О тонкостях парного дыхания на Ано

Мораль подчиняется обстоятельствам Николя Фоше

В середине лета на очередной публичной демонстрации среди толпы зрителей появился Ривайен Форсайт. Сэм заметил среди публики его снисходительно сверкающие золотой оправой очки. Тобиас тоже заметил, и с ним что-то пошло не так. Голос зазвучал надломлено, о двух голосовых регистрах не могло быть и речи. Ему словно что-то мешало ему сосредоточиться на Дыхании. В результате Непространтсво не приняло приказ. Они чуть не опростоволосились на глазах у всех. Сэму это не понравилось, но он посчитал срыв случайностью. Ошибся! Во время следующей демонстрации синхронизация перестала быть стабильной, то взлетала до небес, то почти исчезала. Выходя из дуэльного круга Сэм снова заметил среди зрителей Форсайта. «Вот же старпер, — подумал Сэм. — Что он пасется все время рядом?» Подумал и забыл. До тех пор, пока в начале июля директор Нагорной снова не мелькнул у него и Тоби перед глазами во время проведения мастер-класса. Внимание Тоби тут же соскальзывало с Сэма, как руки атлета со смазанной жиром веревки, и переключалось на бывшего опекуна. — Что происходит? — спросил Сэм по дороге домой. — Ничего, — спокойно ответил Тоби, но Сэма посетило очень неуютное чувство, что он натолкнулся на наглухо закрытую дверь, за которой прячется нечто, на что Сэму запрещено смотреть. С этого момента синхронизация, которая все лето текла между ними бурным потоком, превратилась в ручеек на дне каньона. Сэм остался стоять на одном его склоне, а Тоби оказались на другом, ушел с головой в ненужные никому переэкзаменовки, чтобы якобы не брать академ. Корпел над каким-то лекциями, рисовал какие-то квадраты, и только хилый подвесной мостик еще соединял его и Сэма. Что пошло не так? Самолюбие Сэма не позволяло попросить совета. Меньше всего ему хотелось услышать рассуждения отца о своем раздутом самомнении или «я тебя предупреждала» от Лидии. Нужно было исправлять ситуацию в одиночку. Но как? Чем чаще задавал Сэм себе этот вопрос, тем тревожнее у него становилось на душе. Ему казалось, что ответ находится на виду. Но Сэм его не находил. До того момента, пока где-то в районе августовской полуночи на него не снизошло озарение, такое, что желудок свело судорогой. Дожидаться утра стало совершенно невозможно, Сэм сбросил себя с кровати, влетел в комнату Тоби, споткнулся о набитый красками рюкзак — краски разлетелись по полу. Чертыхнулся, Сэм оторвал Тобиаса от мазни по рисовой бумаге, в которой слабо угадывались опавшие цветы фламбояна, спросил: — Собрался куда-то? Ничего не хочешь мне перед уходом рассказать? Тобиас не ответил, только встал, ссутулился, опустил глаза, сжал губы в белую полосу и стал аккуратно складывать краски обратно в рюкзак. Сэм захотел стукнуть по чему-нибудь, например, по этим губам, да посильнее, в горле заклокотало и захрипело: — Ты сознательно саботировал синхронизации! Не хотел, чтобы я увидел в твоих мыслях что? Или кого? Ривайена? Я прав? По тому, как Тоби дернулся, посмотрел на него взглядом виноватого человека, Сэм понял, что попал в яблочко: — Да, я прав! У тебя с ним что-то было? Что-то позорное? — И тут Сэм окончательно прозрел: — Он тебя через хуй кинул?! Это все объясняет. Абсолютно все! Как я раньше-то не понял, идиот, — холодный водоворот ярости, которую Сэм никогда раньше не испытывал, выплеснулся ударом кулака о стену в каком-то сантиметре от тонкой красивой шеи Тобиаса: — Блядь! Лицо у Тоби стало таким же, какими бывают лица трупов на столе анатомического театра. Сэм понял, что надо остановиться, но не смог: — Значит, все это время! Все это время ты мне врал! Брал в рот, целовал, а сам думал о нем! И как только старый пидор появился на горизонте послал меня на три буквы! Злость моментально сменилась холодной горечью. С горечью Сэм оглядел Тобиаса с ног до головы, глазом зацепился за незначительные детали: у Тобиаса порез на шее у кадыка — яркая красная черта, подчеркивающая бледность кожи, — глубокие тени, залегшие под глазами, пятна охры на обычно безупречно-чистой рубашке, грудная клетка вбирает воздух через раз. «Что я творю? Он же на самом деле не виноват. Поди этот старый козел его поимел и выкинул. С него станется. Чтобы ни себе ни людям. А я всех собак уже успел спустить. Господи, да Тоби же еле держится. Если надавлю еще немного, он чего доброго решит больше не набирать воздух в легкие и запретит своему сердцу биться. Он сможет. У него хватит на это силы воли». Оставалось одно — отступить. Это было так тяжело, что Сэм ущипнул себя за ляжку, чтобы сосредоточиться на боли, а не на горечи. Когда ты оказываешься в дерьме, есть два выхода: сбежать или разгребать. Сбегать Сэму было некуда. Он уже много чего наобещал и отцу, и Фонду, а самое главное, себе. Сэм потянул рюкзак на себя, заставил Тобиаса разжать пальцы и стал раскладывать краски по местам, лихорадочно придумывая, что сделать и что сказать дальше. Когда на самом дне рюкзака отыскалась синяя шелковая рубашка, бережно сложенная и обернутая в тонкую рисовую бумагу, Сэм вспомнил, как подарил ее Тоби после победы над «Джекилом и Хайтом». Как они оба были в тот момент счастливы. Подумал: «Не мог он меня променять на Ривайена. Просто не мог. Тут что-то другое». Подышал, разворачивая рисовую бумагу, сказал как можно мягче, примирительно: — Сорвался. Прости. У всех у нас была своя жизнь до того, как мы стали парой. Что было, то прошло, и давай оставим прошлое прошлому. Самое главное — двигаться вперед. Тоби вскинул на него выцветшие глаза: — И все? Приход Сэма не стал для него неожиданностью. Когда Ривайен стал приходить на мастер-классы, демонстративно сверкая очками и словно заявляя свои права на воспитанника, все унижение, что забылось и притупилось под давлением мягкой тактильности и граничащей с обожанием прямоты Сэма — вернулось. Тобиас заблокировал большую часть синхронизации, чтобы грязь, пеной всплывающая в нем, не коснулась чистой души Сэма. Но пусть синхронизация и была сведена к минимуму, эмпатию Сэма было не обмануть. Рано или поздно он должен был догадаться о том, что Тобиаса отымели по его собственному согласию, что он словно паршивая овца принадлежал после этого к совершенно иному, жалкому и сломанному виду людей. А догадавшись — Сэм должен был его выставить. Тобиас приготовился, собрал рюкзак. Не ушел сам, потому что считал это трусостью. Каждый день, каждую минуту жал неизбежного. Когда Сэм ворвался в комнату среди ночи, подумал: «Сейчас». Был готов принять любое наказание, но в результате услышал совершенно невероятное: «Самое главное — двигаться вперед». Не поверил. Сэм встряхнул тяжелый шелк рубашки, которую все еще задумчиво держал в руках, разглядывая вышитые по манжетам павлиньи перья. Протянул рубашку Тобиасу: — Завтра в Институте конференция по обмену опытом. Лагос попросил, через отца конечно, «произвести впечатление на спонсоров». Хочу чтобы ты надел ее на эту конференцию. Для меня. Тобиас почувствовал, что у него дрожат губы и щиплет в носу. Никто в жизни не был с ним так щедр. Никто так легко не прощал ошибок. Такой жест не мог остаться без ответа. Тобиас подумал и сделал то, что, как ему казалось, должно было быть понятно тактильному Сэму с его магией прикосновений. То, что он мог оценить. Шагнул вперед, сомкнул руки вокруг покатых плеч, прижался, тело к телу, кожа к коже. Сказал, интонацией подчеркивая каждое слово: — Я тебе не врал. Просто о таком не хочется говорить. Тут нечем гордиться, — разблокировал синхронизацию. Стыд и вина нахлынули на Сэма, вывернули его наизнанку. Захотелось съежиться, спрятаться, убежать, но Сэм знал, что когда оказываешься в дерьме, есть только два выхода. Он вывернулся из объятий, чтобы посмотреть Тоби в глаза: — Тебе нечего стыдиться. Твоей вины тут тоже нет. И знаешь что. Я больше не позволю ему приближаться к тебе. Никогда. Я придумаю как. Даю тебе слово. Сэм легонько провел большим пальцем по тонкой линии от бритвенного пореза на шее Тоби, наслаждаясь тем, как заходил и защекотал подушечку кадык, ободряюще улыбнулся: — Спорим, к концу года у тебя здесь появится стигма. — Почему ты так думаешь? — Потому что Дыхание любит нас, — почему-то шепотом ответил Сэм в приоткрывшиеся губы, втянул запах старых медных монет, исходящий от одежды и рук Тобиаса, и скользнул языком в его рот.

***

Конференц-Зал начал заполняться с восьми утра. К девяти представители Фонда и люди в дорогих костюмах с личной охраной расселись в первых рядах сооруженных по случаю. Приглашенные громко переговариваться, обсуждая «умные очки», достоверность подачи данных, августовскую духоту в помещении и очередность дуэлей. — Идите и устройте им банный день, — напутствовала Лидия, когда пришла их очередь показать быстрое Дыхание против голландской пары. Тобиас кивнул и постарался выглядеть спокойным, хотя сам был весь на нервах. После вчерашнего откровенного разговора, он хотел последовать совету Сэма и оставить прошлое прошлому, но как только зашел в дуэльный круг, глаза сами нашли Ривайена среди собравшихся. На долю секунды Тоби обрадовался ему, потому что нельзя по-настоящему ненавидеть человека, которого так любил. Потом вспомнил брезгливость, с которой Ривайен его выкинул из своей жизни, словно сломанную игрушку. Потом себя этой игрушкой почувствовал. Без воли, без цели, без таланта. — Они нам нихуя не ровня, эти голландцы. Согласись, похожи на вытащенные из потных носков гульдены, — пошутил Сэм вставая с ним рядом и приобнял Тобиаса за плечи, — Я чувстую, что мы победим их. А если чувствую — значит, знаю. Шутка заставила Тобиаса вспомнить о других голландцах. О тех, кого Пэм нашла и привезла в Нагорную. О тех, против которых он стоял в дуэльном круге вместе с Риваеном. И победил. Отчасти потому, что Ривайен так нежно прикасался… Тобиас сосредоточился на двух прилизанных аккуратных мужчин напротив. Разжал зубы: «Я люблю Дыхание». Подождал пока Непространство заполнило дуэльный круг, начал атаку… И все повторилось в точности как в середине лета: перепутал среднегортанный и переднегортанный звуки. Атака не получилась, и сырая материя, так и не приняв форму старинного копья с медным наконечником, развеялась под гадкие смешки с трибун. — Забудь его! — зашипел в его голове Сэм. — Вот прям сейчас выдави его из себя. Ради меня. Ради нас. Пожалуйста. От этого «пожалуйста» Тобиас пришел в себя. Не Ривайен, а Сэм был рядом, верил в него, не собирался от него отказываться. Не Ривайена, а Сэма нельзя было подвести. Но в первых же глифах. Поддавшись порыву, схватил и положил узкие ладони Сэма себе на грудь (плевать, что при всех). Одна уперлась от сердца справа, другая — слева. Как пластины дефибриллятора. Снова выдохнул открывающий глиф, глядя в бездну глаз Сэма: — Я люблю… Дыхание. Почувствовал, как ладоней Сэма по его телу пробежал разряд, и чувство стыда, опутавшее его, распустилось на манер старого дырявого носка и исчезло. Еще разряд, и вина превратилась в злость: любящий человек никогда бы с ним так не поступил. Сэм прав. Пора от всего этого избавиться. Его нервы, голосовые связки и нити сознания натянулись от напряжения так, что даже дышать стало трудно. — Пора, — выдохнул короткий глиф Тобиас. Разделил с Сэмом запах пота, боль, удовольствие, отвращение, безысходность, разорванную на мелкие кусочки рисовую бумагу васи — больше никаких тайн между ними. Потом нашел в себе силы заново сложил кусочки бумаги в четкий глиф: «Есть слезы у невинных, но плачут они кровью». Черный эфир Непространства впитал его как губка впитывает воду и преобразился в цунами хрипящих согласных. Тобиас позволил «цунами» на секунду зависнуть в воздухе перед голландцами, а потом в «умных очках» спонсоров все превратилось в красный.

***

Где-то за дуэльным кругом началась суета, кто-то пронзительно закричал: «Доктора!» Тобиас чувствовал, как Сэм обнимает его почему-то дрожащими руками и истерично хохочет: «Ты действительно устроил им банный день, кровавую баню!» Но Тобиасу было не до смеха. Он перестарался. Не сумел правильно соотнести силу своей внутренний боли со способностью противников ей противостоять. — Я их убил? — спросил он одеревеневшими губами. — Нет. Но здорово всех напугал, — Сэм с еще большим восхищением разглядывал Тоби, который в своей синей рубашке с вышитыми по манжетам павлиньими перьями смотрелся посреди устроенной им бойни словно красивая бабочка в мясной лавке. — Я не должен был. Это же запрещено! — Да с чего бы? Ты просто очень постарался, а старание Институт никогда не запрещал! Смотри, как трибуны возбудились. Тобиас посмотрел. Увидел, как Лагос что-то кричал капитану Йорты Кариму, увидел, как Лидия вместе с человеком в белом халате пробиралась через стену зевак с телефонами, увидел, как Ривайен быстро шел к ним, почти бежал, но его теснили— Йорта, телохранители, толпа зевак… Вот река его белых волос изменила направление, мелькнула уже у выхода… Только когда она растворилась в проеме, Тобиас смог двинуться с места, протолкался вслед за Лидией и доктором к голландцам, пошел за носилками, за свесившейся с них рукой в кельтских крестах. Что он наделал? За какие грехи порвал нити сознания этих людей словно бумагу? На Тобиаса накатила волна холодного отвращения к себе. Он вынырнул из нее уже на стоянке, когда Сэм заталкивал его в "Фиесту" и все не мог успокоиться: — Ты всех их уделал, Тоби. Какая сила! Какая мощь! Трахнул в анус! Когда Тобиас поднял на него тяжелый безрадостный взгляд, Сэм понял, что переборщил с дифирамбами и хрупкое, с таким трудом достигнутое взаимное доверие, снова под угрозой. И все из-за длинного языка. Тронувшись, осторожно спросил: — Думаешь, их надо было пощадить? — Надо было соизмерять силу. — Зачем? — Сэм погладил Тоби по коленке — отец так часто делал, когда маленьким Сэм капризничал. — Затем, что так правильно, — неожиданно зло оттолкнул протянутую руку Тобиас. Ясно. Все намного серьезнее, чем Сэм думал. Спросил: — Это Ривайен тебе так говорил? Соизмерять силу? Потому что это правильно? А он ее с тобой соизмерял? А себе он что говорил, когда трахался с тобой? Что ограничивать себя — это трусость? Двуличный тип. Почувствовал, что своей болтовней заронил в Тоби сомнения. Но болтовней вбитое в Тоби Ривайеном не уравновесить. Только делом. Немедленно. Но что сделать-то? Разбить себе дурную голову? Сломать руку, чтобы оказаться в той же скорой, что голландцы? Нет. Не сломать. Починить. Разобрать до кирпичиков и собрать заново так, чтобы всяким там Ривайенам с их идеям в новом Тоби не осталось места. Сэм включил четвертую, и погнал машину домой, забывая про ограничения скорости, время от времени пролетая на красный. Пока Лидия и отец застряли с ВиАйПишниками в этих презентационных обедах-банкетах, он хотел остаться с Тобиасом наедине, чтобы окончательно заместить собой Ривайена.