О тонкостях парного дыхания на Ано

«Лопатки — это все, что осталось от наших крыльев». Накамура Асумико

Тобиас не раз представлял себе, как это случится. Как Ривайен поцелует его, как будет рядом, как будет в нем. И каждый раз фантазии сопровождались эйфорией, бабочками в животе и неописуемым чувством счастья. Однако реальность была совершенно иной: грубой, грязной, болезненной и постыдной. Тобиас стыдился своего тела, которое съеживалось, сопротивлялось, выдавало похабные звуки, из которого текло и воняло. Стыдился того, что ему хочется попросить Ривайена перестать, того, что не может получить удовольствия и не может его дать. Пытался расслабить мышцы и считал секунды. Счет помогал выдержать боль. Помогал ее контролировать. Дыхание Тобиас старался экономить, но не всегда получалось. Оно вылетало из легких непонятными звуками — он очень старался, чтобы те не были жалкими. Какой бы нестерпимой ни была близость, она все еще была желанной. Как кусочек сахара в горьком, как хина, кофе. И он терпел, показывал Ривайену, что достоин быть его парой. Достоин быть… Быть с ним… — Терпи. Удовольствие, как и боль, туманит разум. Но если его приручить, оно нам поможет стать сильнее. Помни про кольцо. Заставь эфир принять его форму. Пусть твое желание станет законом. Тоби уже не был уверен, что все это говорит ему Ривайен, а не морок галлюцинаций. Но его сознание держалось за образ кольца мертвой хваткой тренированного бойца. Тоби уже почти нащупал нужный глиф в общем ментальном пространстве, почти готов был его произнести, но губы не послушались. Он не смог заставить их двигаться, мог только с хрипом выдыхать и судорожно сглатывать. А потом что-то в нем вспыхнуло и все мысли и образы пропали. Он уже не чувствовал ни дрожи в икрах, ни теплых вязких струек спермы, текущих по ногам, ни сильных рук, сжимающих его бока. Он приказал себе пошевелить пальцами, но не почувствовал телесного ответа. Рецепторы не передавали сигналы в мозг, как будто кисти ампутировали. Как будто он перестал существовать. Глаза его были широко распахнуты, но он видел только холодную пустоту, которая скручивалась протуберанцами и тянула к нему хищные щупальца. «Мама», — неожиданно позвал Тоби и заплакал. Подумал, что сейчас умрет, но вместо этого очень ясно услышал окрик: — Прячься немедленно. — Куда прятаться? Тут же ничего нет, — Тобиас почувствовал себя маленьким и беззащитным. И вдруг увидел перед собой зеркало. Напольное, старинное. Такое же когда-то было в маминой спальне. Нажал непослушными пальцами на завитки винограда, как его учили. Из последних сил выгнулся до хруста в позвонках, стараясь протиснуться. Услышал хлопок, и стекло на ним пошло круговыми трещинами. — Тоби! — позвал его вкрадчивый голос — Обернись, — приказывал другой. Мелодичный, очень похожий на мамин. Но от голоса пахло не мамой, а кровью. И Тоби обернулся, и увидел как треснутое зеркало начало медленно покрываться патиной, чернеть… От запаха крови перед глазами Тоби тоже почернело. Секунды в его голове превратились в сплошную линию высокого звука, вернее, того, что от него осталось. Сбитого хрипа. И Тобиас начал проваливаться, но почему-то вверх. — Тоби! В темноте на тонких паутинках закрутились светящиеся паучки. Или паучьи буквы. Тобиас из последних сил потянулся за ними и оказался на вымытой дождем садовой дорожке. Темнота отступила, воздух запах развеянными в нем специями и еще кисловатыми, размятыми в пальцах листьями герани. В детстве Тобиас обожал этот запах. — Все хорошо, Тоби. С тобой все будет хорошо. — Мама, — обрадовался он, пряча лицо у нее на груди, как в детстве. Не удивился. Когда владеешь Дыханием и можешь словами менять ткань реальности, уже мало чему удивляешься. Лиззи крепко обнимала его. Даже не видя ее лица, Тобиас знал, что она улыбалась. Спросил: — Где мы? — У пылающего дерева предков. Ты можешь вернуться сюда еще раз, когда тебе будет снова очень больно. Это место всегда будет ждать тебя. А теперь, пора возвращаться. Только оставь мне, пожалуйста, кольцо. Это мое, — и теплые нежные руки мамы сняли с его пальца подаренное Ривайеном. Тоби не хотел отдавать, нет, нужно принести что-нибудь, а не отдать… Но картинка дрогнула, как бывает, когда по воде идут круги. Светящиеся паучьи буквы опять закружились перед глазами, к горлу Тоби подступила тошнота. — Говори со мной, Тоби, — холодная ладонь Ривайена коснулась лица, вернула из долгого путешествия по обратной стороне транса: — Говори со мной! Тобиас попробовал. Хотел рассказать про маму, про то, что она забрала кольцо, про черное зеркало, про запах крови. Напряг голосовые связки и почувствовал наждачную боль в горле. Закашлялся, открыл глаза и встретил взгляд Ривайена. Жесткий и неудобный. Под ним сразу забыл все, что видел в темном трансе, но зато почувствовал, что все кончено. Спросил: — Что произошло? — Ты закрылся. Вместо того, чтобы использовать боль и секс как катализатор для создания предмета, ты создал свое собственное пространство и разорвал синхронизацию. В итоге, у нас не получилось, У нас не получилось, — в подтверждение его догадки сказал Ривайен, и Тоби от этих слов зазнобило. — Прости. Ривайен подложил под голову Тоби на свернутую одежду: — Отдыхай, — резко встал и вышел из кабинета.

***

Ривайен резко встал и вышел из кабинета, чтобы не дать Тобиасу разглядеть, что за суровым взглядом скрывается потрясение. В коридоре отошел к окну, стоял, некоторое время смотрел на снежные шапки гор и пытался договориться со совей совестью: «Мы оба этого хотели. Мы оба знали о последствиях. Хорошо уже то, что мы выжили. Я сделал все что мог, но дальнейшая судьба Тобиаса от меня больше не зависит». Договариваться получалось плохо. Ривайена накрывало чувством вины и слезливостью. С этим надо было что-то делать. Если он сейчас размякнет, то утянет за собой и Тобиаса, и Пэм, и школу. И кто от этого выиграет? «Белые пиджаки». Выиграют и перестанут воспринимать его как человека, с мнением которого необходимо считаться, потому что для «Белых пиджаков» в мире существуют только победители. Ривайену срочно необходимо было стать одним из них: страшным человеком, который не сгибается под невзгодами судьбы, а извлекает из них пользу. Ривайен распахнул окно, впуская в душную Нагорную ветер из парка. Прохлада моментально впиталась в кожу, выдавливая по капле из живого тела одно чувство за другим. Анестезируя. Ривайен расправил плечи, наконец справившись с эмоциями, сунул руку в карман, нащупал еще не обналиченный чек. Усмехнулся. Вот оно. Он представит все так, словно выгодно сплавил Институту своего лучшего воспитанника, поимев при этом и Институт, и воспитанника. Прекрасная история успеха, чтобы рассказывать ее шепотом в отхожих местах. Тобиасу ее тоже расскажут. Да не один раз. Что ж. Это даже хорошо. Лучше прослыть подлецом, чем неудачником. Лучше ненавидеть других, чем жалеть себя. И пусть сын Лиззи тоже ненавидит. Ненавидит, за то, что его предали и бросили. Ненависть — прекрасное чувство, оно позволяет двигаться вперед. Ривайен вернулся в кабинет. Снова присел на диван рядом с Тобиасом, сказал ровно, не поворачивая головы: — Если хочешь, я могу дать тебе несколько дней, чтобы прийти в себя. — Не нужно, — ровно, под стать Ривайену, ответил Тобиас, за одну ночь научившийся скрывать свои чувства, — Звони, кому должен позвонить. Я пойду к себе в комнату. Если можно, сделай так, чтобы утром меня уже забрали. — Хорошо. Но знай, что студия в Ницце остается в твоей собственности. Прими ее в качестве компенсации. — И все-также не поворачивая головы, Ривайен вышел из кабинета.

***

Тоби медленно оделся и привел себя в порядок. Уже стоя на пороге, увидел под столом портрет Ривайена, который кто-то из них сдвинул на край, чтобы не помять, а потом смел с поверхности. Портрет, в отличие от Тобиаса, был целым и невредимым. Тобиас вернулся, поднял портрет, аккуратно порвал бумагу на мелкие клочки и положил в корзину для мусора. Почувствовал, что сам практически превратился в обрывки, клочки и мусор — лишь сила воли не давала ему рассыпаться. У себя в комнате он вызвал в своей голове воспоминание о разноцветном мальчике Сэме. Сказал себе: теперь он мое будущее. Ухватился за эту мысль как за спасительный круг, чтобы не разрыдаться. Ночью не спал, а скорее медитировал. Под утро он убедил себя, что его тело и мир, в котором оно находилось, перестали причинять ему боль. На следующий день у Тобиаса хватило упрямства, чтобы снова прийти в кабинет Ривайена и сидеть там с прямой спиной. Ждать, когда за ним приедут, словно за вещью. Вдыхать запахи книг, тибетских трав и благовоний, которыми он был окружен столько лет. Но даже запахи постепенно теряли остроту, умирали, словно из них медленно, но неотвратимо вынимали сердце. Наблюдая за этим процессом, Тобиас не услышал, как на дорожке парка зашуршали шины, как кто-то пару раз посигналил. Очнулся, когда Ривайен положил перед ним стопку листов с логотипом Фонда, на которых был отпечатан договор. — Прочитай внимательно. Фонд дает вам с Сэмом некоторые права, но и налагает некоторые обязательства. Тобиас равнодушно кивнул. Прочитал. По договору он обязывался принимать участие во всех мероприятиях Института и Фонда в течение года, а при появлении стигмы — в течение дополнительных пяти лет. Фонд, в свою очередь, гарантировал доступ к разработкам, материальные блага, поддержку… Гарантировал, что если через год стигма не появится, то Тобиас вернется к своему опекуну. «Ни за что,» — подумал Тобиас и подписал договор. Подхватил рюкзак, перешагнул через порог Нагорной так, словно вышел из одного мира в другой. Дошагал до неброского маленького форда. За рулем сидел разноцветный мальчик Сэмюэль Гийот, смотрел на него черными глазами-дырами и улыбался. Тобиас попытался улыбнуться в ответ. Неважно, с кем разделять Дыхание, важно — ради чего. Его вырастили, чтобы быть лучшим — он будет лучшим. Несмотря ни на что.