О тонкостях парного дыхания на Ано

В злых людях раздражает то,

Что они умеют делать добрые дела.

Наташа Полли

Ринсвальд сидел на аккуратно застеленной кровати, с большим выразительным ртом — как у матери, с прямым римским носом — как у отца, — с темными кругами под грустными, как у сенбернара, глазами и чудесными коленками, торчащими из синих шорт. Как только в дверях показался Стрателли, он поднялся ему навстречу Стрателли и опустился обратно, увидев Сэма. Посмотрел на него так, словно отчаянно хотел его вспомнить, не вспомнив, перевел взгляд на доктора: — Ни-никколо́? В легкой запинке, с которой мальчик произнес имя лечащего врача, Сэму почудилась сильная эмоциональная привязанность, которую Ринсвальд попытался скрыть от незнакомого ему человека. Это не понравилось, но пока Сэм делал себе мысленную пометку разобраться в том, что связывает младшенького и взрослого солидного мужчину, Ринсвальд задал новый вопрос: — М-мне уже можно к-к маме? Сэм от неожиданности чуть не выскочил из палаты, запаниковав. Ринсвальд заикается? Как такое возможно? Ему про это никто не говорил! Это последствие травмы? Развода? Врожденный дефект? И как себя нужно вести с заиками? Посередине паники и охватившего его легкого чувства брезгливости сообразил, что Стрателли вместо того, чтобы ответить, внимательно за ним наблюдает. Паршиво! А что если решит, что Сэм не тот родственник, которому можно доверить Ринсвальда? Еще секунда, и повисший в воздухе вопрос превратиться из неловкого молчания в катастрофу! Совсем не то, что нужно для первой после девяти лет разлуки встречи. Совсем не то, что ждал от него отец. Сэм улыбнулся — всегда начинай сложное дело с улыбки! — потом сказал, от волнения забыв про вокабулы итальянского языка: — Можно и нужно. Мама попросила забрать тебя из больницы. Я специально за этим и прилетел. Ринсвальд дернул головой в его сторону и посмотрел приоткрыв рот. Его глаза расширились, стали огромными, брови поползли вверх. Сэм давно уже не видел, чтобы кто-то так бурно реагировал на его слова. У Тоби, отца и Лидии вошло в привычку скрывать свои эмоции. Особенно у Тоби. Поэтому первое, как Сэм трактовал взлетевшие вверх брови младшенького — брат забыл родной язык и не понял ни слова из сказанного. Сконфуженно перекатившись с пятки на носок, Сэм спросил: — Ты меня понимаешь? — потому что всегда лучше удостовериться. Ринсвальд кивнул, потом осторожно, как будто боясь, что его накажут за ошибку, предположил: — С-сэм? — Тут же смелее: — Сэм?! — и на его лице отпечаталось, как в детской книжке, большими буквами: ошеломление, неверие, радость, любовь. Целый букет неподдельных сильных чувств. Сэм затруднился вспомнить, был ли в его жизни хоть один человек, кто бы радовался ему с такой щедростью и теплотой. — Узнал! — Сэму захотелось быть щедрым и теплым в ответ, он вспомнил про арахис и протянул пакетик. Ринсвальд занес над орешками хрупкие пальцы, в движении сам тоже весь хрупкий, из одних острых углов. Стрельнул глазами, похожими на две черные жемчужины, в доктора, словно спрашивая разрешения, взял орешек, разжевал. Потянулся за вторым. Сэм тоже не упустил момента победоносно посмотреть на Стрателли, по хозяйски опустил руку Ринсвальду на плечо и обращаясь то ли к брату, то ли к доктору: — Ты не против, если мы после больницы разомнем ноги, зайдем перекусить? В Макдональдс, например? Ринсвальд и Стрателли одновременно кивнули, и радостное лицо младшенького каким-то непостижимым образом стало еще радостнее. Доктор Стрателли проводил их до центрального выхода, протянул Сэму руку: — Звоните. Сэм ее пожал и машинально сказал «Si».

***

По пути в Макдональдс и даже в очереди к кассам Ринсвальд все время держал Сэма за руку, словно боялся, что тот исчезнет, однако на вопросы отвечал односложно, смущаясь своего заикания. Сэм смягчил свой голос, свою улыбку, смягчил все что только можно, чтобы расположить Ринсвальда к себе и разговорить, но так и не узнал, почему тот попадает в травматологию с регулярностью хронического больного. Для доверия и разговоров по душам нужно было больше времени. Сэм стал прикидывать, куда бы еще отвести Ринсвальда: может быть в кино? Но младшенький, с последним глотком Кока-колы, которой запил бургер, девять чикен Макнаггетсов и чизкейк, сразу заторопился домой: — М-мама б-будет с-с-сильно волноваться. — А разве она не на работе? У нее же какой-то там суперпроект, она мне вчера показывала. Рин от этих слов как-то сразу увял: — Й-йе-ё уволили. Еще год н-назад. П-проект закрыли, но она считает, что это в-временно и… — Понятно. — …и м-можно п-попросить т-тебя? К-купим груш и яблок? Мама любит ф-фрукты. Я п-приготовлю салат. — Ты приготовишь? Ей? — Д-да. У нее р-руки д-д-рожат, может порезаться. — Тогда давай хотя бы пройдемся через старый город. Всегда хотел посмотреть на триумфальную арку Августа. Когда хмурый день сменился солнечным вечером, они наконец дошагали до овощного погребка неподалеку от таунхауса, там Сэм купил в придачу к яблокам разных супов в банках, а еще расфасованного фермерского хлеба. Никаких больше голодный обмороков.

***

— Рин? Сэм? Почему так долго? Я сейчас, — капризно прокричала мать из своей комнаты, Рин среагировал на ее голос телом, заторопился на кухню мыть и нарезать купленное. Она появилась не сразу, старалась выглядеть то обаятельно-беззащитной, то величественной, напоминая, что в прошлом была кем-то значительным. Однако в созданном ей образе легко можно было разглядеть изъяны: кожа на горле напоминала кожуру перезрелого персика, глаза, несмотря на макияж, были чуть опухшими, с красными прожилками на склере; легкий запах джина и граппы так впитался в ее одежду, что даже дорогие духи не могли его полностью скрыть. Во время ужина Мэри смотрела только на Сэма, разговаривала только с Сэмом, словно он в этом доме был единственным, кто сполна отвечает ее требованиям, единственным, кого она любила, любит и будет любить. Это было невыносимо. — Покажи мне свою комнату, — попросил Сэм сразу после того, как мать доела последний кусочек яблока, посыпанного сахарной пудрой. — Я без тебя не стал в нее заходить.

***

Закуток, который и комнатой-то назвать сложно, был обставлен икеевской, купленной с рук, мебелью, на всех горизонтальных поверхностях что-то лежало, теснилось, бугрилось: учебники, тарелки, пластыри, одежда, разбросанная по всему полу, пробковая доска с прикрепленными к ней записками и фотографиями, пара камер. — Я с-сейчас уберусь, это все х-хлам. Сэм ничего не ответил. Он не любил хлама, поэтому у Тоби давно его не было ни в его комнате, ни в студии, но среди хлама Ринсвальда он не чувствовал раздражения. Пока братик запихивал одежду и камеры в стол, Сэм поднял с пола пробковую доску и начал рассматривать снимки: скамейка в парке, огромная волна, камень, на котором задержались три солнечных блика… — Я п-плохо фоткаю, но мне н-н-нравится. Хотя не самое л-любимое з-занятие. Л-любимое — вот! Перед Сэмом оказалась шляпная коробка, полная карманных зеркал. — А еще б-большие — в-вот! Рин приоткрыл дверцу шкафа — там стояли, словно солдаты на плацу, зеркала всех размеров, некоторые тут же отразили Сэма. Он заинтересованно посмотрел в одно, потом в другое, потом в третье, развернутое под углом в сорок пять градусов, и ему показалось, что в нем, на расстоянии где-то в сантиметр глубины залегла тьма Непространства. Оно, словно альтер эго вампиров, всегда появлялось в зеркалах там, где жили люди, часто входящие в Дыхание. «Наверное, мать учит Ринсвальда Ано, как в свое время Сэма учил Дыханию отец», — обрадовался Сэм: — Ты изучаешь Ано? — Ано? Что ты! Я же з-заика. Х-хотя мы с сдали текст и ф-фактор высокий, но… — Рин пожал виновато плечами и чем-то напомнил Тобиаса. — Тогда почему… — Сэм еще раз посмотрел в большое напольное зеркало. Непространство посмотрело из-за зазеркалья на него в точности как в подвале его собственного дома. — З-зеркала — удивительные, — по-своему понял незаконченный вопрос Сэма Ринсвальд и постарался как мог донести до старшего брата причину, по которой собирал свою необычную коллекцию, — Они как будто говорят правду, но если поставить з-з-зеркало, — Рин подошел к шкафу, повертел отражающую поверхность оп… оп… — вот так, оно показывает другую правду. В-видишь? Как будто н-не стоишь т-тут рядом. Как-будто т-тебя снова нет, и з-зеркала нет, а есть створка окна в другое измерение. Мне нравится эта двойственность. М-мне нравится думать, что за нашим м-миром есть д-другой м-мир. Зеркала - они как д-двери в н-него. Сэм слушал и улыбался своей счастливой улыбкой. Наконец-то брат разговорился. Наконец-то между ними возникло доверие. Такое освежающе спонтанное и волнительное. Захотелось сделать для Ринсвальда что-то равноценно волнительное и спонтанное, и на Сэма снизошло воодушевление. — Другой мир, говоришь? Хочешь я тебе его покажу? — Сэм присел на узкую койку, похлопал себя по коленям: — Забирайся, я должен взять тебя на руки для страховки. Это может быть чуть опаснее, чем Русские горки. Когда Ринсвальд доверительно устроился между его рук и ног, Сэм прижался губами к пылающему уху, набрал в легкие побольше воздуха, сказал в своем рваном ритме извергающегося вулкана: — Я люблю Дыхание, а Дыхание любит нас. И Непространство вышло из тени зеркал, заполнило комнату вязким, словно горячий мед, невоздухом. Сэм, балуясь, выдохнул парочку паучьих букв, придал глифам форму розово-малинового протуберанца и заставил его повиснуть перед Ринсвальдом. Спросил: — Видишь что-нибудь? — Ага. Красивая красная закорюка, похожа на цветок и медленно всасывает в себя все, что вокруг. Что это? — Ты не заикаешься! — вместо ответа воскликнул Сэм. То, что брат прекратил заикаться, было уже само по себе удивительно, но вдвойне Сэма поразило, что Рин не пожаловался на головную боль, не зажал уши, почувствовав компрессию, из его носа не потекли сопли. А еще он весь светился, словно огромная живая стигма. А стигма Сэма сияла в ответ. «Мне просто везет на открытия», — подумал Сэм, отвечая брату на вопрос про закорюку: — Это глиф — несколько букв классического Ано, соединенных вместе на подобие японского иероглифа. Глифы могут иметь несколько значений одновременно, но этот очень простой. Он соединяет наш мир с Непространством. Ты до этого точно никогда не Дышал с матерью на Ано? — все-таки решил уточнить Сэм. Знать наверняка всегда лучше. — Точно нет. — Тебе не плохо? — Мне хорошо! — ясным голосом ответил Ринсвальд, и действительно чувствовал себя в Непространстве как рыба в воде, как лунатик наедине с Луной, как компас в контакте с магнитными полями. Сэм улыбнулся ему в кудрявую макушку: «Надо будет попробывать с младшеньким парное Дыхание. Это должно быть что-то с чем-то. А пока...» — На первый раз достаточно, — Сэм сделал жест ладонью, простой жест отмены, и Непространство опало, забилось обратно в зеркала. Ринсвальд проследил за ним взглядом: — З-завтра позовешь эту ш-штуку снова? Завтра Сэму нужно было возвращаться в Ниццу, но он пока не хотел об этом говорить, поэтому заговорил о другом: — При всех Институтах Ано есть специальные интернаты. Хочешь, я договорюсь, чтобы тебя учили в одном из них? — Н-нет. Я у-учусь дома. Общ-щеобразовательное обучение, — ясный голос Ринсвальда превратился в надтреснутый и ломкий. Сэм невольно поморщился: — У тебя способности! Ты должен учиться. — А т-ты? Ты где учишься? — Нигде. Факультетов Ано не существует, а среднюю школу я закончил еще в четырнадцать. Сейчас я просто участвую в… исследовании Ано. Вот уже через, — Сэм посмотрел на часы — через три дня мне надо будет перелететь через Атлантику и… Тут Рин вцепился ему в рукав рубашки: — Не уезжай! — его голос треснул еще больше, зазвучал слабо и тонко, как звон разбитого стекла, тихий, он все равно ударил Сэма в самое сердце. Поддавшись внезапному глупому порыву, Сэм сказал: — Поехали со мной. Я уверен, отец будет не против. — Н-не могу. Я н-нужен маме, — Рин отвернулся. Плечи его еле заметно задрожали. До Сэма долетел запах мускуса и слез. Он, который уже собирался ссадить брата с занывших коленей, удерживал его в объятиях. Покачал на руках: — Но ты же понимаешь, что она алкоголичка? — У н-нее просто трудный п-п-период, — заикание превратилось в почти несвязные всхлипования, — Ей н-нужно время, чтобы в-восстановиться. Я д-должен б-быть с ней. Иногда ей нужно в-вызывать «скорую помощь». Я в-в-всегда в-в-в-ввызываю в-вов-в-в-время. Сэм не стал уточнять про эти странные вызовы неотложки, понимая, что многого не знает о жизни Ринсвальда. Многое не понимает. И скорее всего действительно погорячился с предложением взять брата с собой. Пока для всех будет лучше, чтобы младшенький жил вдалеке от пристальных взглядов. И учиться ему нужно совсем не в интернате. По крайней мере до тех пор, пока я не пойму, что за сила спрятана у него внутри. Приняв окончательное решение, Сэм сказал: — Я приеду и буду учить тебя сам. Обещаю! — провел рукой по темным вьющимся волосам, развивающимся вокруг большой и слишком тяжелой для такого хрупкого тела головы. — Т-точно приедешь? — всхлипнул Рин. — Зуб даю! Через две недели. Максимум через три. И буду приезжать к тебе, пока ты не вырастешь. Хочешь? — Сэм неожиданно вспомнил, как возился с ним в детстве отец, щекоча бока и дуя в уши. Сделал так же: — Хочешь?! — А! — взвизгнул Рин, проглатывая согласный, зашелся смехом от щекотки, еще влажные от слез щеки порозовели. Уворачиваясь, он соскользнул с коленей Сэма на кровать, зарылся в простыни, запутался, задрыгал спелёнатыми ногами. Сэм сгреб кокон из простыней и одеял, поцеловал брата в один огромный соленый глаз, потом в другой, слизнул слезинки с пушистых ресниц: — Все. А теперь спать. — Прилег рядом, пока голова Рина не потяжелела на его плече, дыхание не стало ровным. Потом аккуратно переложил брата на подушки, закрыл за собой дверь, постучался к матери. Стоя на пороге, вглядывался в эту худенькую состарившуюся гордячку, с тяжелыми кругами вокруг черных глаз. Вспомнил про подозрения доброго доктора Стрателли. Поиграл желваками, сказал: — Если ты хоть пальцем тронешь Ринсвальда, я больше не приеду. Ты поняла? По тому, как она закивала, как улыбнулась, как обняла его, лепеча слова извинений и обещаний, Сэм понял — с братом пока все будет хорошо. По крайней мере до его следующего визита.