О тонкостях парного дыхания на Ано

Необязательно браться за перо, чтобы стать поэтом, и не всякий художник что-то рисует. Джонатан Франзен

Лидия стояла на набережной и ждала, пока красная чаша солнца не опрокинется в море где-то там, за горизонтом, в нескольких сотнях километров к западу. Надеялась, что буйство красок поможет ей сбросить напряжение сложного дня. С самого утра все пошло не так. Она запланировала отработку глифа удержания с Анатолем и Отто. Мальчики были пока не такими сильными, как погибшие Джекил и Хайт, но усидчивыми и любопытными. Перспективными. Тренировка должны была быть рутинной. Выплеск откликнулся на нан-шуб призыва в зеркалах, отразился в зеркалах черным протуберанцем. Как обычно. Один. Ничего особенного. Но потом появился второй. Такого Лидия никогда еще не видела. Поняла, что с нан-шубом контроля возможно придется подождать. Холоднокровно приказала Анатолю рассеивать оба. Все шло хорошо, но в какой-то момент Анатолю не хватало эйдетических способностей: он не смог голосом привести в непрерывное движение двенадцать обязательных составных частей нам-шуб и рассеивания не получилось. Наоборот. Лидии показалось, что выплески стали агрессивнее, что у них появилось что-то вроде нитей сознания и они потянутся к ней и к юнцам с чуть ли не плотоядной жадностью. Она не подала виду, что ей стало не по себе. «У цунами нет души. У выплесков — сознания. Их не может к тебе тянуть. Не выдумывай.» — Сосредоточились. Еще раз все вместе. Лидия встроила свое Дыхание в Дыхание мальчиков. Но рассеивание все равно заняло слишком много времени, им втроем еле хватило сил. Теперь Лидия чувствовала себя истощенной и очень надеялась, что Ривайеновская «зелень» завтра справится лучше. Она досмотрела, как вспыхнул на полнеба термоядерный выплеск заката — это ее немного расслабило, — потом взяла убер до дома. Всю дорогу не могла отделаться от впечатления, что выплески всерьез собирались рванутся на свободу. Об этом впечатлении она все-таки после ужина поговорила с Клодом, хотя и не привыкла признаваться в собственных слабостях. Разговор ее окончательно вымотал. Поэтому когда вечером зазвонил стационарный телефон, она подняла трубку брезгливо, словно впервые взяла в руки склизкую доисторическую тварь. Только телефонных звонков ей сегодня недоставало. Из трубки вылетело звонкое и истеричное: — Клод! Лидия отстранила трубку от уха и тоже слегка повысила голос: — Дорогой, тут тебя хочет какая-то женщина. Гийот тяжело встал с дивана: — Да? — дежурно сказал, поднося трубку к самым губам, и его брови взлетели вверх: — Откуда у тебя этот номер? Тебе запрещено сюда звонить! Но на другом конце изогнутой рожком винтажной телефонной трубки заплетающийся голос бывшей жены взвился почти до ультразвуковых высот: — Мне плевать на запреты! Немедленно приезжай. Ты слышишь меня? Немедленно! Гийот поморщился, незаинтересованно-канцелярским тоном осадил бывшую любовь всей его жизни: — Мэри. Мэри! Не кричи. У меня уши закладывает. Ты пьяна? Ты что, пьяна? — Это уже давно не твое дело! — взвизгнула трубка. — Тебе повезло с Сэмом. Он никогда не болел, а мне ты отдал слабака, я замучилась с ним, его даже учить невозможно, а теперь он в больнице, в критическом состоянии, и этот скот, его лечащий врач Стрателли, настраивает его против меня, а у тебя хватает наглости попрекать меня выпивкой! — Что? — Гийот вздрогнул, незаинтересованно-канцелярский тон пропал из его голоса, он переспросил почти бережно: — В критическом состоянии? — Не по телефону, Клод. Приезжай. Срочно. Гийот ответил не сразу, потянул момент, настраиваясь на новые обстоятельства. Он не думал, что Мэри что-то придумала, но после десяти лет совместной жизни доверие к ее словам у него было очень ограничено. Клод выдохнул: — Что случилось? — Я не знаю, у него закружилась голова, он упал, я вызвала скорую… — Успокойся. Я приеду, как только смогу, но до конца недели… — Клод взглянул на Лидию и тепло улыбнулся, — до конца недели у меня неотложные дела в Институте. — Устало потер виски и принял неудобное решение, от которого воздерживался все эти годы: — Я пришлю Сэма.

***

Первым порывом Сэма, когда он узнал, что этим вечером летит в Римини, было взять Тоби с собой. Но Клод отсоветовал: «Встреча с Ринсвальдом и матерью может оказаться делом весьма деликатным. Ты точно хочешь трясти перед Тобиасом всем нашим грязным бельем? Просто выясни, что там происходит, и возвращайся. Вам в Мексику лететь на следующей неделе». Такое напутствие заставило Сэма настроиться на то, что в Италии его ожидает что-то неловкое и постыдное. Что-то, что может бросить тень. В результате решил лететь один. Пока Клод вез его в аэропорт, он всю дорогу названивал Тоби, но тот готовился к пересдаче, отключил телефон и звонки оставались без ответа. В зале ожидания Сэму стало скучно. Он купил кроссворд и упрятал в него свое сознание на все время полета до Римини. Сев в итальянский убер, сунул измочаленный кроссворд в карман переднего сиденья, достал айфон, нажал на быстрый набор; на этот раз Тоби среагировал после первого гудка: — Сэм? у меня двенадцать пропущенных. Что случилось? — Я в Италии. Пришлось вылететь срочно. По делам отца. Ага, как доброволец на посту, — соврал, чтобы оправдаться: — Хотел взять тебя с собой, но ты отключил телефон. Выслушал внимательно извинения и подробный рассказ о современных строительных материалах, которые надо выучить и обосновать применение, на подъезде к таунхаусу в спальном районе Римини с неохотой попрощался: — Через два дня увидимся. Не завали пересдачу. Отпустил такси. Позвонил в дверь… В приоткрывшуюся щель, пальца в три, Сэм увидел дорогую узкую туфлю, подол строгой юбки, несколько прядей волос Медузы Горгоны — черных, без проседи. Потом дверь распахнулась настежь: — Мальчик мой! Проходи, проходи в дом. Счастье-то какое, что я тебя наконец увидела! Сэм помнил мать хорошо, первое время очень по ней скучал, но потом сердце его зачерствело. Он с трудом узнал ее в анорексичке с черными дырами вместо глаз, которая встретила его на пороге; отнесся к ней как к совершенно чужой женщине. Она была многословна, почти надоедлива, смотрела на него, как смотрят на сошедшее с небес божество, но говорила только о себе, своем одиночестве, о работе в какой-то лаборатории Итальянского Института Ано при правительстве. Не успел он бросить сумку в гостевой комнате, как мать потянула его вглубь когда-то стильно отремонтированной, но пришедшей в запустение квартирки. — Пойдем, я тебе покажу кое-что. Это есть только у самых статусных людей. У президента США, например, — схватила со столика у окна камень, по форме и цвету напоминающий метеорит, сунула Сэму в руки — вес был чуть тяжелее пресс-папье; похвасталась: — Это первый сплав железа и эфира изготовленный в Непространстве с помощью выплесков. Нан-шуб придумала я. Таких камней всего восемь или девять и они придавливают документы на столах миллиардеров, их стоимость превосходит все артефакты на земле. Видишь, твоя мама знаменитый человек, — тут она запнулась под жестким и рассудительным взглядом сына и скороговоркой добавила: — Потом, правда, нам-шуб почему-то перестал работать, но я обдумываю новый. — А знаменитый работящий человек не хочет покормить старшего сына с дороги? — перевел разговор на менее болезненную тему Сэм. — Я не готовлю, кухня меня совершенно не интересует. И я не знала, что ты прилетишь сегодня. Твой отец в прошлом столько раз мне лгал, что я… давай закажем что-нибудь на дом? Пиццу? Первоклассную итальянскую пиццу! Мать постелила Сэму на диване в зале, но остаток ночи он почти не спал. Думал: «Какой такой этот брат?» В отличии от матери, Ринствальда он почти не помнил: сохранился образ абстрактного улыбчивого кукольного карапуза, который тянет к нему свои ручонку. Сэм старался представить во что вырос этот карапуз, ворочался и почему-то волновался. Вскочил в пять утра, до больницы шел пешком, по прохладе, прислушиваясь к шороху листьев на пальмах и акациях. Обогнул парк, над которым небо скрывали тяжелые наполненные морской солью облака, оставил позади улицу, на которой дома были похожи на фигурки из тетриса. Вспомнил, что двенадцатилетние дети падки на всякую ерунду, остановился у булочной и купил маленький пакетик засахаренного арахиса. У регистрации в корпусе «С» после бессонной ночи лихорадочно вспоминал итальянский; кое-как вспомнил, сказал, что ищет пациента по имени Ринсвальд Гийот, и ему вежливо предложили подняться на второй этаж в травматологию. Перед палатой лицом к лицу Сэм столкнулся с человеком в белом халате, на бедже которого прочитал: «Доктор Никколо Стрателли». Машинально окинул доктора взглядом, как привык оглядывать противников внутри дуэльного круга. Внешность Стрателли была бы ничем не примечательна — не особо крупный, не особо симпатичный, в расцвете сил, и можно было бы сказать, что далек от канонов мужской красоты, — если бы не подвижный рот и очень чуткие губы. Пока Сэм разглядывал эти губы, доктор оценивал его самого профессиональным взглядом, выискивая признаки травмы или душевной болезни. Наконец спросил шероховатым тенором: —Кого-то ищите? — Брата. Рина Гийота. На лице доктора появилась крайняя степень удивления: — Ринсвальд не говорил, что у него есть брат. «Брат — это личное. С чего бы он должен был об этом говорить?» — подумал Сэм и пошел в наступление, обрадовавшись, что итальянские вокабулы наконец-то начали резво всплывали в памяти: — У вас столько свободного времени, что вы проводите его с мальчиками, разговаривая об их братьях? — Свободного времени не так много, как хотелось бы, — невозмутимо ответил Стрателли, лицо которого, как ни странно, приняло самое добродушное выражение. — Но с Ринсвальдом мы действительно много разговариваем. Он у нас постоянный пациент. То руку ошпарит, то с лестницы упадет. Поэтому я рад, что у него внезапно появился взрослый и ответственный брат, который найдет источник этих внезапных травм и положит им конец. Я бы посоветовал искать среди близких. Вот, — Стрателли извлек из кармана бланк с логотипом клиники. — Со мной легко связаться по любому из этих телефонов; если вам будет что мне сказать, по поводу домашнего насилия или по любому другому поводу, я с удовольствием выпью с вами кофе и обсужу проблему. У нас прекрасный кафетерий. — Домашнего насилия? — От этих слов у Сэма похолодел затылок: опять дети и насилие; Сэм перекатился с пятки на носок, похвалил себя за то, что послушался отца и не взял Тоби с собой — дело действительно деликатное. Сдвинул брови, представив, как на его месте повел бы себя отец, еще раз окинул доктора холодным бесстрастным взглядом, постаравшись чтобы тот почувствовал все его недоверие, взял протянутый бланк. Возразил: — Не думаю. По моим сведениям, у Ринсвальда случился обморок или что-то в этом роде. И мать была в панике. Разве она сама вам об этом не сказала? — Мне не случалось встречаться с вашей матушкой. Ринсвальд очень самостоятельный мальчик. Никогда никто не приезжал ни за ним, ни к нему. Но вы изложили верно. Пять дней назад с мальчиком действительно случился обморок. Голодный. И его привезли к нам на скорой. Beauty-капельницы привели его в порядок, но я наотрез отказался отпускать вашего брата из больницы, пока за ним не придет достойный моего доверия родственник, — своим благодушным шероховатым тенорком заверил Стрателли и решительно распахнул дверь палаты: — Ну что ж, Брат, пойдемте. Посмотрим, заслуживаете ли вы доверия.