О тонкостях парного дыхания на Ано

Если бы нам пришлось ждать тех, кто достоин доверия, может, и любить было бы некого. Дэниел Абрахам

Невинный поцелуй доктора Стрателли Сэм привез с собой в Ниццу, принес в комнату Тобиаса вместе с мазями. Чувствовал его на губах в понедельник, во вторник и в среду стоя в зеркальном сердце лаборатории и с беспокойством размышляя о том, что с Нового года здесь не наблюдалось никаких признаков активности выплеска. Столько инвестиций, столько жертв и все ради вот этой вот неопределенности? Тишина за зеркалами била по нервам, и Сэм доставал красный ингалятор из кармана, чтобы ее отгонять. Во четверг доктор и его вопрос «Хотите, чтобы вся ваша жизнь стала фоном для некролога отца?» приходили ему на ум в неподходящих местах в неподходящее время. В пятницу Сэма вдруг начало угнетать, что вся его оставшаяся жизнь будет проходить на фоне похоронной черноты. Или будет для этой похоронной черноты фоном. Его потянуло назад в Римини, к солнцу, к улыбкам Ринсвальда, к салатам и вину Стрателли, да так сильно, что долг перед отцом и выплески, которые по-прежнему отвечали могильной тишиной на любые вариации нан-шуб, словно умерли вместе с отцом, Анатолем и Лидией, превратились во что-то вроде помехи. Когда Стрателли позвонил и попросил прилететь в воскресенье на показательное занятие по дирижированию — для Ринсвальда очень важно чувствовать вашу поддержку, — Сэм тут же ухватился за эту возможность, чтобы купить билеты и переложить ответственность за охоту на выплески со своих плеч на надежные плечи Тобиаса. Тем более что после года непрерывных спаррингов, показательных дуэлей и демонстраций в Тобиасе ощущалась особенная сила, которую давали опыт и искусственная стигма. Сэм уже давно заметил, что когда Тоби готовился произнести открывающий глиф, каждый его мускул полностью расслаблен, а сам кажется невзрачным, неопасным и безразличным, но едва Непространство занимало свое место, Дыхание Тобиаса становилось неудержимым: он видел все возможности для нападения и атаки, мог немедленно оценить каждого противника. Сэм чувствовал его все больше оружием, чем человеком. Оружием, которое никогда не тупится, которое с каждым сражением становится только острее. Оставить это оружие на службе долга было самым логичным решением и Сэм легко убедил себя в этом.

***

Выйдя из аэропорта в Римини, Сэм вдохнул теплый, мягкий, как сливки, воздух, пахнущий водорослями и первой пылью. Посмотрел на часы — он даже не опаздывал. Ожидая такси, позволил себе засмотреться на золотые кружева, которые создавало неповторимое итальянское солнце, просачиваясь сквозь ветки кипарисов. Не заезжая в дом матери, отправился прямиком по адресу, обозначенному в смс. Стрателли уже ждал его у входа в Центр логопедии Эмилия-Романья.

***

В большой светлой комнате звучала музыка, Ринсвальд стоял посередине, спиной к вошедшему вместе со Стрателли Сэму. Дирижерская палочка плясала в его руках, делала и без того худого брата еще тоньше и несуразнее. За последнее время он совсем не вытянулся и не был похож на подростка. У Сэма против воли сжалось сердце. Ринсвальд по большей части не попадал в такт, но стоящая рядом упитанная женщина в шортах и яркой майке «Юникло» его не поправляла — терпеливо учила руки следовать за короткой и простой музыкальной фразой. Рука шла вперед — и Ринсвальд неуверенно произносил «до»; вверх — Ринсвальд пропевал «соль»; рука схватывала где-то на уровне глаз пыль в кулак — Ринсвальд говорил «ре», в конце показывал женщине пустую ладонь — «ми». И снова, и снова, и снова, пока невидимые нити не укрепили связь между его рукой и голосовыми связками. Сэм наклонился к самому уху Стрателли и прошептал: — А почему именно дирижирование? Доктор зашептал в ответ: — Движения кистей и пальцев рук связаны с движениями голосового аппарата, рука ведет речь за собой. Послушай дальше. Музыка смолкла, но Ринсвальд, повернувшись к Сэму, продолжил дирижировать. Глаза у него сияли, но лицо было очень сосредоточенным. Рука пошла вперед — за ней последовало «я»; вверх — Ринсвальд сказал без запинки «ску»; рука схватила пыль в кулак — Ринсвальд почти пропел «чал», в конце показал Сэму пустую ладонь — «брат». И широко улыбнулся. Темп был намного медленнее, чем в нормальной речи, но интонации — идеальные. Сэм отпустил напряжение, о котором до этого момента и не догадывался, широко улыбнулся Рину в ответ: — Так держать, Рин! Повернулся расчувствованно к Стрателли, наконец-то рядом с ним человек, с которым он может посоветоваться, старший, которому он может довериться. Не отец, но кто-то очень к этому понятию близкий: — Не знаю, как вас… тебя благодарить. — Приходи в гости. Я приготовлю кое-что особенное. Такого не подают в итальянских ресторанах. Завтра? Ты же не спешишь возвращаться в вашу душную Францию? Сэм решил не спешить. Следующий день провел целиком с Ринсвальдом, просидел половину из него за контрольными по математике — дистанционное обучение давалось братику тяжело. Перед ужином спросил: — Рин, отпустишь меня поужинать с твоим доктором? Понял, что больше всего Ринсвальду хотелось, чтобы он остался, заказал пиццу и посмотрел с ним фильм, но братик пересилил себя и кивнул.

***

Пока Стрателли, засучив рукава, смешивал cavolo nerо — черную капусту — с анчоусами, пармезаном и лимонным соком, переходил от нарезки томатов к нарезке сыра, щедро делясь анекдотами и красным вином, Сэм рассматривал красивые толстые вены на руках доктора и татуировку в виде звездочки из зеленых точек на правом предплечье, которую раньше не было видно под длинным рукавом черной рубашки. — Интересно? — перехватил его взгляд Стрателли. Сэм кивнул, Стрателли чуть больше завернул рукава, пояснил: — Это называется i punti della malavita. Обучение мне оплачивал дядя, а метка — чтобы я помнил и благодарил. — Ты врач мафии? — беспечно усмехнулся Сэм. — Вот бы никогда не подумал. — А это что-то меняет? — задал Стрателли точно такой же вопрос, какой в свое время Сэм задавал ему. — Мой дядя старый пузатый мужчина с плохим зрением. Слишком хороший семьянин, чтобы сидеть в тюрьме. Увидел бы ты его — пожалел. Сэм все еще косился на метку сицилийских мафиози, когда Стрателли потянулся и погладил его по щеке тыльной стороной ладони. Этот жест заставил сердце Сэма кувыркнуться, голос Стрателли стал далеким, почти не слышным за пульсацией крови: — Послушай, Сэм… — Что? — Сэм вскинулся, словно готовясь отразить атаку. — Хочу, чтобы ты знал, — Стрателли замялся, подбирая слова, — если тебе захочется сделать вид, что ничего не происходит… — Не захочется, — ответил Сэм быстрее, чем подумал. Понял, что скорее всего поторопил события, чертыхнулся — это все красное вино, — рванулся из-за стола, но Стрателли успел его перехватить, притянул к себе, развернул и поцеловал. На этот раз поцелуй был глубоким. Ничего не изменилось, но все стало другим. Желание, которое Сэм чувствовал все это время, обернулась новым чувством, какого он никогда не испытывал рядом с Тоби. По которому после смерти отца скучал.

***

Сэм вернулся из поездки посвежевший и воодушевленный, но какой-то далекий. Позвонил Лагосу, сказал, что больше не будет участвовать в программе исследования выплесков: — Если хотите их контролировать — то без меня, Хотите закрывать проект — закрывайте! — Подмигнул Тоби: — Теперь ты за главного! Насвистывал несколько часов незамысловатую мелодию с четким ритмом. Принялся готовить итальянский салат, купил красного вина. Тоби сделал вид, что не почувствовал ничего необычного, ничего важного, но с этого вечера у него в сердце поселилась тянушая боль. Как заноза. Жить с ней становилось все труднее и труднее. Но Тобиас терпел. Ривайен научил его терпеть разные виды боли. Утром Тобиас шел в ванную комнату, снимал с горла пропитавшуюся кровью повязку. Принимал душ, накладывал привезенные Сэмом из Римини мази, вкусно пахнущие, но абсолютно бесполезные. Доставал из шкафа очередную темную водолазку с двойным горлом — до вечера ее хватало — и перед тем, как отправится в зеркальное сердце лаборатории, спускался в подвалы института, проведать Отто. Вот уже полгода он делал это почти каждый день, если у него случалась свободная минутка. Сначала по просьбе Лидии, потом, после ее смерти, в память о ней. А после того, как Сэм зачастил в Римини, уже для себя лично. После атаки выплеска выздоровление Отто шло не быстро. Он исхудал, пах так, точно его тело гнило изнутри, большую часть времени был накачен лекарствами до потери координации так, что поначалу во время визитов Тобиас от него ничего не получал, кроме пустого непонимающего взгляда, но бывший кадет Ривайена цеплялся за жизнь и сквозь все болезненное, Тобиас все равно мог разглядеть все того же мальчишку, что каждую зиму лепил во дворе Нагорной кособоких снеговиков и вешал на них ворованные у Пэм шарфы и блестючие браслеты. К весне Отто начал узнавать лица, вспоминать, кто он, и понимать, где находится. Свой девятнадцатый день рождения Тобиас справил с ним, а не с Сэмом, рейс которого из Римини, как нарочно, отменили. Латте и банальные пирожные из ближайшей кондитерской вдохнули в Отто немного жизни. И хотя голос у него в этот день оставался неуместно громким и механическим, он вспомнил Нагорную, Пэм, Тобиаса и Анатоля. Спросил, как у того дела и почему он не приходит, расплакался, когда Тобиас пятью скупыми словами рассказал о его гибели, через пятнадцать минут уже об этом забыл, потому что с кратковременной памятью у него все еще были большие проблемы. С этого дня Тобиас каждый день приносил ему латте, Отто радовался как ребенок, а Тобиас радовался возможности поделиться всеми своими тревогами, неудачами сомнениями, всем, что лежало на душе, как на исповеди, потому что после того, как за ним закрывалась дверь тщательно охраняемой палаты, ни одно сказанное в суе слово из этой палаты не выходило. Вот и сейчас он посидел с Отто минут пятнадцать, показал коллекцию новых рисунков дверных ручек, поговорил о частых отъездах Сэма в Римини. Пожаловался, что после смерти Клода в их отношениях что-то изменилось. Пожаловался на занозу в сердце. — Может быть, тебе стоит переехать от него? Дать Сэму больше свободы? У тебя же есть свое жилье? — Да? — удивился неожиданному совету Тобиас и в благодарность задержался еще на полчасика, послушал с Отто Vianney и только после обеда спустился на три пролета ниже — в зеркальное сердце. Лагос, то ли потому что не хотел быстро закрывать проект, то ли потому, что хотел держать Неразлучников под контролем, после выхода Сэма из проекта, поручил Тобиасу тренировать новую, выуженную из недр институтских интернатов, пару: не очень сильную, не очень талантливую— Glasseny они не тянули — но старательную. Тобиас отрабатывал с ней нан-шуб «Замыкающий зло» — оно было проще Glessenы, но в случае появления выплесков вполне могло дать ребятам двадцать-тридцать секунд форы, чтобы успеть выскочить из зеркального сердца в буферный шлюз. Тренировать не очень талантливых молодых мальчишек, слушать указания Лагоса, навещать Отто, сдавать курсовые, посещать лекции и студенческие вечеринки. Этой весной все это стало для Тобиаса рутиной. Рутиной, в которой для Сэма оставалась все меньше места. Легенда частых отлетов в Римини — Ринсвальду нужна поддержка — традиционно не обсуждалась. Тобиас боялся подвергать ее сомнению, но боль в сердце делала это за него. Особенно сейчас, когда в воздухе пахло соленым ветром и обещанием будущего жаркого лета. По совету Отто Тобиас все чаще ночевал в студии, оставленной ему Ривайеном. Постепенно туда же перекачивали его краски, холсты и кисти. Там он вырисовывал на шелке красные цветы фламбояна, красивые и эфемерные. Постепенно научился вырисовывать их так же виртуозно, как в свое время виртуозно научился управлять болью. Цветы стали ее творческим переосмыслением. И рисуя их, Тобиас ее отпускал. — Я завтра в Римини, довезешь меня до аэропорта? — Сэм зашел в студию и плюхнулся на диван. — Хорошо, — ответил Тобиас своим обычным голосом, а ноющая боль в сердце тут же напомнила о себе. Она отличалась от той, которую научил отпускать Ривайен. Эту боль Тобиас любил, как любил Сэма. Отпустить ее, значило избавиться и от него. А вместе с ним и от Дыхания. А Дышать Тобиас хотел даже больше, чем любить Сэма. — Здесь уютно, намного уютнее, чем на Шарля де Голля. Переночую у тебя? — Хорошо, — снова сказал Тобиас, застелил свежую постель, разделся, но даже после секса не почувствовал себя свободным от боли в сердце. Не остался на диване рядом с Сэмом, а сел за стол рисовать. — Хорошо, — сказал сам себе. — Если не отпускать, тогда что? Меланхолично перебрал коллекцию зарисовок города. Вот мраморная лестница с стертыми от времени ступенями, вот узоры наличников, вот дверная ручка, оригинал которой украшал парадную дверь заброшенного бального зала: двое в старинных костюмах слились в вальсе. Позы неудобные, одежды слишком узкие, врезались в тело. Наверняка трут в подмышках у женщины и в паху у мужчины. Но им, кажется, это нравится. Они любят свое телесное неудобство, вальсируют с ним. Может быть, так и нужно делать с этой новой болью в сердце? Не отпускать, а вальсировать? По правде говоря, вальсировать Тобиас не умел, но зато это умела делать его рука. И она танцевала, танцевала, танцевала на белом тканом поле до изнеможения, до первых лучей солнца, вырисовывая кокетливые цветы фламбояна… Готовый шелковый платок он отдал утром Сэму. Для матери. — Очень кстати, у нее как раз в эти выходные день рождения, — вроде бы обрадовался Сэм, но Тобиас почувствовал тщательно скрываемую неискренность. А еще почувствовал, что вместе с платком передал Сэму частичку себя, которая останется с ним где-там, в доме брата, и от этого стало легче.

***

С последнего визита в Римини, где туристический сезон набирал силу, прошло две недели. Сэм все это время занимался нотариусами и наследством. Все подписал, все оформил, продал отцовскую машину и драгоценности Лидии, даже написал свое собственное завещание, на всякий случай. По идее, должен был быть доволен собой, но вот сидел за рулем Peugeot 207 в нерешительности и в плохом настроении. Капли первоиюньского дождя барабанили в стекло, словно гости, отчаянно желающие войти, но Сэму было не до них. Домой или в аэропорт? Сомнения грызли его как полевые мыши. Стрателли не звонил все эти две поганые недели, и Сэм не мог понять почему. Как же трудно, когда не можешь заглянуть человеку в голову, как к Тоби, и не знаешь, чего от него ждать. Плохое настроение подпитывала тайная мысль, что он не первый и не последний «мальчик», которого соблазнил добрый доктор мафии. Если прилететь к нему сегодня в ночь, то будет ли он желанным гостем? Или застанет Стрателли с кем-то в постели? Сэм отлично понимал, что был самым свежим увлечением доктора, но, к счастью, не единственным. Никколо жил гораздо более полной жизнью, чем Сэм, не сливался с ним и не цеплялся за него. Это позволяло рядом с ним дышать свободно, но и было поводом к ревности. Сэму очень захотелось вновь полностью завладеть вниманием Стрателли, но для этого надо было взять его руки и приложить их к собственному телу. Просто и эффективно. Выждав паузу между двумя сердцебиениями, которая, казалось, длилась вечно, Сэм завел мотор, выехал с парковки Института и свернул в сторону аэропорта.

***

Никколо открыл почти сразу, удивился: — Ты? Что случилось? Сэм прислушался к тишине за спиной Стрателли — вроде бы он один, — впился взглядом в лицо: никаких признаков недовольства. Сказал: — Ты не звонил. — Но ты никогда не отвечаешь на мои звонки. Я не хотел тебя отвлекать. Проходи, ну. Когда в прихожей Никколо раскрыл объятия, обдал его жаром и радостью, клацнул за спиной дверью, вплел пальцы в его волосы, Сэм порывисто обхватил его за шею, притянулся ближе, выдохнул: — Черт, две недели не находил себе места, чуть не сдох, пока летел. Оно теперь постоянно так будет? — Обязательно так и будет, — уверенно ответил ему Стрателли, и желание сплело замок в животе у Сэма. Поцелуй вышел долгим. Сэм вообще не помнил, чтобы так долго с кем-нибудь целовался. После него на губах у Сэма родилась и расцвела улыбка совершенно нового сорта и что-то совершенно дурное защипало в глазах. Завтра ему нужно быть на совещании с Лагосом. Но у него была эта ночь, и Сэм хотел испытать и отдать как можно больше. Распаленный, ни слова не говоря, он прошел до спальни, разделся и встал близко к вошедшему Стрателли, так близко, что его взведенный член почти касался пряжки ремня на белых брюках доктора. Вытянутый вверх, он подрагивал. Стрателли очень медленно расстегнул пряжку, спустил белые пижонские брюки всместе и бельем. Дал Сэму себя разглядеть. Сэм в свою очередь дал Стрателли поцеловать себя в уголок рта, невесомо провел рукой по изящному члену доктора, обернутому золотистой кожей, подумал, что он в обхвате как два его пальца — будет совсем не больно, если внутрь. Не так, как с Тоби. И вдруг очень этого захотел. Не так, как с Тоби. Задышал тяжело, неровно. Он всего лишь раз позволил Тоби войти в себя, это был его первый и последний опыт принимающего, и вот теперь… Сэм судорожно рассмеялся, мужественно встал на кровати на колени точно в той же позе, в которой вставал перед ним Тоби: широко расставив ноги, сжав пальцы на спицах кровати. Стрателли посмотрел на напряженные плечи, до того напряженные, что руки слегка подрагивали; сказал: «Ты пока не готов», незаметно исчез из поля зрения, потом совсем рядом с ухом Сэма раздалось жужжание, тембр которого был почти такой же, как тембр взволнованного голоса Стрателли. Потом по спине Сэма покатилось что-то круглое, вибрирующее. Он тут же понял, что это. Ощущения были приятными, мышцы расслабились. Вибратор перемещался по позвоночнику туда-сюда, Сэм улыбнулся и подумал, что хорошо было бы почувствовать еще и руку доктора на своем теле. И тут же ее почувствовал. Рука гладила его поясницу, бедра, провела между ягодицами. Сэм снова услышал приятное механическое стрекотание, потом нечто похожее на некрупную бусину, вибрирующее, теплое и густо смазанное, коснулось ануса, согрело его, а потом деликатно проникло внутрь. Не успел Сэм среагировать, как вторая бусина последовала за первой. Третья. Когда четвертая, более крупная, задела то самое чувствительное место у него внутри — Сэм охнул; пятая бусина заставила его задрожать. Вибратор, который все еще двигался вверх и вниз по его позвоночнику, сошел со своей орбиты, сдвинулся к затылку, побродил по шее, спустился через правую ключицу на грудь, тронул сосок. Сэма точно молнией пронзило, он вскрикнул и понял, что долго не продержится в таком состоянии. Сформулировал просьбу, которую никогда бы не смог произнести вслух, и на пробу мысленно отправил ее Стрателли. Почувствовал, как в анус уперлась головка его члена, раскрыла его и медленно вошла вслед за бусинами. Стрателли издал полувздох, полустон, а перед глазами Сэма заплясали все цвета радуги. Стрателли толкнулся глубже, вибратор, урча пробежался от одного соска Сэма к другому, спустился по животу вниз, по дорожке волос до члена, уютно утроился в паху. Стрателли толкнулся в него снова, и Сэм взорвался звуками; кажется, он даже закричал, он знал про себя многое, ни никогда не знал, что может быть таким шумным. Он выплеснул сперму, но не выплеснул возбуждение. В нем его скопилось столько, что он просто должен был передать часть его Стрателли, прежде чем уйти. Для этого нужно было проявить инициативу. Сэм подождал, пока Стрателли выйдет из него, но не позволил ему вынуть свои бусины. Осторожно, но решительно, одним движением уложил доктора на спину. Провел руками через пах, обхватил бедра, надавил, чуть раздвигая. Разгоряченное тело Стрателли, казалось, трансформировалось в руках, становилось моложе, изящнее, подстраивалось под желания. Когда очарованный происходящим Сэм аккуратно, совсем не так резко, как делал это с Тоби, вошел, доктор издал долгий пронзительный вздох, яркий и бесстыдный. Сэм почему-то был уверен, что ни один человек в мире не смог бы его повторить. Ему хватило всего нескольких жадных движений, чтобы достичь пика. Захотелось тоже издать красивый звук, обязательно на Ано, чтобы вплести себя в этот час, в этот свет фар, каждую минуту разрезающих тьму ночи, в этого человека. И Сэм выдохнул: — Дыхание любит нас, — Непространство по-товарищестки, начало появлятья изо всех углов, Сэм улыбнулся и ему, и Стрателли: — А мы любим Дыхание, — обессиленный, вытянулся рядом с Никколо. — Что это было? — спросил Никколо и провел рукой по взмокшим волосам Сэма, притянул, накрыл собой. Сказал очень тихо: — Ни разу не видел, как колдуют. Почему-то эти слова Сэму польстили. Ему захотелось рассказать о глифах, Непространстве, зеркалах. Слова уже готовы были слететь с губ, но он одернул себя. Знал, что дыхание на Ано — как сокровища тамплиеров, двор короля Артура, Святой Грааль или Атлантида — тема не запретная, но вызывающая скептические ухмылки среди дилетантов. Не стоило портить вечер. — Спроси меня об этом в другой раз, — сказал Сэм, закрыл глаза и провалился в короткий сон. В нем увидел Стрателли и себя, и Тоби, и Ринсвальда где-то в далекой стране, возможно, в Японии, постаревшими, счастливыми. Сердце защемило и разорвалось между Никколо и Тоби. Между Тоби и Ринсвальдом. Сэм вздрогнул и проснулся. Мотнул головой — он никогда не думал, что телесное единство может так повлиять на его душу, так его размягчить; поднялся: — Поздно, мне пора возвращаться, — начал застегивать рубашку. — Правда? — Стрателли потянулся и стал расстегивать пуговицы, которые Сэм только что застегнул. — А что, если кто-то помешает тебе одеться? — Очень смешно, доктор Стрателли. — Но Сэм не смеялся. — Никколо. Я думаю, что тебе пора называть меня по имени и научиться мне доверять. Рассказывай, аморе. Секса тебе мало. Тебе надо выговориться. — Ладно. — Сэм сел и позволил расстегнуть рубашку до конца. Облизнул губы. Когда он закончил, уже брезжил рассвет.

***

Той же первоиюньской ночью Тобиас спал в постели Сэма на Шарля де Голля. Они договорились встретиться вечером, Тобиас приготовил лазанью с лососем и шпинатом, потом вспомнил про Кьянти, которое в последнее время полюбил Сэм, выбежал за ним до магазинчика на углу, и тут разразился настоящий ливень. Перепрыгивая через лужи, Тобиас вернулся в дом, поставил теплую бутылку в холодильник, в ванной вытер голову, собрал мокрые волосы в хвост, переоделся, накрыл на стол. Как раз в этот момент Сэм бросил эсэмэску: Сроч. В Римини. Буду утром. Тобиас выпил всю бутылку Кьянти сам, аккуратно упаковал лазанью в термопакет и сунул в морозильник. Пошел в комнату Сэма — ему захотелось дотянуться до него через время, через расстояние, через стигму — и там заснул в обнимку с его подушкой. Посередине сна в его кадык впилась острая заноза смятения. Она проникла под кожу, спустилась куда-то в область паха, там превратилась в болезненный кол. Тобиас проснулся, сжал кол рукой, и вдруг совершенно отчетливо увидел, чем Сэм занимается в Римини, и с кем. В смятении приказал стигме прервать синхронизацию, вскочил в кровати. Как же так? Тобиас скатился по лестнице в подвал, мимо тренировочного зала прошел в парилку. Здесь Сэм впервые прикоснулся к нему. Здесь принял Тобиаса таким, каким он был. Здесь сказал ему: «Мы те, кто мы есть, и нам нечего стыдиться, что мы находим удовольствие в том, в чем находим». Тобиас врубил термостат на полную мощность. Подождал. Брызнул на раскаленные камни воду из ковшика. Когда повалил пар, устроился на полу, раздвинул ноги. Представил, как Сэм нависает над ним, как, сдвинув брови, насаживается на его член, как вскрикивает, как закусывает губу. Прошептал: — Я люблю Дыхание, — и Непространство по-товарищески накрыло его прохладой. Но Сэма в Непространстве не было. До Сэма было не дотянуться. Он находил удовольствие в другом месте с другим человеком. Тобиас не произнес ограничивающий глиф. Зачем набрасывать намордник на верного друга, который ни разу не подвел? Раскинул руки вдоль стены, закрыл глаза и снова представил Сэма. Облек его образ в звук, превратил звук в ощущения. Почувствовал, как сперма крупными каплями, брызгает на лицо. Выплеснул свою, но засевшее под кадыком смятение осталась. Превратилось с обжигающую боль. Или это раскаленный пар впитывался в обнаженное тело? Или это был лед Непространства? Или это Тобиас чувствовал себя не просто преданным и грязным, как после Ривайена. Чувствовал себя еще хуже. Без кожи, освежеванным заживо. Как же трудно принимать другого человека таким, какой он есть! Но это нужно сделать, чтобы продолжить Дышать. Или не нужно? И нужно ли делать хоть что-нибудь? «Ничего», — решил Тобиас, и не сделал ничего. Даже не произнес закрывающего глифа. Если Дыхание, это единственное в чем он хорош, зачем прерывать процесс? Если пришла его очередь принимать Сэма таким, какой он есть, то нужно принимать и стигму, и Непространство, и боль. И нужно пойти всему этому навстречу. Тобиас прикрыл глаза, чувствуя, как щиплют слезы, и отправил свое сознание в путь. Когда очнулся, было очень холодно. С удивлением Тобиас понял, что все еще жив, и все еще в Непространстве. Произнес закрывающий глиф, и Непространство отпустило его, как подтаявший весной лед отпускает тело утопленника. Тобиас вышел из сауны, стены которой покрылись инеем. Посмотрел на висящие на стене часы. Он пробыл в одиночном Дыхании более четырех часов — дольше, чем все, кого он знал, — и чувствовал себя неплохо. Заноса в горле исчезла. Смятение ушло. Сердце не болело. Может быть, это и есть ответ на вопрос? Сэм делает то, что он делает, чтобы он, Тобиас, стал сильнее? Где-то наверху зазвонил телефон. Сэм! На одеревеневших подгибающихся ногах Тобиас бросился вверх по лестнице, поскальзываясь и теряя равновесие. — Да? — Тобиас? Это Лагос. Не разбудил? Или вы вообще не ложились? Звоню вам по важному делу. Вы лучше, чем Сэм, понимаете, что фиаско с выплесками не может пройти бесследно. Совет уже давит на меня. Для инвестиций нужны новые проекты. И я тут подумал. Не может ли создание искусственный стигмы стать таким проектом? Молчите? Не знаете, что сказать? Не спешите. Посоветуйтесь с Сэмом. И согрейтесь, пожалуйста. Нельзя проводить целую ночь в заиндевевшей сауне. Откуда я знаю? Слышу! У вас зуб на зуб не попадает. И еще… посмотрите вверх. Видите красный огонек в углу? Да, ведется постоянное наблюдение. Не переживайте вы так. Я не смотрел, чем вы сегодня занимались в парилке. Нет, не потому что там нет камер. Они есть и там. И в ванной есть, и в туалетах. Просто мне было это не интересно, — и Лагос отключился.