О тонкостях парного дыхания на Ано

Миссис Уитекер нашла Святой Грааль: он лежал под шубой. Нил Гейман

На Святого Патрика была организована небольшая презентация Дыхания в частном особняке на Елисейских полях. Сэм и Тобиас отправились в Париж первым поездом с дождем и рассветом, вернулись домой пятичасовым скорым, с ветром и темнотой. Дома с их ждали два торта Анна Павлова с восемнадцатью и семнадцатью свечами, которые Тобиас испек прошлой ночью. Красиво одетая Лидия и Клод с подарками. Он обнял Сэма, вложил ему в руку ключи от Peugeot 207: — Гоняй, но осторожно. Почти по-приятельски похлопал Тоби по плечу: — С Днем Рожденья, — вручил пестрый шейный платок в стиле Лагоса и неприметную карту памяти. Тобиас, чтобы сделать Клоду и Лидии приятное примерил платок, посмотрел на Сэма — как тебе? — увидел в его глазах сгустившуюся почти осязаемую гневную темноту, которую невозможно было объяснить ни их цветом, ни тем, как падала тень. Спросил: — Что?! — Да так, вспомнилось, — ответил Сэм с застывшими в улыбке губами. Тобиас моментально понял, что платок, напомнил ему о последнем разговоре с заместителем отца, потянул Сэма в «свою комнату», там спрятал подарок Клода в комод. Сказал: — Моя вина. Уже месяц прошел, после вызова на ковер к Лагосу, а стигма так и не появилась. Скажи, что я делаю не так? — Все ты делаешь как надо! У нас предельная включенность друг в друга. И мы победим всех на фестивале середины лета. Я не сомневаюсь. Просто… просто не могу успокоиться, когда мне угрожают, — поправился, — Нам. — Но все-таки со стигмой было бы спокойнее, — буднично пожал плечами Тобиас, словно думал о неблагоприятное развитие событий постоянно. Сэм кивнул. Спокойнее. Но отец и Лидия в них верят, поэтому незачем тревогами портить отличный день. С этой мыслью Сэм потушил слишком яркий плафонный свет, включил настольную лампу, устроился на полу среди этажерок, кресел и столиков, прабабушкиных кружевных салфеток и гобеленов, нашедших последнее пристанище в Тобиной комнате, пошарил под кроватью, куда Тоби никогда не заглядывал и под которой пылились комки неудачных рисунков и отвергнутые конкурсные работы: — Я тоже купил тебе кое-что, — похлопал ладонью рядом с собой по потертому, но еще мягкому персидскому ковру, приглашая Тобиаса сесть рядом. Протянул ему элегантно запакованный ящичек, заранее там припрятанный. Сэм знал, что подарок понравится, и приготовился смаковать эмоции, которые обычно не оставляли на лице Тоби никакого следа. — Что это? — Тоби взвесил упаковку; еще не развернув бумагу, уловил красноречивый аромат новых красок, и радость залила его щеки. — Но это же дорого! Не стоило. — Стоило. Мне нравится смотреть на тебя, когда ты краснеешь, — усмехнулся Сэм. Тоби неумело рассмеялся в ответ, кажется, первый раз за все то время, что они были вместе. Его смех оказался совсем не похож на те низкие красивые гортанные звуки, которые он извлекал из себя в Непространстве — был отрывистым и резким. Не на такой смех рассчитывал Сэм, поэтому даже обрадовался, когда Тоби сказал, посерьезнев: — Давай посмотрим, что на флешке, — дотянулся до тачпада, брошенного где-то в недрах кровати, вставил в него карту, щелкнул курсором на первый из целой сотни видеофайлов. Файл открылся с задержкой, но в хорошем качестве. На записи лучшая пара Ривайена — Отто и Анатоль — стояли в дуэльном кругу против каких-то азиатов. По логотипу в углу было видно, что поединок скопирован с судейских «умных очков». И Сэм, и Тобиас знали по собственному опыту, что всякий учитель оставляет на тех, кто кого обучил, свою печать — и этот отпечаток можно как уловить, так и использовать для предсказания реакций противника. Заинтригованные, молодые люди, поджав под себя ноги, смотрели дуэли сплошняком под аккомпанемент хлещущего по окнам дождя. Вынырнули из них, проголодавшись, с перезвоном дальних полуночных колоколов. Спустились в столовую. Разжились пивом, чипсами, тортом и сыром. Все это наперегонки подняли под крышу, в Тобину комнату, которая оставалась посреди разбушевавшейся стихии уютным островком тепла и света. Открыв пиво, начали смотреть записи по новой. Но выборочно — только самое-самое. К трем часам ночи Сэм опрокинул на себя пивную бутылку, безнадежно залил ковер, скормил Тоби последний кусок торта с ложечки. От обилия сладкого и алкогольного обоим стало муторно, но зато они навострились предсказывать реакции и выбор комбинаций для защиты и атаки каждой школы на видео, выучили любимые глифы и каждой пары, с которой им возможно придется столкнуться во время фестиваля. Под утро Тобиас потер глаза: — Эти записи дадут нам огромное преимущество. Помогут просчитывать действия противника. Сделает нашу защиту и контратаки очень быстрыми. — Отец подстраховался на случай, если у нас не появится стигмы, — нервно усмехнулся Сэм, — На сына надейся, а сам не плошай. Но я в нас не сомневаюсь. Стигма появится. У тебя или у меня. В первом или во втором серьезном бою на батл-фестивале. Стресс, ответственность, желание победить, все это сыграет нам на руку. Она просто не может не появиться. — А если нет? — спросил Тобиас. Он вроде бы смотрел на Сэма, но взгляд его блуждал где-то в тумане прошлого. Там, где Ривайен искал на его теле отметку Дыхания и не находил. Там, где от него отказались и выставили за дверь. — Я вовсе не уверен, что переживу твое разочарование так же, как сумел переживать разочарование Ривайена. Не хочу рисковать и ждать до батл-фестиваля. — Как это? — икнул Сэм. Тоби чуть сжал губы, перегнувшись к ножке стола, дотянулся до сумки, с которой обычно ходил на занятия, достал и вложил Сэму в руку тонкую папку. Сказал: — Теория — не мой конек, ты же знаешь. Зато память никогда не подводила. Вот тут, — Тоби чуть коснулся папки кончиками пальцев, — все записи Ривайена о стигме. Я восстановил. После этих слов на лице у Тобиаса промелькнуло такое невыносимое выражение преданности, словно передавая эту папку Сэму он ставил на кон свою жизнь. Сэм почувствовал необходимость отвести взгляд. Под предлогом, что хочет включить лампу, вскочил, подошел к столу, открыл первую страницу: «Что такое Ано? Это язык силы, способный изменить мир. Ано прошивает реальность, как портной прошивает пиджак с изнанки потайным швом. Стигма — след этого шва в нашей ДНК. Ано есть не что иное, как гибкий, непрерывно изменяющийся программный код, основанный на древней алхимической символике, а стигма — ключ к этому коду». От прочитанного голова Сэма пошла кругом, его накрыло мутной волной предвкушения. Сэм захлопнул тетрадь, — успеет прогрузиться в нее позже — прошелся по комнате, вернулся, покачался на носках. Посмотрел на сидящего на ковре Тоби. Выражение преданности больше его не портило — брови то ли вопросительно, то ли обольстительно изогнулись, ресницы казались такими густыми, словно их подкрасили тушью; яремная впадина была расчерчена призрачными тенями от обрамляющих ее распущенных волос. В паху у Сэма стало горячо. Присев на корточки, он жадно поцеловал Тоби в губы, оставив их влажными и ноющими от укуса, расстегнул умелыми после года тренировок пальцами ширинку. Член Тоби тяжело выпал, распрямился. Сэм убрал руки за спину: — Хочу посмотреть, как ты мастурбируешь. С игрушкой?.. — В нижнем ящике вон того стола, — сориентировал Сэма ставший низким от возбуждения голос Тоби. — Сейчас принесу, — но прежде чем отвернуться, Сэм полюбовался, как у Тоби чуть порозовели бледные скулы. Пока Сэм наносил на латекс дилдо смазку, Тоби стащил с себя все, уселся, развел ноги, развел ладонями ягодицы, растянул себя пальцами. Сэм протянул ему игрушку: черную, блестящую, похожую на детскую пирамидку: — Медленно и без рук. Присел рядом на пятки, уперся одной рукой в пол перед собой, другой гладил Тоби по тонкой, как у девушек, щиколотке, смотрел, как тот толкает в себя игрушку и вытягивает ее назад. Ему очень хотелось, чтобы Тоби раскинул руки в стороны, превратил их в крылья. Снова стал похож на феникса. Но руки у Тоби были заняты, и Сэм удовлетворил себя воспоминанием — и его на сегодня было вполне достаточно, чтобы захотеть сорваться в оргазм. Смотря, как Тобиас доводит себя до исступления на залитом пивом ковре, он расстегнул и свою ширинку. Начал неспеша себя трогать. Когда почувствовал, что уже близок к разрядке, сказал: — Можешь помочь себе руками. Хочу кончить с тобой, прямо на этом ебаном ковре. Получив разрешение, Тоби, оставил дилдо в себе, одной рукой сжал член, другой — яички. Подождал, пока Сэм захлебнулся высоким стоном и расчертил его лицо спермой. Подождал, пока его ладонь, липкая и горячая, не растерла эту сперму по губам, подбородку, горлу. Только после этого сделал три стремительных движения по собственному члену вверх-вниз. От разрядки затрясло, Тоби почувствовал себя тряпичной куклой, нет, сырой податливой массой без собственного сознания и собственной воли. И только ладонь Сэма на яремной впадине удерживала в нем что-то человеческое.

***

До батл-фестиваля оставалось не больше трех с половиной недель. Стигмы ни у него, ни у Тобиаса не появилось, и уверенность Сэма в том, что Лагос не воплотит в жизнь свои угрозы, таяла с каждым часом. Тобиас Сэма не торопил, но каждый раз его виноватый взгляд напоминал Сэму о ставках на кону. Под этим взглядом Сэм забросил тренировки, все освободившееся время стал посвящать расшифровке Тобиных записей. Но самое дестабилизирующее во всем этом было то, что теоретические выкладки Ривайена, восстановленные Тобиасом по памяти, были совершенно сумбурными. Сэм честно пытался хоть что-нибудь в них понять, но как не всматривался в туманные горизонты мысли мэтра, они ему ничего не открывали. В конце концов он прекратил продираться сквозь гипотезы и предположения — положился на озарение и удачу. Потому что был укутан в теплую пеленку везения с младенчества. Стал просто ждать, что ответ придет к нему сам. Вечерами жевал африканскую даггу, — Тоби, это не нейроингибиторы и не коктейльные смеси, это почти то же самое, что никотин — для ясновидения. В кровати поздней ночью чувствовал, как руки и плечи тяжелеют, а в голове начинают свое кружение мысли: бесшумные как сон, страшные как динозавры, бледные как лунный свет волос Тобиаса. Во сне улавливал важную мелочь, необходимую для появления стигмы. Просыпаясь тут же забывал о ней. Хотел было попросить помощи у отца, но что-то его остановило. И это было вовсе не желание сохранить секретность разработок Ривайена. Чувство было намного более глубоким и необъяснимым. Интуитивным. Сэм знал, что с интуитивным он никогда не ошибался. И вот за три дня до фестиваля, то ли в кошмаре, то ли наяву, он четко увидел, что надо сделать. Утром уже сидел у Тобиаса на кровати, судорожно вздыхая. Несколько раз нервозно сглотнул, пока доставал из кармана тонкую ритуальную мизорикордию и катушку шелковых красных ниток. Пока клал все это между собой и Тобиасом. Постарался улыбнуться, но губы его лишь некрасиво дрогнули: — Я все внимательно прочитал в твоей папке. И вот что понял. Ривайен говорит об Ано, как о нити, сшивающей наш мир. — Сэм взял моток красных ниток в качестве демонстрации. — Незримой нити, за которую человек может потянуть, чтобы материя, такая незыблемая и надежная, стала пластичной и отзывчивой. Подчинилась глифам. В его теории стигма — эта след незримой нити. Фактически — след Непространства. Кусочек преобразованного эфира, сросшийся с плотью. Тобиас повел плечами, стараясь избавиться от холодного тяжелого груза между лопаток, а Сэм продолжал: — Мы знаем, что глифы преобразовывают эфир. Но нужен очень сильный глиф, чтобы заставить эфир срастись в кожей. «Парад перемен» сильный глиф. Немного удачи — и он может превратить часть Непространства в нить и вживить ее под кожу. Теоретически. Практически я не уверен, что человек может выдержать такой эксперимент. Сэм протянул Тоби рисунок, сделанный впопыхах, на котором с трудом можно было распознать шестую букву алфавита Ано: — Вот — самая простая из всех. Ее легче всего будет вырезать на коже. Мизорикордия — самый острый и тонкий нож в этой семье. Я отдаю его тебе и хочу, чтобы ты проверил мою теорию на моем же теле. Практически. — Почему? — Тобиас испытал что-то на подобие шока. Он никак не ожидал, что теории Ривайена приведут Сэма к таким радикальным действиям. — Потому что Лидия права. Мне не хватает четкости в Дыхании. «Парад перемен» — только ты умеешь произносить как нужно. Да и рисовать эти чертовы буквы мизорикордией по коже я не сумею. Я и карандашом-то ее еле написал. Поэтому какие у нас еще варианты? Тобиас осторожно взял протянутый ему нож. Заглянул Сэму в его глаза, с такими широкими зрачками, что радужек не осталось вовсе, и с первым ударом сердца прочитал в них сильнейшую веру в собственный план, тут же проникся этой верой. И только со вторым ударом понял, что к вере примешивается отчаяние и страх. Страх перед болью, которая неизбежна, если вырезать стигму в Непространстве. Страх перед неудачей, потому что шанс, что с первого раза что-то получится почти равен к нулю. Страх от того, что Тобиас может не согласиться на это безумство. И еще больший страх от того, что он может согласиться. Тоби впустил в себя все эти страхи и понял, что готов на все, буквально на все — лишь бы уберечь Сэма от такого испытания. Кроме того, он за этот год с головой погрузился в синхронизацию с Сэмом, все больше чувствовал себя его инструментом, вратами для его идей. И не хотел быть ничем другим. Поняв это, ответил без колебаний: — Лагос шантажирует нас отсутствием моей стигмы, не твоей. Так что экспериментировать будем на мне. Тем более, что меня тренировали терпеть боль. Любую боль. Если кто-то из нас двоих выдержит проникновение эфира под кожу — то только я. Тобиас подхватил с кровати клубок красного витого шелка, потянул Сэма в коридор, из коридора в ванную: — Сделаем это сегодня. Сейчас. Только ты войдешь в Дыхание один, чтобы не разделять со мной боль. Это мое условие. Сэм позволил себя уговорить. В ванной его ладони начало покалывать от предчувствия чего-то грандиозного. Он воодушевился. Помял в руках клубок ниток, что дать воображению текстуру и объем. Отложил: — Можно я выберу место для стигмы? Расстегни рубашку. Провел лезвием мизорикордия по кадыку, спустился в яремную впадину так, что у Тоби волоски на руках встали дыбом: — Я вживлю нить Непространства здесь. Ты не против? И запишу процесс на телефон. Если у нас получится, мы сможем, ну я не знаю, прославиться. Или озолотиться. — Не записывай. Если что-то пойдет не так, запись найдут, и тебе придется оправдываться если не перед судом, то уж перед Лагосом точно. А если все получится, не хочу, чтобы кто-то — он чуть не сказал Ривайен, — знал, что стигма искусственная. — Все будет так, как ты хочешь, — Сэм отложил телефон на полку с полотенцами, взял поудобнее мизорикордию. Улыбнулся — всегда трудное дело надо начинать с улыбки, — сказал на Ано срывающимся на фальцет голосом: — Я люблю Дыхание. Тобиас, чтобы не смущать Сэма, отвел глаза к потолку. Увидел красный огонек. Что это? Камера наблюдения. Выключена? Надо сказать Сэму… Но тут в него хлынул поток Непространства, отвлек от красной точки; Тобиас почувствовал, как сталь надрезала кожу под кадыком, как эфир враждебно и тревожно заколыхалось вокруг. Сэм выдохнул в двух звуковых регистрах «парад перемен». Неудачно. Не попал в нужный ритм, и горло Тобиаса обожгло кипятком. Укрощая боль, он начал считать про себя. Сэм снова выдохнул глиф. Почти правильно. Непространство уплотнилось и холодным шелком коснулось тела. Тобиас вздрогнул, как от электрошока, прикусил язык и пропустил в счете сразу восемь цифр. Почти не слышал, как Сэм в третий раз прокричал «парад перемен». Сосредоточился только на счете. Цифры стали громоотводом, через который боль уходила куда-то в подсознание. Дойдя до пятидесяти почувствовал, как мучительно медленно раздвинулась плоть, словно кто-то аккуратно отрезал его голову от тела. Девяносто восемь, девяносто девять… Тобиас перестал что-либо понимать и видеть, цифры закружились перед глазами черными цветами фламбояна. Он почувствовал в легких вакуум, понял, что переоценил свои силы и не выдержит процесса. А потом боль внезапно закончилась, и между кадыком и яремной впадиной стало горячо. Тобиас сумел выровнять дыхание. Мягко-мягко Сэм повернул его к зеркалу: — Посмотри! Первое, что увидел Тобиас в отражении, была окровавленная рубашка Сэма. Втрое — святящаяся паучья буква под кадыком. Точно такая же, какая ему снилась когда-то в детстве, и как в детстве что-то темное и жаркое, почти нестерпимое, растеклась по спине, разошлась по ногам до самых кончиков пальцев. Сэм осторожно его обнял. Мягко-мягко заговорил на Ано. Такой мягкости, такой нежности Тоби никак не ожидал: — У нас получилось. Чувствуешь? Она такая мощная, что тебе даже не надо прилагать усилий для синхронизации. Мы едины в Дыхании. Разлучить нас теперь получится только срезав кожу. Или убив. Тобиас действительно такого сильнейшего единства никогда в своей жизни не переживал. И такого сильнейшего возбуждения тоже. Чужого возбуждения.

***

Батл-фестиваль середины весны был организован с помпой. Для проведения поединков под окнами административного корпуса Института Ано специально оборудовали «Зал Дыхания» — колизееподобное помещение с расположенными вдоль стен узкими, но удобными диванчиками для наблюдателей. Лагос напичкал зал и прилегающий холл электроникой, видеокамерами, камерами наблюдения, экранами, системами безопасности и записывающими устройствами, на входе по его указанию соорудили электронное регистрационное колесо, которое оргкомитет одновременно использовал для жеребьевки. В день открытия Сэм мог из кабинета отца наблюдать за тем, как «Зал» постепенно заполняется участниками. Тихоокеанская, Австралийская, Южноамериканская, Канадская — все школы приняли приглашение. — Пожелай нам удачи, — с этими словами Сэм покинул отца. Через десять минут уже стоял рядом с огромным регистрационным кольцом, объединил их с Тоби имена ником «inséparables» — пусть Лагос позлится, — запустил ник в колесо. В ожидании результата жеребьевки пошел искать Тобиаса. Нашел его в дальнем уголке, он стоял, прислонившись к стене, полуприкрыв глаза. Из-под опущенных век, наблюдая за происходящим. Ворот его рубашки был демонстративно расстегнут, под кадыком не было видно ни стигмы, ни шрамов. Только россыпь красных точек, которые можно было принять за родинки. Сердце Сэма неуверенно сжалось: сработает ли? Скрыв волнение за лучезарной улыбкой, какую обычно он припасал для тех случаев, когда был действительно счастлив, он встал рядом, терпеливо дожидаясь вызова в дуэльный круг. Участников было так много, что к моменту объявления результатов жеребьевки тестостерон в воздухе не просто чувствовался, но висел плотным покровом. Сквозь эту завесу Сэм и Тоби продвигались вперед. В первом туре им досталась хрупкая японская пара в синих куртках военного образца с золотыми пуговицами в два ряда. Пара синхронно с Сэмом и Тобиасом произнесла открывающий и ограничивающий глифы и сделала исполненный достоинства шаг в Непространство. «Как в замедленной съемке», — подумал Тобиас и пробежался кончиками пальцами по горлу. Не подведи! Стигма приятно покалывала и… кровоточила. Что ж, посмотрим на что ты способна. Едва Тоби потянулся нитями сознания к Сэму, как его чувств и мысли сплелись с чувствами и мыслями Сэма тугим узлом. Начали бороться друг с другом. Тобиас сделал так, чтобы мысли Сэма одержали верх и принял в себя яркий образ для атаки. Без единой запинки с пугающей скоростью, которую он раньше у себя не замечал, Тобиас разложил образ на алфавитные и звуковые составляющие, как композитор раскладывает симфонию на ноты, издал страстный гортанный звук, закончившийся резким выдохом. Непространство моментально откликнулось, послушно перевело язык звуков в язык формы, сгустило податливую материю в вихрь. Как и ожидалось, японцы не успели, их контратака превратилась в стремительно гонимую по ветру рыхлую пыль. В активе у Неразлучников оказалась первая чистая победа и выход в следующий тур. Туров было всего восемь, и в семи из них Сэм заранее предугадывал, какую технику применит пара противников. Спасибо, папа, за ценное видео! В семи турах стигма проявлялась на горле Тобиаса в момент вхождения в Дыхание, освещая тонкую кожу изнутри. Вместе с ней глаза Тоби вспыхивали яростно-синими, в радужке появлялись медные вкрапления. И весь он словно преображался. Открывался навстречу Сэму. Его жесткий волевой ум становился восприимчивым и податливым как сама сырая материя Непространства. Сэм кидал в этот ум, как в топку, несколько идей, Тоби набрасывался на них, развивал в глиф, восхитительно точный, атаковал им противников. После каждой такой атаки Сэм едва сдерживался, чтобы не броситься Тоби на шею и прилюдно не расцеловать, настолько ощущение единства и контроля его заводило. В восьмом последнем туре их ждали золотоволосый Анатоль и аскетичный Отто. У Отто в глазах сияло арийское спокойствие, у Анатоля был мягкий прищур и почти застенчивая улыбка, в складках которой затаилась стигма, для непосвященных похожая на случайный шрам или татуировку в виде звездочки. Рефери запустил «умные очки», дал отмашку, и гулкий речитатив понесся от Отто к Неразлучникам, сложный, как средневековая музыка. Ано приступило к воплощению глифа «ночи свечей», завернуло Сэма и Тоби в тяжелые ароматы ядовитых испарений. Рука Сэма начала гореть, ладонь и пальцы покрылись волдырями, он ощутил запах, вызывающий в памяти зажаренную до хрустящей корочки свинину, но терпел и все внимание сосредоточил на словах Тобиаса в своей голове: «Удержись на ногах, и у нас будет наше победное желание. Одно желание на двоих». Сэм удержался, и не просто удержался, а выудил из потока сбивчивых мыслей и послал Тобиасу нужный образ. Единственно возможный в сложившихся условиях. Тобиас подхватил его, как долгий вздох, собрал вязь изгибов многих паучьих букв на кончике языка, превратил эфир перед собой в лохмотья света и тени. Лохмотья изогнулись хлыстами и потянулись к Анатолю. Еще один резкий выдох на Ано, и от стен зала отскочило эхо, похожее на треск ломающихся ребер — с таким звуком взрывается иногда надутый целлофановый пакет. Отто покачнулся, от речитатива Анатоля остались одни отголоски, да и те зазвучали вразнобой, начали гаснуть. Тобиас подхватил еле стоящего на ногах Сэма; не дожидаясь рефери, поднял его обожженную руку вверх — на запястье у Сэма красовалась новенькая стигма похожая на экзотического паука. Победа! — и пусть только кто-нибудь попробует ее оспорить. Пусть только кто-то попробует их разлучить! Или упрекнуть в жестокости. После последней дуэли, уже на награждении, Сэму очень хотелось встретиться взглядом полным торжества и превосходства с Лагосом. Или с Ривайеном. Но ни того, ни другого, как назло, в поле зрения не оказалось.