюре, потом эксгумировал их. Не вскочил, ни чтобы спросить, что в коробке под ярко-красной подарочной бумагой, скорее наоборот, сжался. Только улыбнулся Сэму, но в этой улыбке было больше муки, чем в пронзительном вопле. Когда Мэри показалась из ванной в огромном махровом халате, с белой чалмой на голове, постарался стать незаметным. Мать поприветствовала Сэма расфокусированным непонимающим взглядом, который красноречиво говорил, что она приняла что-то сильное, фортрал или фентанил, сказала: — Ты зря тратишь на него время. Он даже за синкопами не успевает. — А? — переспросил Сэм, и тут предчувствие, которая никогда его не подводило, подсказало, что Мэри взяла на себя инициативу, приложила руку туда, куда не следовало, и произошло что-то недоброе. Сдвинув брови, Сэм поставил коробку на пол, подошел к матери вплотную, навис: — Что ты сделала? — Наказала. — Язык у Мэри немного заплетался, равновесие она тоже держала с трудом; подалась вперед, задышала парами алкоголя ему в рот: — А что такого? Я хотела тебе помочь. Сынок, ты столько в него вкладываешь, а он ленится. Я же не слепая и не глухая. Он разозлил тебя неделю назад, так разозлил, что ты даже ночевать не приходил. Я ему сказала, что со мной его трюк не пройдет, поставила его перед зеркалом, знаешь, у него есть одно большое, в шкафу. И заставила повторять базовые глифы. Понимание катастрофы появилось в голове и перещелкнуло реальность в другой режим восприятия. Мэри продолжала говорить, но теперь ее слова вылетали изо рта, как упыри из пещерного провала: — Меня саму так учили. Всегда перед зеркалами. Они лживы и изменчивы, зато Дыхание перед ними приобретает особую силу. — Мэри приблизилась к Сэму, почти коснулась его лба своим, прошептала: — Но Ринсвальд начал бунтовать и тогда я пригрозила оставить его перед зеркалом на всю ночь. Сэм оттолкнул ее, щелкнул резинкой на запястье, чтобы успокоиться, но ярость уже поймала его в сети, он заметался в них как сильная рыба, задыхаясь: — Ты же знаешь, что у него в голове все зыбко! Зачем ты на него надавила! Ты все испортила! Опять! Честное слово, иногда мне кажется, что лучше бы ты сидела в своей комнате с бутылкой водки и не выходила оттуда. Пока Сэм об этом кричал, Мэри смотрела на него, готовая вот-вот отключиться, потом окончательно потеряла интерес к разговору; держа осанку, отправилась к себе, чтобы отдаться галлюцинациям и завихрениям сознания. Проходя мимо, попыталась пнуть стул, на котором с самым несчастным видом притулился Ринсвальд, тот сунул в рот сосиску, чтобы заглушить всхлип. Сэм проводил мать взглядом, сел рядом с братом, взял его лицо в ладони, начал разгонять пальцами потекшие по щекам слезы, сказал: — Все, что она наговорила — лажа. Я рядом, чтобы с тобой ничего плохого не случилось. А еще я рядом потому, что верю в тебя, Рин. — Сэм приподнял голову брата за подбородок, развернул так, чтобы свет преломился через длинные густые ресницы и отбросил тень на скулы: — И люблю. Глаза брата вспыхнули той теплотой и щедрой любовью, против которой Сэм был бессилен. Улыбнувшись в ответ, он продолжил говорить убедительно, с чувством, но в то же время понимал, для успеха теперь требовалось еще больше времени и еще больше сил. — Я тоже тебя люблю, — Ринсвальд заговорил медленно, изо всех сил помогая себе большими пальцами преодолеть заикание, отчего тон получился полуизвиняющимся. — В следующий раз будет лучше, я постараюсь, — тряхнул головой, его волосы рассыпались и скрыли от Сэма за курчавой занавесью охватившие младшенького чувства. — Вот, держи, — Сэм сделал быстрое движение, подхватил коробку с пола, водрузил перед Ринсвальдом, и сам начал срывать красную подарочную бумагу, вымещая на ней все свое разочарование и негодование. Под слоями бумаги обнаружился невзрачный картон последней модели MacBook. — Когда вся эта суматоха закончится, мы его доабгрейтим до супер-машины. Рин хотел было задать вопрос, когда же «суматоха» закончится, но промолчал, до глубины души потрясенный подарком, который хотелось скорее подключить к сети. И потом, мать давно отучила его совать нос в чужие дела.

***

Ранним утром Тобиас заехал на кладбище. Была годовщина гибели Клода, Лидии и Анатоля. На их ухоженных могилах кто-то уже оставил цветы, Тобиас добавил к ним свои. Постоял несколько минут, потрогал холодный гранит стелы. Мы за вас так и не отомстили. Ссутулился и быстрым шагом вернулся к машине, завелся и помчался в терминал вылета. Только сдав багаж вспомнил, что не предупредил Лу. Набрал ее второпях, пожелание счастливого Рождества, сказал, что будет день или два вне зоны действия сети, разъединился, облизал губы, словно сказанное имело горький привкус. Вынул из айфона сим-карту и протолкнулся с потоком пассажиров мимо трех приталенных стюардесс, устроился в кресле в среднем ряду, завернулся в тонкий плед, закрыл глаза, открыл их когда «Изи Джет» приземлился в аэропорту Феллини. Выйдя наружу через гулкую суету зала прибытия, Тобиас осмотрелся: много солнца, много пустоты и бетона, много игры ближних и дальних планов, много туристов и целая вереница такси. Сел в первое попавшееся. Когда добрался до заброшенной авиационной базы, от солнца остались только воспоминания — облака висели над базой так низко, что казалось, задевали склоны гор и колючую проволоку, огораживающую взлетную полосу и огромный ангар, затерявшиеся между Римини и Сан-Марино. А ангаре горели прожекторы, подключенные к портативным электростанциям. В их свете пыльный воздух лучился белесовато-голубым и превращал свалку проржавевших американских самолетов пятидесятых годов в концептуальный проект. Туда-сюда разгуливали мясистые белые и поджарые черные парни — с хрустом разминали шеи и пальцы, выставляя напоказ пирсинг и татуировки. Никто никого не знал. Никто не нес никакой ответственности. Никто не был связан привычными правилами и вообще какими бы то ни было правилами, но зато везде чувствовалась агрессия с большой буквы «А», в каждом выдохе был тестостерон, в каждом взгляде читалась готовность разорвать противника на куски. Там и сям формировались пары, слышался шепоток, что в боях должны принять участие легионеры, члены бандфомирований, опытные мародеры. Мелкие банковские клерки, которые приехали сюда, чтобы выпустить пар и уже делали ставки, считая, что горы мускулов и тестостерона готовы к любым угрозам, и потирали руки в предвкушении легких денег. Несколько человек держались в стороне, это были скорее всего «спонсоры», способные поставить серьёзные деньги на тех, кто даст им возможность упиваться чужой яростью, чужой болью и чужим унижением. В руках у них Тобиас заметил умные очки странной модели, очевидно, подпольного производства. Сутулый мальчик сидел в дальнем углу, окруженный целой батареей компьютеров, — скорее всего, он пытался наладить работу нейросети, чтобы «спонсоры» смогли увидеть, как разворачивается Непространство и что в нем происходит с материей. Однако у большинства умных очков не было. Тоби решил, что это даже к лучшему. Присутствующие не увидят эффект Дыхания, зато увидят результат, и это только подхлестнет интерес. Тобиас поискал глазами, где можно оставить куртку, и в его поле зрения попал человек с медицинским чемоданчиком в руках. Врач. По отдельности черты его лица ничего собой не представляли — нос слишком острый, подбородок чересчур волевой, — но, соединенные в одно целое, привлекли внимание. Видимо, Тоби тоже выделялся из толпы. Врач наградил его ответным взглядом, смысл которого трудно было понять, но, определенно, в нем читалось любопытство. В первую секунду Тоби истолковал это как интерес к потенциальному «клиенту» — Сэм сказал, что у всех участников будут брать анализ крови, — но что-то в невербальном потоке жестов и взглядов не совпадало. Что-то было слишком личным. И Тобиас осознал, что перед ним стоит тот самый мужчина, с которым у Сэма был, по его словам, «терапевтический секс». «Доктор Стрателли», — сказал Тобиас одними губами.

***

Никколо узнал Тобиаса сразу, не столько по волосам необычного скандинавского оттенка и высокой сутулой фигуре, сколько по взгляду, который тот бросал на окружающих. В нем не было ничего похожего на яростную петушиную несдержанность тех громил, которые заполнили помещение ангара и считали себя здесь хозяевами. В нем таился отблеск скрытого чувства вины, свойственного действительно опасным людям, и это очень заинтриговало Никколо. Только увидев этот взгляд, он понял, что держало Сэма рядом с этим парнем так долго, и что, вероятно, будет его держать с ним рядом всю оставшуюся жизнь. Нельзя сказать, что открытие Никколо порадовало, но он давно уже научился трезво смотреть на многие вещи, в том числе и на любовные связи. Решил, что с Тобиасом рано или поздно придется знакомиться и сегодняшний день ни чем не лучше любого другого. Поэтому стал проталкиваться вперед. Поравнявшись, протянул руку: — Давай куртку, отнесу ее в машину вместе с пробирками. Ты ведь Тобиас? Я Никколо. Тобиас прислушался к себе. Хотелось ли ему сделать в отношении Стрателли что-то резкое? Сломать эту протянутую за курткой руку с коротко обрезанными ногтями, ударить тыльной стороной ладони в нос или подбородок, съязвить, оттолкнуть? Нет, ничего грубого и непродуктивного делать не хотелось. В конце концов, врач был всего лишь мужчиной, а Тобиас — той частью Сэма, от которой не отрекаются. Его место в этом треугольнике определяла стигма. Поэтому Тобиас почти без усилия разжал крепко стиснутые челюсти. Сказал: — Спасибо, — передал кожанку, окинул удаляющегося Стрателли взглядом еще раз, внимательнее, вобрал в сознание его одежду, походку, манеру держаться. Подумал, что, несмотря на внешнюю непохожесть, было что-то в этом человеке, поразительно напоминающее Сэма. Апломб? Или исключительное чувство собственного достоинства? Тобиас отвел взгляд от Стрателли, поискал Сэма, чувствуя, что он где-то совсем рядом. Заметил его в центре ангара, похудевшим, с синяками под глазами, с волосами, которые давно требовали стрижки, но даже неухоженность, худоба и усталость не могли испортить красоту этого человека, до его нервных, словно пером обведенных губы, хотелось дотронуться немедленно. И хотя стигма не дала Тобиасу возможность проявить свои чувства, за спиной у него будто выросли крылья. «Рефери», здоровый мужчина с длинными ручищами, которыми он мог без труда свернуть голову любому из присутствующих, баллончиком с красной краской начертил неровный пятиметровый круг. Сказал: «Погнали». Тобиас ринулся вперед, сомкнулся за спиной здоровяка с Сэмом, словно встал на место как недостающая часть единого целого. Сэм вместо приветствия положил ладонь ему на плечо, чуть сжал, и Тобиас ощутил непреодолимую потребность склонить голову и прижаться к этой ладони щекой. Но тут Рефери показал на них пальцем: — В поединках с этими мальчиками разрешены все виды оружия, удары локтями по горлу, удары в пах, захват волос и добивание лежачего противника ногами. Победит тот, кто останется на ногах. Дальше все решит жребий. К рефери подошла блондинка за сорок с агрессивной ботексно-коллагеновой улыбкой и в не менее агрессивной юбке, пошуршала в пластиковом мешке пивными крышками, на обратной стороне которых несмывающимся маркером были написаны цифры, вытащила одну, зычно гаркнула: — Двадцать шесть! В круг шагнул дерганый крепыш c костистым лицом оттенка Африканского рога. Красноречиво сломанный нос, «Хеклер и Кох» в плечевой кобуре, пиратское прошлое во взгляде. Тоби тут же про себя окрестил крепыша «стрелком». В паре с ним оказался колоритный сикх, если Тоби не перепутал дастар с тюрбаном, а кханду с мачете. Толпа разразилась шквалом воплей «Убей-убей!»; сомалиец резким движением содрал с себя толстовку, сделал круг почета, демонстрируя голый торс и несколько вертикальных хирургических шрамов, вгрызавшихся в мышцы вдоль позвоночника. Тобиас догадался, что позвоночник укрепляли чем-то вроде металлических имплантатов. Поморщился и почувствовал себя рядом с этой военной машиной рафинированным клоуном в кожаных штанах, черной водолазке и свитшоте, на котором очень выразительно торчал вверх средний палец. — Орел, — сказал Сэм. — Решка, — ответил стрелок. В воздух взлетели десять евро одной монетой, в ангаре затаили дыхание, монетка с приглушенным звоном упала на бетонный пол, прокатилась под ноги рефери, он ловко наклонился, показал всем желающим недовольную ряху Энцо Феррари, сказал: — Решка. И да поможет вам бог! — неумело и торопливо натянул умные очки, отступил в толпу. Стрелок выиграл право первой атаки. Сэм не смог сдержать смешок: — Повеселимся. Чур мой тот, что с саблей, — облизнул губы. Тобиас кивнул и стер все эмоции со своего лица, сосредоточился на мимике и глазах стрелка. Старался по микродвижениям бровей, губ, по подрагиванию ресниц и подергиванию мышц просчитать будущие действия. Перехватил мимолетный взгляд на правую руку и начал читать на опережение — воплощать с помощью Ано метеоритный дождь, вытягивая из головы образы раскаленных камней. Стрелок понятия не имел о ментальных щитах, полагаясь только на силу своего автоматического стрелкового оружия. Но что может сделать сырая неповоротливая материя? Контратака Тобиаса была быстрой, точной и уверенной. Каменный дождь прошил стрелка насквозь прежде, чем тот успел спустить курок своего HK . Импланты превратились в кашу, голова лопнула как гнилой орех. Желудок Тобиаса едва справился с увиденным, но на лице ни один мускул не выдал внутреннего смятения. Свой метеоритный поток Сэм превратил в росчерк кисти, которая оставила на теле партнера стрелка широкую и глубокую полосу от ключиц до паха. Стрелок успел только широко раскрыть глаза и так же широко раскрыть рот, из которого раздался влажный хрип и брызнула кровь. Сэм брезгливо стер с лица несколько долетевших до него капель, оглядел еще дергающегося у его ног наемника, свернул Непространство, сплюнул: — Двое на двое — неравные условия, — услышал, как его голос против воли зазвучал провоцирующе, узнал в нем материнские интонации, которые так осуждал; почувствовал, как пульс Тобиаса участился, ему сказал мысленно: «Следующих можешь не убивать. Они нас уже боятся», вслух для всех остальных: — Останется только Тобиас. Ставлю сотню, что никто из вас его даже не коснется, — и, сбросив коннект, перешагнул через исковерканную плоть, не дожидаясь, пока четверо молодцов с белыми повязками на рукавах унесут тела в медицинский закуток, где Стрателли констатирует смерть. Зашагал, не оборачиваясь, прочь. Знал, что если возникнет критическая ситуация, Тобиас сможет восстановить синхронизацию, но лохи в умных очках даже не поймут, куда смотреть, чтобы это увидеть. — Следующие! — Голос рефери перекрыл рев толпы.

***

Поединки слились в непрерывную череду драк. Восемнадцать. Столько их понадобилось, чтобы разгоряченные вояки дрогнули и смирились с превосходством синкопов, диссонансов и скрытых смыслов лингвистических узлов Ано. После того как все закончилось, Сэм отправился пожимать руки и вести дипломатические переговоры с теми, чье сознание и представление о мире он сегодня разорвал на части. Готовился предложить им помощь в организации междоусобных войн, о которых они так сильно мечтали. Тобиас пошел на выход, туда, где в проеме открытых ворот виднелось небо цвета запекшейся на бетонном полу крови. У него пересохло во рту и драло горло. Никколо перехватил его у парковки, протянул бутылку «Сан Пеллегрино», похлопал по спине, то ли выражая признательность, то ли стараясь выправить его сутулость. Видя, что Тобиас не реагирует, добавил: — Холодно, давай в машину. Там печка, кьянти и сыр, чтобы расслабиться, — кивнул в сторону «Альфа Ромео» цвета скучного тумана. Тобиас провел рукой по прогретому металлу капота, забрался назад, оставив сыр, кьянти и переднее сиденье Сэму. На заднем его длинные ноги согнулись в коленях, как у кузнечика, но неудобная поза не помешала расслабиться. Вскоре пришел Сэм, Никколо подождал, пока он накинет ремень безопасности, передал ему свой чемоданчик: — Открой. Сэм открыл, присвистнул — там были связки банкнот: евро, доллары, йены… — Ставил только на вас. Боль и ярость — это большие деньги. Теперь можем обойтись без спонсоров, — с долей хвастовства сказал Стрателли, увидел, как Сэм зубами вытянул пробку из «Кьянти», сделал большой глоток, передал бутылку Тобиасу, тот пригубил, передал обратно. Никколо тоже сделал глоток: — За победу, — закупорил бутылку и газанул. Через пять минут «Альфа Ромео» плавно пошел по серпантину. Мерный звук мотора и бубнящее радио затягивали в легкую сонливость, сквозь нее Тобиас ощутил Непространство внутри себя, закутался в него точно в одеяло; глифы, которые он произносил весь день, странным образом закрутились у него перед глазами, мысли принялись перескакивать с Сэма на врача, с врача на Сэма и обратно. «Наконец познакомлю тебя с Рином». Фраза глотком свежей воды проскользнула в сознание, вырвала Тобиаса из дремы. Он некоторое время не отвечал, стараясь убедить себя, что обещание ему не приснилось, а когда собрался сказать «хорошо», сзади послышалась сирена. Ноющий звук йа-йа-йа заполнил уши. «Скорая помощь» вылетела из-за узкого крутого поворота, ксеноновые фары осветили собирающийся у асфальта пар. Сэм обернулся на звук, сказал почти безразлично: — Идиоты. Дорога скользкая. Они же разобьются. Тем временем «скорая» догнала «Ромео», пристроилась сзади, кажется выжидая удобный момент, чтобы рвануть вперед. В Никколо проснулся гонщик — он прибавил газу и попытался оторваться. Четкими, быстрыми движениями начал переключать передачи, то разгоняя авто, то притормаживая. Он знал на этой дороге каждый поворот, каждую неровность, поэтому мог позволить себе агрессивную езду, которая обычным водителям показалась бы опасной. Однако через несколько минут стало понятно, что в «скорой» за рулем сидел не кто-то обычный. Он не отставал, дерзко повторяя все маневры «Ромео». Сэм перебрался на заднее сиденье, любопытство заставило его синхронизироваться с Тоби, чтобы улучшить зрение. Потом прищуриться, потянуться взглядом к лихачу — темноволосому мужчине, не лишенному привлекательности. Рядом с ним сидел еще один, тоже темноволосый, как две капли воды похожий на водителя. Близнецы. Сэма этот факт неприятно поразил. Он сказал: — Наемники? Кто-то стуканул Лагосу? Это было маловероятно, настолько маловероятно, что Тоби поверил. Жестом, каким обычно вытягивают из-под одежды нательный крест, вытянул из-под слегка влажного от просочившейся крови ворота водолазки обманную флешку, забеспокоился: — Выбросить? Могу заставить ее зависнуть перед падением, чтобы они точно заметили. Они должны будут притормозить. Сэм скороговоркой произнес открывающий глиф, почувствовал, как отозвалось Непространство, давя на легкие, вызывая выброс адреналина, усиливая концентрацию внимания. Разглядел, что губы водителя «скорой» беспрестанно шевелятся. Столько раз следил за произношением глифов, что не мог ошибиться: — Это дышащие. Они гонят машину так, чтобы быть в нашем пятиметровом круге. Сейчас будет атака. Никколо газанул. Зная, что горный серпантин вот-вот сменится коротким прямым участком, скрипнул зубами и выжал из двигателя все. «Ромео» понесся на грани потери сцепления шин с трассой и выиграл для Неразлучников несколько метров и несколько секунд драгоценного времени. Тобиас подумал о том, что впервые оказался на таком опасном и узком поле битвы, где любая ошибка может привести к катастрофе; о том, что губы у того близнеца, что за рулем, обкусанные, тонкие, со следами герпеса на верхней посередине. Как только сообразил, что это не его мысли, а эффект синхронизации, закусил щеку, чтобы выбросить из головы лишнее — от Сэма. Сконцентрировался только на коннекте, только на возникающей в голове Сэма цепочке образов, которые словно спеклись в один бесформенный комок, подобно каббалистической вязи, сами себя переписывают, желая посеять боль и смерть. Тело Тобиаса на эти образы отозвалось дрожью, попыталось их отторгнуть, но ситуация была критической. Действовать нужно было быстро и решительно. Одна атака — на большее после целого дня коллизий уже не было сил. Тоби выхватил из комка образ «спекшегося тела», как берут случайную карту со стола фокусника. Этого оказалось достаточно. Ритм быстрого Ано загудел в голове. Сквозь какофонию ревущих моторов, скрежет и визг шин он выдохнул глиф. Повинуясь приказу, сырая материя исторгла из себя жар. «Тела» попытались его отразить, но их ментальный щит был похож на плохой фильтр для кофейной гущи. Жар проник в глаза, в нос, в рот, одежда вспыхнула, а затем переменчивое пламя, материализованное по словесной прихоти Тобиаса, начало пожирать «скорую». Глифы замерли у Тобиаса в горле, умчались обратно в свои тайные убежища — их дело было сделано. Тобиасу нужно было несколько дополнительных секунд, чтобы вернуться из Непространства в ту реальность, где изрыгающая красное пламя «скорая» выскочила на встречку, ударилась о скалу, отлетела в противоположную сторону, едва не задев «Альфа Ромео», затормозила о предохранительный барьер и взорвалась. Мгновение, и за поворотом скрылся обугленный остов и черный маслянистый дым. «В моем активе еще два трупа. Я просто прирожденный убийца», — отрешенно подумал Тобиас. — Могут быть еще. В городе. Они от тебя не отстанут, аморе, — Стрателли не потерял самообладания, словно и не гнал только что на сумасшедшей скорости по скользкому ненадежному полотну дороги. Однако Тобиас заметил, что пальцы на руле еле заметно подрагивали от напряжения. — Зубы обломают! — рассмеялся Сэм, однако Тобиас слишком хорошо его знал, чтобы не заметить, что за веселостью прячется крайняя усталость и неуверенность в исходе, если случится еще одно нападение. Стрателли пронесся мимо выезда на Римини так, словно их все еще преследовали, свернул по указателю на Белларива в сторону аэропорта Феллини. Сказал, словно бы сознательно игнорируя Тобиаса: — Аморе, тебе возвращаться опасно. Отвезу тебя в борго дяди в Альпах. Там им будет трудно тебя отследить. Ни интернета, ни телефона. Сэм помолчал некоторое время, втягивая в себя маслянистый запах раскаленного дизеля и горелых тормозных колодок. Сказал: — Никколо, притормози на заправке. Нам надо все обсудить. И заправить машину. Стрателли понял намек, остановился на заправке, Сэм и Тобиас выбрались из автомобиля, накинули куртки, вошли в кафешку. Есть не хотелось, но кофеин всегда был кстати. Тобиас пропустил между губ пару глотков эспрессо. Кофе обжег горечью, взбодрил, и вероятность, в которой Сэм возьмет его с собой, воплотилась на мгновение на самом краю поля зрения — и исчезла. Тобиас сглотнул кофе, понимая, что он у Сэма не единственный и с этим уже ничего не поделаешь. Поглядывая в окна на то, как доктор завинчивает крышку топливного бака, Сэм сказал: — Тоби. Нам лучше разделиться. На месяц. Максимум на два. Буду планировать, что делать дальше. Если тебе начнут задавать вопросы, вали все на меня. В борго им до меня не дотянуться. Там все друг друга знают, новый человек будет как на ладони. Если Йорта начнет меня искать, об этом станет моментально известно. Тобиас снял с шеи шнурок и почувствовал себя осиротившим. Снова. Спросил: — А я? Вместо ответа Сэм сделал сложное лицо. Попытался отмахнуться от внезапно возникшего ощущения, что он бросает на произвол судьбы любимую, но опасную собаку. Сказал как можно мягче: — А ты будешь меня ждать. Со Стрателли я буду в безопасности в Альпах. В Ницце Ривайен не даст тебя Лагосу на растерзание. Знаю, знаю, ты не хочешь быть старперу ни чем обязанным. Но я пока не придумал другого варианта. По рукам? Тобиас кивнул, решил было, что разговор окончен, встал, но тут Сэм потянул его за рукав обратно, Тобиас думал, что для поцелуя, но в последний момент почувствовал, что вместо нежности в Сэме зародилась волна гнева, прокатилась по лицу, сменилась мгновенной ошеломительной уверенностью: — Когда я буду готов — сам их найду. Чтобы защитить наши небеса, спущу на них ад! — Выплеснув это объявление войны Тоби в губы, Сэм хлопнул его по плечу и пошел на выход, так быстро как мог, чтобы скрыть, что его левая рука начала дрожать.

***

Дизель рявкнул, моментально набрал обороты, секунда — и «Альфа Ромео», выскочив с парковки «Шелл», направился в сторону Альп. Сэм все думал о том, что утром так спешил, что даже не поцеловал спящего Рина, не оставил записки. Не попрощался. После Чезаны решился: — Развернись где-нибудь Вернемся в Римини. Я не попрощался. — Тебя там могут поджидать, — возразил Стрателли. — Если бы я был Лагос — так бы и сделал. — Я готов рискнуть. Когда Никколо подрулил к дому, за вечер на газоны и на тротуар тонким пергаментным слоем лег первый в этом году снег, не тронутый ни подошвами случайных прохожих, ни засланцами Лагоса. Облегченно выдохнув, Сэм выскользнул из автомобиля; стараясь оставаться в тени, добежал до входной двери, спорым движением всунул ключ в замок. Ночь перевалила за половину, и Сэм не хотел никого разбудить. На цыпочках зашел к Ринсвальду в комнату. Брат спал, засунув обе руки под подушку, приглушенный свет из коридора освещал его совсем еще детское лицо. Сэм поцеловал лоб, чуть дольше задержался губами на нежной коже, как делал отец, когда определял у детей температуру. Сэм смог определить только неизбежную потерю. Отстранился, но Ринсвальд почувствовал его присутствие во сне, высвободил руку, пошарил ею по постели, нащупал коленку Сэма, заворочался, прижался, подгребая под себя одеяло. Больше всего на свете Сэм хотел взять Ринсвальда с собой. Но в его жизнь начинался период не совсем легальной деятельности. Что рядом с нелегалом делать болезненному подростку, которому постоянный стресс мешает даже тянуться вверх? Который в свои четырнадцать все еще выглядит на двенадцать? Ринсвальд будет обузой, которую нужно оставить позади. Сэм вспомнил свои слова: в нужный момент мы не отступимся и примем сложное решение не колеблясь. Понял, что с родным человеком не колебаться оказывается чертовски трудно. Пересилил себя, достал из кармана и положил рядом с подушкой ключи на колечке с брелоком в виде черного футляра с черепом и приготовленную на день рожденье открытку, на которой было написано: «Когда будешь готов, мы продолжим в Ницце». Подумал: «Пусть брат наполнится энергией предвкушения, которая как панцирь защитит его, пока меня не будет рядом».

***

Стрателли дождался, пока Сэм хлопнет дверцей, выжал сцепление, и машина понеслась по улицам прочь из города. Сэм покосился на Никколо. Тот был полностью сосредоточен на дороге, ухоженные руки сжимали обод руля, брови сдвинуты, губы выставлены вперед, тело вдавлено в кресло. Левая нога ровным движением выжимала сцепление, правая в меру добавляла газ. Глаза неторопливо контролировали зеркала, следили за дорогой, хладнокровно фиксируя дистанцию до ближайших машин впереди, сзади… За рулем Стрателли казался почти ровесником: освещение, стресс, полный чемодан денег преобразили его изнутри. И еще дорога. Сэм хотел ему улыбнуться — наконец самое тяжелое позади, наконец удалось вырваться из-под душного колпака Лагоса, удалось получить деньги для открытия школы, удалось даже найти потенциальные таланты, с которыми уже через год он может объявить об успехах, — но нижняя губа предательски не слушалась. Сэм отвернулся к окну и постарался взять себя в руки. Сказал: — Не знал, что ты гонщик. Никколо скосил глазом на соседнее сиденье и ответил. — Да какой из меня гонщик. Я только баловался на треке. В юности. А вот альпинист я действительно толковый. На следующей неделе свожу тебя в горы.