О тонкостях парного дыхания на Ано

Меняется любой, кто не мертв. Энн Леки

Лагос отдавал себе полный отчет в том, что худшего развития событий и представить было нельзя, и осознавал, каким опасным делает Сэма победа на фестивале середины осени. Но игры, в которые он начал играть, были не для тех, кто робкого десятка. Понимал, что если не додавить ситуацию, не заставить Сэмюэля Гийота передать разработки односторонней стигмы в институт, то Лагоса — да и сам Институт в скором времени — оттеснят от кормушки новые школы и течения. Для экстренного совещания по изменению правил проведения дуэльных поединков он выбрал красный жилет и синий шейный платок с летящими белыми птицами. Платок элегантно выглядывал из расстегнутого ворота рубашки. Так же элегантно Лагос выдал выверенную официальную скорбь по погибшей «Магме». Сказал: — Наш фестиваль середины осени создан не для того, чтобы выяснять, какая школа преуспела за год на поприще Ано, а для того, чтобы через дуэли выразить наше уважение к соперникам, для создания традиций единства и взаимопонимания. В этом году эти традиции были попраны. Мы потеряли прекрасную пару. Это нам всем напомнило, что мы живем в опасном мире и с каждой минутой он становится все опаснее. А что может быть опаснее бесконтрольных усовершенствований Ано? Я только что узнал, что стигма партнера Самюэля Гийота создана искусственно. При ее создании применены малоизученных нейролингвистические спайки между эфиром и ДНК человека. Результат такого эксперименты вы все видели. Кровь и смерть. Лагос сделал длинную паузу, чтобы закрепить впечатление от сказанного. Остальное было делом техники и воображения. Перед представителями школ с правом голоса он пять или шесть раз прокрутил запись финального поединка, всверливая картинки в их мозг, выстроил доводы в пользу запрета искусственной стигмы в силу ее опасности для жизни и здоровья участников и, скорее всего, носителей. Добавил, что опасное должно быть изучено со всей тщательностью. Ведь для этого и был основан Институт дыхания на Ано и Фонд! Закончил соответственно: — И если месье Гийот-младший отказывается предоставлять данные о своих разработках, то нам следует научиться санкционировать такое упрямство. Предлагаю ввести мораторий на желание Сэмюэля Гийота и запретить «Неразлучникам» принимать участие во всех мероприятиях Фонда до тех пор, пока материалы об односторонней стигме не будут переданы в распоряжение института и его структур безопасности. Решение было принято единогласно. Даже Ривайен голосовал «за».

***

Лу проснулась в пустой постели. Холод и полный мочевой пузырь не дали ей заснуть снова. На ощупь она сползла с дивана, по стеночке добралась до туалета, облегчилась; выйдя, споткнулась о подрамник, ушибла большой палец и чуть не еще нескоклько, сложенных тут же. Чертыхнулась, шагнула в центр пространства студии, в полумраке наступающего дня поискала Тобиаса глазами. Тот сидел ссутулившись на полу под окном у противоположной пустой стены, где бледно-лилового света было чуть больше — лунь волос засунута под высокую горловину свитера неопределенного цвета. Перед ним — лист ватмана, рядом — баночки акварели, словно грибы, образовали ведьмин круг. Лу улыбнулась, сказала: — Привет! Ты хотя бы чуть-чуть спал? Тобиас продолжал рисовать, словно вопрос Лу не имел к нему никакого отношения. Обычно Лу на это не обижалась, закрывала глаза на то, что он ведет себя с ней как с диковинной зверюшкой в зоопарке, но сегодня Тобиас был так сосредоточен на рисунке, что Лу на секунду показалось — он сейчас пропадет из реальности и станет частью этой «натюр морт». Ей захотелось срочно привлечь его внимание. Схватить его за руку она не решилась и начала топтаться у баночек-грибов, бурчать о том, что нельзя выключать отопление в ноябре, затем прямиком направилась к панели климат-контроля, ласково и терпеливо перебрала все кнопочки, пока не добралась до «включить». Маневр удался. Тобиас наконец оторвался от ватмана, спросил: — Какой смысл нагревать, если нам все равно уходить через час. — Час в тепле — лучше, чем час в холоде. Лу дождалась, пока конвектор начал урчать и выбрасывать из себя согретый воздух, и только после этого зашла Тобиасу за спину, нависла над ним, чтобы рассмотреть еще сырую акварель. По бумаге разлетелись, как жар-птицы, цветы фламбояна, похожие на вынутые сердца. В неверном свете краски оживали, и сердца, казалось, кровоточили. Лу стало неуютно от рисунка, она метнулась к порогу, влезла босыми ногами в сапоги, походя отодвинула в сторону надорванный темный конверт необычной квадратной формы — она уже видела два таких, схватила оставленный в уголке тубус с курсовыми работами, вернулась, протянула его Тобиасу: — Я думала, сама справлюсь… но, нет. Не выходит у меня ничего. Тобиас замер на секунду с кисточкой в руке, потом заложил ее за ухо. Помедлил, устало улыбнулся. Сдвинул баночки-грибы к стене, разложил работы Лу рядом со своими сердцами-фламбоянами: — Ну давай посмотрим, что у тебя за проблемы. С колером, как всегда? После этих слов в студии повисла тишина. Лу ждала замечаний: обычно Тобиас сыпал замечаниями. Потом ждала советов, потом критики: обычно Лу еле успевала от нее уворачиваться. Но Тобиас молчал, словно ушел в другой мир, и вместо себя оставил тишину. В какой-то момент тишины стало так много, что Лу сгорбилась под ее тяжестью и приготовилась к худшему, Тут-то рядом с ней материализовался баритон Тобиаса: «Все было бы не так плачевно, если бы ты умела вовремя останавливаться. Опять накрутила лишнего. Сейчас поправим». Лу удивленно посмотрела на него. За все время их отношений, Тобиас поправлял ее работы только один раз, когда с ним случилась очень большая неприятность. Какая именно он так и не сказал. Но Лу поняла, что это было как-то связано с Сэмюэлем Гийотом. Сэмюэль пришел вечером без предупреждения и не сдерживался. На осторожные замечания Тобиаса, что не надо при посторонних, только плевался и презрительно бросал, что идиотки все равно ничего не поймут. Но Лу поняла — и про фестиваль, и про Ано, и про Дыхание. И вот опять Тобиас поправляет ее работы, а не критикует. — Что случилось? — Лу подалась вперед и опустила руки на Тобины неширокие плечи под свитером. — Черт возьми, что случилось? — постаралась тяжестью тела придать веса своим словам и своей тревоге. — Пришло письмо от нашего… скажем так, научного руководителя. Третье. — Что пишет? Тобиас так на нее посмотрел, что Лу начала усердно приглаживать волосы, чтобы хоть что-то делать, а не стоять соляным столбом. Подумала, что он ей не ответит. Но Тобиас ответил: — Что мы больше не часть проекта. Лу ответ показался обнадеживающим: — Подумаешь… Зато теперь займешься настоящим делом. Ты же подающий надежды архитектор. Лучший на курсе. Через год тебя пригласят в крутую контору. Тобиас притянул ее к себе, поцеловал в висок. С благодарностью. «Дело совсем дрянь», — подумала Лу, тут же поцеловала его в ответ, сначала в губы, а потом чуть отвернула ворот свитера и шаловливо мазнула языком по россыпи темных всегда воспаленных красных родинок под кадыком, собрав на язык шерстинки от ангоры и солоноватый вкус кожи. Снова спросила: — Ты познакомишь меня как-нибудь с твоим руководителем? Мне хочется хоть с кем-нибудь познакомиться из твоего окружения. Кроме Сэма. Ему действительно хотелось иногда рассказать ей, про то, что он почувствовал, когда старлетки «Магмы» превратились в горки черной лавы, про убийства, которые он совершил сознательно и несознательно. Пожаловаться на жизнь, как он делал это с Отто. Разделить с ней что-нибудь кроме постели и живописи. Поделиться, что они с Сэмом противостоят настоящему заговору. Но это было бы эгоистично. Что бы она стала со всем этим делать? Поэтому Тобиас заставил себя растянуть губы в улыбке и сказать как можно мягче: — Может быть. Сейчас, когда пришел официальный запрет на участие в любых мероприятиях, связанных с дыханием на Ано, будь то обучение, исследования, выступления или работа в компаниях спонсоров и учредителей Института, Тобиас остался без точки опоры. Попытался найти ее в Сэме, но тот не собирался приезжать из Римини — Пока Лагос не додумался играть в Инквизицию и запереть меня в подвалах Института. Тобиасу ничего другого не осталось, как держаться за секс с Лу как за опору. Она одна была рядом — неистребимая, как пыль, и необходимая, как радио в долгой дороге. Как мог он оттолкнуть ее, или нагрубить, когда она проявляла любопытство или хотела узнать что-нибудь о его жизни вне стен факультета? Никак не мог. Как не мог и рассказать о Лагосе и о стигме. Мог только усердно исправлять ее пастели и акварели, да быть мягким. Тобиас вытянул кисточку, которая так и торчала все это время за ухом, достал чистую палитру, придвинул баночки с краской, начал смешивать цвета и быстро наносить мазки поверх одной из работ Лу. Она тут же забыла про свои вопросы и запротестовала: — Ой, погоди! Не надо здесь темнее делать! Или надо? О, а так и правда лучше… Все-таки колористика не мой конек. Когда Тобиас закончил, с восхищением оглядела исправленный пейзаж, потом спохватилась: — Время выходить! А то опоздаем. — Ты иди, а мне надо перед институтом заскочить на почту. Сэм звонил. Он забыл кое-какие бумаги дома. Надо отослать ему «Хронопостом». — Ясно-понятно, — хмыкнула Лу. Они вышли вместе, а на остановке разошлись в разные стороны. Она — на факультет. Он — на де Голля.

***

Дома у Сэма Тобиас везде включил свет — от этого пустой дом показался уютным — и стал методично просматривать все большие синие тетради в твердой обложке, которые ему попадались. Искал заметки старшего Гийота о способах выявления фактора Ано в крови и об изготовлении нейроингибиторов. Тетрадь нашлась в спальне Лидии, от нее было два шага до комнаты, в которой Тоби жил почти год после Нагорной. Ностальгия потянула его туда. Он остановился на пороге и вдруг впервые увидел, что целый год жил в чулане, куда Гийоты складывали все барахло, которое жалко выбросить. Растерянно окинул взглядом квадратные метры стен, ковров и штор и почувствовал себя таким же барахлом. Вздрогнул, когда зазвонил телефон. — Отправил? — Сэм на другом конце говорил расслабленно. — Пока еще нет. Но нашел. И еще. Лагос прислал еще одну официальную бумагу. Впервые подписался полным именем. Оказывается, он баронет, — Тобиас невесело дернул уголком рта. Сэм терпеливо промолчал, а Тоби продолжил ровным голосом, потому что стигма не давала его эмоциям прорваться сквозь нее: — Теперь это не требование передать материалы по односторонней стигме, а постановление о запрете сотрудничества с институтом, школами дыхания… Там много разных пунктов. Если подытожить — мы больше не сможем дышать на Ано, — закончил Тобиас все также ровно. Но Сэм слишком хорошо его знал, чтобы не услышать за этой чрезмерной ровностью полную потерянность. Поспешно ответил: — Да и хуй с ним, то, что нас не ломает, делает сильнее. Зато теперь мы официально свободны от всех обязательств. Мы организуем нашу собственную школу. Я нашел спонсоров, которые готовы дать денег. Осталось только найти подходящих учеников. Стрателли поможет организовать отбор. У него целая больница под рукой. Хочу с ним перечитать записи отца. — Нашел спонсоров? — Тоби зацепился за эту фразу Сэма. — А если они получат видео с фестиваля и увидят, что наши действия привели к гибели людей, Сэм! Кто захочет такое спонсировать? — Кровь на наших руках означает, что в трудный момент мы не отступимся и примем сложное решение не колеблясь. Это только поднимет нашу репутацию. Хорошая мысль про видео, Тоби. Если Лагос сам нам его не пришлет, надо попросить кого-нибудь его хакнуть. И еще. Не жди меня в ближайшее время. Куча организационных дел. — Тебе нужна помощь? — Конечно. Но не сейчас. В Римини и окрестностях живет много скучающих бывших военных, практикующих единоборства и считающих себя очень крутыми парнями. Наверняка есть те, которые хотели бы выпустить пар, и те, кто готов на это посмотреть и сделать ставки. Что скажешь, если мы организуем несколько встреч с ними? Ближе к Новому году? Что-то типа диких файтингов? Покажем им что-то вроде хаотического Ано. Мускулы против сопляков. Когда все будет готово, ближе к Новому году, позову тебя. Согласен? Больше всего Сэм боялся, что Тоби спросит: так ты не приедешь на годовщину Клода и Лидии? И тогда придется что-то придумывать, чтобы не признаваться, что он не хочет пересекаться с Лагосом ни на кладбище, ни в городе. Не хочет, чтобы кто-то из ближнего круга отца смотрел на него с укором и за спиной шептался про «Магму», не может себе позволить нарваться на очередную провокацию. Все эти «не хочу» и «не могу» вызывали у Сэма головокружение и тошноту, делали уравнение жизни слишком сложным, мешали быть продуктивным. — Приезжай, — сказал ему Стрателли, и Сэм приехал. Убежал от воспоминаний о той недавней жизни, где он был благополучен, независим, состоятелен и продуктивен, чтобы воспоминания эти не сжимали горло мертвой хваткой. Переезд упростил уравнение его жизни до двух переменных: Ринсвальда и Стрателли. Ум прояснился. Напряжение спало. А сейчас, во время разговора с Тоби, снова вернулось. — Ну так что? Согласен? — переспросил Сэм, стараясь скрыть нервозность. — Конечно. Есть немного вещей в мире, которые способны заставить сердце мужчин биться сильнее, чем при виде дерущихся до крови людей. Разве что участвовать в побоище. Объединить Новый год и дикие файтинги — отличная идея. Два больших праздника в одном. — Отлично. Тогда отзвонюсь тебе, как только получу посылку. Переговорив с Тоби, Сэм втянул носом ваниль и шоколад, плывущие с кухни. В животе заурчало. — Все станет лучше, когда ты поешь, — сказал Никколо. — В самом деле? — Ну, не обязательно, — признался Стрателли. — Но когда позавтракаешь, справляться с обстоятельствами становится легче. Не спорь с врачом, — и протянул к Сэму руку, остановившись в сантиметре от лица, не дотрагиваясь, предоставляя ему выбор: прижаться, принимая утешение этой ладони, кожа к коже, или не двигаться. Этот жест напомнил Сэму, почему он решил приехать. Чтобы сопротивляться Лагосу, чтобы дать ему отпор. А для этого ему нужно было расширить границы морали, привитой с детства. И начать он хотел с чего-то простого, с чего-то доступного. А что может быть доступней собственного тела? Так он примерно и изложил проблему Никколо. Как только замолчал, в глазах Никколо красиво отразился свет настольной лампы, он скомандовал: — Хорошо, я помогу тебе. Раздевайся. Когда Сэм снял трусы, добавил: — На колени. Сядь у моего стола и не двигайся. — Сколько я так должен… — Это мне решать, — властно отозвался Стрателли. И впервые в жизни Сэм продемонстрировал покорность. Он опустил голову и посмотрел в сторону, заставляя себя расслабить плечи. Почувствовал, что краснеет, когда Стрателли разглядывал его, и мог лишь надеяться, что Никколо нравится то, что он видит: растрепанные волосы, глаза в пол, заметно возбужденный член. От Никколо мысли метнулись к бугоркам пепла на помосте «Зала Дыхания», и Сэм почувствовал покорность и перед этим горьким событием, принял его и перестал бояться думать о нем, как об ошибке. Это была борьба за выживание, а не ошибка. Перестав чувствовать стыд и вину перед «Магмой», Сэм перекинул мостик мысли к Лагосу. Вот кто корень всех проблем. Вот кто должен был умереть в тот день. Сэм был далеко в своих мыслях и планах, обдумывал, как ему лучше устранить Лагоса, когда капля воска, горячего, словно жидкий огонь, упала ему на живот, и он гортанно застонал, как, видимо, и хотелось Стрателли. — Это чтобы напомнить тебе, что я здесь. — И прежде чем Сэм смог поднять голову и возмутиться, еще одна капля упала на головку. Мир взорвался. Сэм закричал так, что не услышал собственного голоса, а потом в легких кончился воздух. Казалось, что нервные окончания забрали весь кислород, и он не мог дышать, не мог думать из-за обжигающей боли. А потом его тело перестало принадлежать ему, в голове стало пусто и ясно, словно мозг расщепился на атомы, а потом собрался по-новому. Сэм ясно увидел, что ему надо делать дальше и как. Он поднял на Стрателли влажные от набежавших слез глаза: — Спасибо, что бы я без тебя делал.