О тонкостях парного дыхания на Ано

Даже когда мы молчим,

все равно есть шепот мысли.

Нил Гейман «Задверье»

Войдя в дом матери, Сэм приготовился к упрекам. Но она встретила его нездоровым энтузиазмом, который в любой момент мог обернуться истерикой, на вопрос, где брат, ответила: — Твой доктор повез его плавать в бассейн. Говорит, что спорт и вода укрепляют психику. Поит его таблетками, договорился с какой-то сумасшедшей, чтобы она занималась с Ринсвальдом дирижированием. Я уже не знаю, чей это дом, мой или твоего Стрателли. И это он еще не говорил, сколько я ему буду должна за все услуги. А еще вот, погляди! Мать распахнула дверь в комнату младшенького, заскрипела ролл-ставнями — впустила уличный свет. Все стены были увешаны листами формата А4 с одним единственным словом посередине: РИН. Сэм почувствовал как земля уходит у него из-под ног. Он должен был хотя бы иногда перезванивать брату и спрашивать, как дела. Не должен был слепо доверять успокаивающим совесть отчетам малознакомого врача. Но сделанного не воротишь. Сэм широко улыбнулся матери — когда ты по уши в дерьме, всегда начинай выбираться из него с улыбки! Придется самому искать для младшего хорошего пси. Дальше день тянулся медленно. Сэм слушал, как на кухне трещит радио, передает попсу и болтовню о полуфинале Лиги чемпионов. Слушал, как мать нетвердым шагом идет готовить кофе, возвращается с двумя чашками, потом закалывает свои черные волосы Медузы Гаргоны, чтобы они не падали ей на лицо, и требует, чтобы он перевез ее во Францию, в большой красивый дом, который достался Сэму в наследство. Требует его внимания, любви, денег, требует, требует, требует… Сумасшедший дом какой-то. Сэм дернул резиновый браслет на запястье и смотрел на часы. Стрелки медленно ползли к пяти часам после полудня, испытывая его терпение. Когда терпение подошло к концу, во входной двери повернулся ключ. Наконец-то! Сэма вынесло из зала навстречу брату, и Ринсвальд замер, увидев его, словно олень в свете фар, весь напрягся, отвел глаза. Весь потухший и растерянный. Совсем не тот улыбчивый мальчик, который в нелепой пижаме бросился Сэму на шею в свой тринадцатый день рожденья. Сэм тоже потухший и растерянный посмотрел на Стрателли: что вы еще утаили от меня, доктор? Сдержанно пригласил его проходить. Но Стрателли проходить не стал, только поприветствовал обаятельной улыбкой. Сказал: «У Ринсвальда кое-какие новые проблемы, но мы над этим работаем». Добавил: «Можем поговорить о них… если у вас появится желание». И больше ничего. Ничего кроме еще одной обаятельной улыбки на прощанье. Которая, наверняка, ничего ему не стоила. Они поужинали в семейном кругу, пока смотрели новый боевик с Дизелем Вашингтоном, Ринсвальд прятал глаза, прятал руки, прятал эмоции. Букеты чувств больше не расцветали на его осунувшемся лице даже когда кадры фильма к этому явно располагали. К концу боевика Сэм начал испытывать досаду. То ли на сценаристов, то ли на мать, то ли на брата, то ли на всех сразу. Все происходило не так, как он планировал. Все ускользало из-под его контроля. Зачем он вообще приехал? Зачем не приехал раньше? Сэму захотелось быстро, как ластиком в тетради, стереть зажатого обиженного братика и на его место вернуть братика прежнего — открытого и радостного. Но как это сделать? Беспомощность начала наваливаться на Сэма сплошной стеной, и он нащупал резинку на своем запястье. После того как мать пожелала им спокойной ночи и плотно закрыла за собой дверь в спальню, Сэм обхватил Рина за плечи, как делал это раньше, и повел его в комнату. Посмотрел, как-то свернулся на своей кровати калачиком, сел рядом, по-отечески положил ему руку на плечо. Стрателли в отчетах писал, что у Ринсвальда случаются панические атаки. Ну так у кого они в наше время не случаются? Гораздо сильнее Сэма напрягали белые листы на стенах, про которые доктор ему ничего не писал. Но про них надо было спросить исподволь. Сэм мобилизовал всю свою деликатность. Сказал: — Послушай меня, парень. Я не мог приехать раньше. Просто не мог. Но теперь я здесь и мне хотелось бы, чтобы ты со мной поговорил. О том, как ты себя чувствуешь, о том, чем занимаешься с доктором, о том, что это за листы бумаги тут развешаны. Ты же знаешь, я люблю тебя и ты можешь все мне рассказать. Ринсвальд перестал кусать заусенец на большом пальце, задрал подбородок, чтобы видеть лицо брата, сделал глубокий вдох: — Я б-боюсь. Б-боюсь рассказывать. Засыпать б-боюсь, б-боюсь снов. Зеркал теперь тоже б-боюсь. Даже в-в объектив смотреть б-боюсь. За что меня л-любить? Я обуза. И для матери, и для тебя. — Какие глупости ты говоришь! — Сэм искренне рассмеялся. Заметил, что братик гораздо меньше заикается, видно занятия Стрателли все-таки шли на пользу. Но работы еще много. Не с тем ритмом соединяются слоги, искажает интонации… — Я только г-глупости и г-говорю. И д-делаю. Все з-забываю. Все т-теряю. Сэм снова посмотрел на белые листы, разговор явно уходил от них в другую строну, и с этим Сэм пока ничего не мог поделать. — Что, например? Что забываешь? Что теряешь? — беспомощно спросил он и тронул резинку на запястье. — Н-например, осколок оплавленного з-зеркала. Я т-точно помню, что т-ты его мне д-дарил. И то, как оно л-лежало у меня на л-ладони, когда я пошел спать. Это п-последнее, что я п-помню. А потом все как в тумане. Сэм на мгновение крепко зажмурился, чтобы справиться с накатившей на него тошнотой от воспоминаний о рождественской ночи. Кивнул: — С воспоминаниями всегда так. Что-то остается в памяти, что-то уходит. Это не проблема, — Сэм снова посмотрел на белые листы бумаги на стенах. Вот в чем проблема! — На фотографиях, которые я делал, зеркала нет. Было ли оно? — Ринсвальд поднял на брата потухшие глаза: — Или это был т-только кошмар? Наш отец правда п-погиб среди з-зеркал? Или это был т-только кошмар? Почему я чувствую себя виноватым? — Ринсвальд посмотрел на свои руки: — П-почему мне кажется, что это с-сделал я? — Та-ак. Давай по порядку. Начнем с простого. Я дарил тебе зеркало. От него осталась одна пыль. Ты знаешь, оно было пропитано особыми веницианским составами. Его никогда не выносили из лаборатории. Вполне возможно, что оно засветило пленку. Вполне возможно, что долгосрочное пребывание на воздухе так подействовало на состав амальгамы, что он распался и зеркало превратилось в пыль. Не надо так по этому поводу переживать. Этот подарок — он был моей ошибкой. Теперь о сложном, — Сэм заставил себя ободряюще улыбнуться, потому что когда ты в дерьме...: — Доктор Стрателли писал мне, что с тобой случилась в момент гибели отца. Это в медицинской литературе называют спонтанной синхронизацией. Ей не находили объяснения, потому что про фактор Ано среди недышащих мало кто знает. Но она достаточно распространенное явление. Есть даже исследовательская работа одной сотрудницы из Парижского отделения Института. Называется "Спонтанная синхронизация между родственниками с фактором Ано" Правда, правда. Так что всему сегодня есть объяснение. Синхронизация тебя травмировала. Отсюда панические атаки. И не у тебя одного. Видишь браслет? Он помогает мне справится со своими. И еще. Чувствовать себя виноватым — это нормально. Я тоже думаю, что все что случилось, случилось по моей вине. Сэм никогда и никому в этом не признавался. Даже самому себе, но сейчас притворяться было не нужно. Он чувствовал, что может все сказать брату: — Все это время я не приезжал, и не звонил не потому что считал, что был занят. Я боялся, что снова тебя подведу. Наврежу. Сделаю еще хуже. Передам тебе свое плохое настроение. Отвлеку от занятий с доктором. Так что самый глупый, никчемный и бесполезный из нас — это я. Ком, который стоял все это время в горле Ринсвальда, наконец прорвался слезами: — Т-ты с-самый… с-самый л-любимый. Я с-соскучился. Сэм украдкой мазнул рукавом по своим повлажневшим глазам: — Тогда сегодня будем спать вместе, и ты мне расскажешь, что у тебя тут за листы с надписями РИН везде висят. Не дожидаясь ответа, Сэм вытянулся на краешке кровати. Раскинул руки, приглашая младшего лечь рядом. Когда тот устроился у него на плече, провел ладонью по отросшим волосам, взял в руки холодные ладони: — И так? — Рин — это имя, к-которое я с-себе выбрал. Так н-назвала меня м-медсестра. С-словно бы я с-совсем другой м-мальчик. Д-другое имя — д-другой ч-человек. П-понимаешь? Р-ринсвальд — з-заика. Рин — нет. У Р-ринсвальда панические атаки. У Рина — нет. Понимаешь? Перевоплощение. — Понимаю! — У Сэма отлегло от сердца. Не дурдом. Просто комедия. Ринсвальд просто играет роль в терапевтической пьесе. Сэм подул брату на ладони, спросил: — А шпаргалки доктор Стрателли посоветовал развесить? — Ага, — первый раз за день расцвел улыбкой Ринсвальд, — он н-называет это в-в-визуализацией ж-желания. — Интересная мысль. Одобряю. Если хочешь, с этого момента буду звать тебя Рином? И тогда тебе никакие шпаргалки больше не будут нужны. — Правда?! — и Ринсвальд задышал глубоко, в темноте его улыбка снова расцвела белым призрачным цветком, — З-завтра же все сниму со стен. Обещаю. — А я обещаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы ты стал таким мальчиком, каким хочешь, - Сэм наклонился и поцеловал брата на ночь, как делал отец в свое время, когда сам Сэм был маленьким. Поцеловал и испытал шок от того, что отца больше нет. Снова. С той же силой, как в тот момент, когда только узнал об этом. Пока Ринсвальд ничего не заметил, Сэм поспешно вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и остановился с бессильно повисшими руками. Приступы ностальгии по отцу были болезненными и в них не было ничего сентиментального. Сэм к ним привык, обычно они случались с ним в родительском доме. Обычно в такие моменты, когда рядом появлялся Тоби. Рядом с ним Сэма накрывало до судорог, словно тело Сэма обвиняло Тобиаса в том, в чем он был с точки зрения разума не виновен. Но в Римини Тоби не было, поэтому Сэм надеялся, что все пройдет легче. Плотно сжал зубы, чтобы не застонать. Хорошо, что выключил свет, а то было бы унизительно показаться матери в таком виде. Постояв еще немного, Сэм шагнул в свет центральной комнаты, посидел на диване между матерью и телевизором, раздумывая, сможет ли игра в смену имени вернуть ему прежнего брата, с которым он связывал такие большие надежды. Зевнул, закрывая глаза: «Хорошо, если бы все было так просто», — и сам скатился в сон под нудное бормотание дикторов Programma Nazionale.

***

Утром проснулся раньше всех, выскользнул в прихожку, где в своем рюкзаке нашел то, что привез; пошел к брату, смотрел, как он разметавшись спит на кровати. Едва Ринсвальд (или Рин? Сэм так и не принял решения, как его называть теперь) заворочался и открыл глаза, положил перед ним коробку: — С добрым утром, Рин! Вот тебе новый подарок. Рин расслабленный и теплый со сна посмотрел на коробку. Это была точно такая же коробка. Один в один похожая на ту, в которой лежало великолепное и злополучное оплавленное зеркало. Глаза у Ринсвальда остекленели. Он будто снова очутился в рождественском кошмаре, в котором у выхода сидело что-то аморфное, с тысячью раскрытых ртов, с тысячью поднятых вверх протуберанцев. Ринсвальд зажмурился, отчаянно пытаясь выбросить из головы появившиеся воспоминания. Но они, словно вселившиеся бесы, мучали его тело, такие реальные, что до них можно было при желании дотронуться. Почувствовал, как холодно стало рукам, ногам, по всему телу пошла крупная дрожь… Где-то очень далеко Сэм говорил: — Рин, что случилось? Паническая атака? Я не хотел тебя напугать. В коробке телефон, Рин. Я купил тебе последний айфон, с предоплаченной сим-картой, чтобы ты мог звонить мне, когда захочешь. Рин! Слова брата были сильными и добрыми, легли на сердце, как исцеляющая от переживаний мазь, и Ринсвальд медленно вдохнул-выдохнул. — Рин? Уже лучше? Голос брата зазвучал в ушах, в голове, в сердце. Красивый, сочный, волшебный. Защищающий. Ринсвальд представил, как аморфная масса и ее тысяча раскрытых ртов превращаются в фотографии тысяч глупых рож и сгорают, дымом вылетая из горла наружу: — Дааааааааа, — и впервые дыхательное упражнение, которому учил его Никколо Стрателии, действительно помогло. Ринсвальд открыл зажмуренные глаза — руки еще дрожали, в носу щипало, сердце гулко стучало в грудной клетке, но он справился: — У-уже п-прошло. Но т-таблетки… Достал из тумбочки пустой пузырек. Сэм сунул стекляшку в карман и послушно отправился в аптеку. Там пахло сердечными каплями, усталостью и водорослями. Запах успокоил, и Сэм неожиданно вспомнил, что точно так же пах доктор Стрателли на пороге танхауса. А еще он вспомнил, что у доктора была очаровательная, спокойная улыбка. Последнее время рядом с Сэмом никто так не улыбался. Сложенный достал телефон, нашел отчеты, нашел цифры телефона, с которого они были отправлены. Доктор же хотел с ним поговорить? *** — Я только что с дежурства. Очень не хочется выходить из дома, — тенорок доктора звучал дружелюбно и без ноты удивления. — Я понимаю, но вы сами говорили… — Рольфини 4, это не так далеко. В Римини все недалеко. — Сейчас буду, — не задумываясь ответил Сэм.

***

В первую же минуту, когда Никколо Стрателли увидел Сэма, тот показался ему не только избалованным и самонадеянным, но и замечательно харизматичным, со сдержанной энергией в каждом жесте. В глазах этого юного французского мальчика светились ум и упрямство. И еще что-то темное, манящее, похожее на черную дыру. Во имя этой черной дыры Никколо заботился о Рине чистосердечно, но понимал, что единственным человеком, лицо которого хочет видеть и голос которого хочет слышать — был его старший брат. И вот теперь этот самый мальчик, только за такой короткий срок повзрослевший, стоял на пороге его дома, явно испытывал неловкость, водил большим пальцем по коже правого запястья неровными кругами, иногда чуть оттягивая навороченный резиновый браслет. Начал разговор резко, скорее всего, чтобы не извиняться и не давать объяснений по поводу своего долгого отсутствия: — Что вы от меня утаиваете? У Ринсвальда все хорошо с головой? Что это за комедия со сменой имени? — Даже не зайдете? — Никколо отступил в тень, приглашая Сэмюэля в дом, провел его в небольшую угловую комнату с видом на море, распахнул окно, дал прибою и ветру заполнить помещение. Плеснул в два тяжелых граненых стакана темной маслянистой жидкости из графина, протянул один Сэму, из второго отпил. Сказал: — Ринсвальд ушел за пределы той реальности, которую способна понять медицина. Все ли в порядке с его головой? Я бессилен поставить диагноз, несмотря на все анализы, сканеры и энцефалограммы, которые мы смогли собрать. Одно могу сказать с уверенностью — игра в смену имени на него хорошо действует. Вы заметили, что он меньше заикается? И я рад, что вы приехали. Ринсвальд любит вас, хочет быть похожим на вас. И эта любовь может ему помочь лучше всяких лекарств. Но вы ведь не просто так спросили про его умственное состояние. У меня есть ощущение, что вы от меня что-то скрываете. Так ведь? — Кое-что скрываю, — ответил Сэм и дерзко поднял на Стрателли взгляд. — А это что-то меняет? Стрателли взгляд выдержал. Спросил с теми же интонациями профессионального медика, которые постоянно у него проскальзывали, провоцируя на откровенность: — Ринсвальд несколько раз упоминал какое-то зеркало. Оно его пугало. Почему? Противиться этим интонациям у Сэма не осталось сил, однако про Ано и выплески он говорить не собирался. Поэтому ответил правдиво, но сделал эту правду обтекаемой. — Зеркало — обломок экспериментов. Скажем так, с определенными энергиями. Редкость. А Рин собирает редкие зеркала. — Тут же поправился: — Собирал. Я хотел его порадовать, но, кажется, принес в дом чуму, — Сэм вдруг понял, что больше не может контролировать связки и его голос затухает, словно кто-то убавляет и убавляет громкость. Закончил он почти шепотом: — Вы не представляете, каково мне теперь. — Резко натянул резинку, отпустил и рассмеялся сухим нервным смехом: — Как же я себя иногда ненавижу. Стрателли сделал шаг в его сторону, сокращая безопасную дистанцию до интимной. Сэмюэль почувствовал запах валерианы и усталости, втянул его носом, потом отвернулся и посмотрел в распахнутое окно. Пожалел, что не увидел, с каким выражением лица доктор произнес следующую фразу: «Я постараюсь все исправить». Разозлился: — Что исправить? Ринсвальд был солнечный мальчик, а теперь словно невротик. У него в глазах прячется страх. Этого раньше не было. — Раньше вы этого не видели. Так будет точнее, — возразил Стрателли мягко, но авторитетно — резкие, словно пощечина, слова Сэма отскочили от него, не причинив боли. — Не хочу вас огорчать, Сэмюэль, но заикание само по себе говорит о том, что страх с раннего возраста сформировал в Рине основу личности. Его тело помнит и хранит в мышцах почти врожденный страх, а теперь к нему добавился травматизм, связанный с остановкой дыхания и прекращением мозговой активности. Понимаете? По мере того как Стрателли говорил, взвинченность и раздражение Сэма сходили на нет. Он наконец позволил себе сесть на диван, окинул взглядом помещение: белые стены увешаны дипломами, нет ни фотографий, ни картин, на каминной полке небольшая бронза в виде охотничьей собаки, из мебели только секретер и книжные стеллажи. Сэм залпом выпил алкоголь, с непривычки обжег гортань, на глазах выступили слезы; Сэм сморгнул, расслабил руку, в который все это время сжимал стакан, наконец ответил почти обреченно: — Понимаю, что страх не сделает из моего брата сильного человека. Если медицина бессильна вылечить заикание, то и со страхом она вряд ли справится. Я так понял, вы позвали меня, чтобы отказаться от Ринсвальда. — Страх — не моя специализация, тут вы совершенно правы. Но отказываться я не планировал. Я хочу помочь с заиканием. Есть методика, мы сейчас делаем по ней некоторые упражнения. Это дирижирование. — Дирижирование? Но я не уверен, что у Рина абсолютный слух. — Главное в этой методике не музыкальные способности, а воля, — Стрателли сел рядом, положил руку Сэму на колено. Тепло его тела просочилось сквозь штанину, как вода. — Ваш брат только с виду хрупкий, но внутри очень сильный. Я уверен, что у него все получится. Мне пришлось начать, не поговорив с вами. Эсэмэсками о таком говорить сложно, надо видеть. Но вы все не приезжали… — Я не мог, — Сэм перебил доктора, не дал ему договорить, захотел оправдаться, захотел, чтобы его поняли и простили. Слова полились сами, о горе, о Лагосе, об отце, о том, каким он был, о том, как его не хватает, о том, что сыновний долг сделать все необходимое, чтобы увековечить имя. Стрателли слушал внимательно, чуть наклонив голову, а потом сказал совсем не то, что хотел услышать Сэм: — Так нельзя. Вы что? Хотите, чтобы вся ваша жизнь стала фоном для некролога отца? Сэм глянул ошарашенно из-под чуть сдвинутых бровей, побледнел и признался, что на каком-то уровне сознания хотел бы, чтобы Тобиас — мой бойфренд, очень верный, очень талантливый, я его очень люблю — умер вместе с отцом, а не маячил перед ним живым упреком; Никколо уже ждал этих слов и с готовностью объяснил: — Желание смерти себе или своим близким — это простейшая реакция на потерю, она не означает, что вы плохой человек. И равно не означает, что этому желанию следует поддаваться. Потом Никколо терпеливо слушал дальше: снова о Тобиасе, о его бесконечных ногах и плохом сексе. Не совсем понимал, через какие цепочки логических ассоциаций разговор пришел от заикания Рина к сексу с этим Тобиасом, удивлялся разнице между тем, каким ему виделся Сэмюэль этой зимой, и тем, каким он был сейчас — три месяца назад за харизмой и слоем самоуверенности угадывалось тайная сила, теперь там отчетливо было видно травму. Разница между двумя Сэмюэлями Никколо не смутила. Скорее наоборот. «Травмированный» Сэмюэль приобрел неотразимый магнетизм. Никколо наклонился вперед, отдавшись притяжению, почувствовал, что влюбляется, позволил зарождающемуся чувству проявиться во взгляде. Сказал: — Мы слишком далеко ушли от темы заикания. И не хотите ли вы… Или, может быть, перейдем на «ты»? Хорошо? М-м… О чем это я? Ах да. Не хочешь завтра после обеда сходить с Рином на занятие по преодолению заикания? Твоя поддержка для него была бы бесценна. — Да. Да, на «ты». На «ты» это хорошо. И да. Я хотел бы сходить на занятие, но у меня завтра самолет. — Сэм мимоходом решил, что доктор понимает его намного лучше и правильнее, чем Тобиас, эта мысль сбила его: — Вы понимаете… — но тут же поправился, — ах да, мы теперь на «ты». Ты понимаешь, я должен улететь. В два пополудни. Сэм ждал, что Стрателли начнет его упрекать, или разубеждать, но тот сказал: — Тогда до завтра. Я пересекусь с тобой в аэропорту. Передам мази для вашего дорогого Тобиаса, пожелаю счастливого пути и скорейшего возвращения. Они действительно пересеклись. Поговорили еще за чашкой кофе. Перед самым выходом на посадку Стрателли порывисто прижал Сэма к себе, сказал: — Никогда не оправдывайся, Сэмюэль, и верь в себя. Подумай над этим и не позволяй другим помыкать тобой, — и вдруг подарил легкий, почти невинный поцелуй на прощанье.