Действительное 2, в котором страх превращается в дым. Январь-февраль-март
19 июля 2022 г., 14:34
Самые жгучие слёзы — те, которые не текут. Дэниел Абрахам
В первый понедельник после похорон было решено приступить к завершающей стадии эксперимента с выплесками. С самого утра Сэм ввел себя в состояние нервной готовности к встречи с убийственной органикой. Жажда действия кипела в нем. Он уже видел, как будет делать доклад перед Советом Фондом, как попросит, чтобы процесс расщепленного выплеска носил имя его отца. Когда он и Тоби вошли в белый шлюз все было готово к началу. Йорта обеспечивала безопасности. Камеры записывали, приборы готовились улавливать широкий волновой диапазон, настроенные на недоступные обычному человеческому зрению инфракрасную и ультрафиолетовую части спектр. Сэм встал посередине восстановленного зеркального сегмента точно на том месте, где, если верить записи c камер наблюдения, стоял его отец, и мрачная жажда риска овладела им целиком. Усиленная тринадцатым интервалом Glassena была готова сорваться с губ и пленить SCP-121-246-V сложной вязью смыслов и фонаций. Вот только ублюдочный феномен не появился. Тобиас выдыхал нан-шуб призыва и с разной интенсивностью, и с двенадцатью, и с тринадцатью интервалами горловой фонации, но без всякого результата. Зеркала отражали тысячи Сэмов и тысячи Тобиасов, немного Непространства, которое как всегда таилось где-то на грани видимости и зачерняло амальгаму после произнесения открывавшего глифа, но никакого SCP-121-246-V и близко не наблюдалось. — Как у нас тут дела? — проворковал Лагос, появившийся из голубого шлюза, азартно достал из портфеля умные очки, которые обеспечивали ему ту же остроту зрения, какой обладали дышащие. Настроил их, посмотрел в наполненные Непространством зеркала: — Мммм-дааа. Вижу, мы в тупике, молодые люди. И объясняется этот тупик, как по мне, только двумя способами. Или Клод с Лидией были намного сильнее вас или нан-шуб перестало работать. — Я попробую новое, — тщеславно перебил его Сэм. — Завтра же! — отвернулся от предостерегающего взгляда, который бросил на него Тобиас — не нужно спешить! Что значит не нужно? Это же не у тебя погиб отец. Не у тебя брат в больнице ждет не дождется твоего возвращения.***
На следующий день, в сочельник, тридцать первого декабря, в то же самое время когда в Римини Ринсвальда пробудили от искусственной комы, в зеркальном сердце лаборатории в Ницце Тобиас открыл Непространству проход через зеркала, Сэм выдохнул новое нан-шуб призыва: «За тишиной придет шепот мысли». Не свое, конечно, потому что голова у Сэма была занята мыслями о будущем престиже и о Ринсвальде. Но какая разница. У них с Тобиасом давно все было общее. В зеркале появился черный фламбоян и огромный камень, на котором была выбита старинная паучья буква. Потом картинка пошла рябью и явила высокого беззубого старика в шубе из птичьих перьев. И никакого SCP-121-246-V. Сэм произнес закрывающий глиф. Нан-шуб призывало, но совсем не выплески, а какие-то исторические картинки. Это может быть интересно старперу Ривайену, но не Институту и Фонду. — Мммм. Не совсем то, что мы ожидали, — раздалось из динамиков воркованье Лагоса. А Тобиас снова наградил Сэма быстрым предостерегающим взглядом. Но на этот раз Сэму почудилось в нем еще и осуждение. Мол, я тебе же говорил, что не нужно торопиться. Не желая больше чувствовать на себе этот взгляд, первого января Сэм оставил Тобиаса в белом шлюзе — если что пойдет не так, ты всегда успеешь войти, — вдохнул нейроингибиторы — они стимулировали внимание и рефлексы, — и произнес следующее нан-шуб призыва, Сэм и без посторонних знал, что нан-шуб сырое, похоже скорее на заплатку, чем на прочную ткань, но он все равно в него верил. Верил до такой степени, что мысль, будто SCP-121-246-V, появившись, может его убить, нисколько не пугала, а скорее возбуждала. Потом возбуждение сменилось скукой. За целый день настойчивых попыток ничего нового не произошло. Если не считать двух сообщений, присланных на телефон доктором Стрателли. В первом говорилось о том, что Ринсвальд вышел из искусственной комы. Во втором — что Ринсвальду внезапно стало хуже. Прочитав вторую эсэмэску, Сэм почувствовал укол совести и некоторое время разрывался между сыновним долгом, который велел ему завершить начатый отцом и доказать Фонду, что контроль над выплесками возможен, и долгом по отношению к младшему брату, который велел совершенно противоположное: бросить все и незамедлительно лететь в Римини, чтобы обеспечить Ринсвальду достойное будущее. Сэм очень хотел бы посоветовать в кем-нибудь о том, как расставить приоритеты. Но с кем? Не с этим же упырем Лагосом, и не с педофилом Ривайеном. И не с алкоголичкой материю, которая печется только о себе. Что ж, придется советоваться с самим собой. И, еще немного подумав, Сэм сделал выбор в пользу долга перед отцом. Однако вечером, дома у него все клокотало внутри от того, что он вынужден доверить заботы о брате практически незнакомым людям.***
Следующая неделя в зеркальном сегменте не принесла ничего нового. С Тобиасом или без него, результат был все тот же: не удается ни захватить выплеск, ни канализировать его силу — да что там! — не удается даже его увидеть. На нан-шуб откликалось только Непространство, заполняло собой зеркала, переливаясь бесконечными оттенками черного, доходя до серо-жемчужного. Красиво, но бесполезно. Престиж, который так занимал мысли Сэма можно было слить в унитаз. К воскресенью Сэм, внешне совершенно спокойный, внутри переполненный раздражением от собственной беспомощности, разодрал себе запястье в кровь. Тоби перебинтовал и соорудил поверх бинта красивый браслет из толстой резинки. С понедельника по субботу, когда стресс или беспомощность подкатывали к самому горлу, Сэм натягивал резинку и резко отпускал. Щелк. И жгучая боль не давала раздражению прорваться наружу.***
К концу января Лагос отозвал широкоплечую ассистентку из белого шлюза и велел отключить дорогостоящую аппаратуру. Никаких больше камеры наблюдения, системы оповещения и приборов слежения в белом шлюзе. В Институте никто больше не верил в возможность продолжения эксперимента. Но чем меньше оставалось надежды на вызов выплеска, тем упорнее Сэм к этому стремился. Он забыл всякую осторожность. Тобиасу сказал, что тот ему только мешает. С утра до вечера оставался один на один с зеркалами. Не заметил, как наступил промозглый февраль. Не заметил, как Лагос зашел в белый сегмент в последний раз и оставил у выключенной аппаратуры свои умные очки. Сэм увидел их вечером, закрывая лабораторию, и, злорадно усмехнувшись, забрал очки себе, подумав почему-то о докторе Стрателли. В истории входящих сообщений его номер продолжал высвечиваться каждый день, подробные отчеты о здоровье Ринсвальда заполняли память телефона и должны были радовать, но вместо радости Сэм, наоборот, чувствовал раздражение. Впервые в жизни он не оправдывал надежд: ни в Дыхании, ни в семье. Тобиас понимал его как никто другой, но ему было трудно, почти невозможно принести Сэму облегчение. Он не умел расслабить его настолько, чтобы заставить замолчать проклятое раздражение и чувство беспомощности.***
К началу марта Сэма могло вывести из равновесия все что угодно: телефонный звонок, далекий шум чужих мыслей, слишком горячий кофе. Все чаще он оттягивал резинку на запястье, а тут еще Тоби снова повесил на себя этот удушающий запах тибетских притирок. Ужасный ривайенский дух, от которого чувства Сэма взорвались. Щелк — и резинка на запястье порвалась. Не очень хорошо понимая, что делает, Сэм перевел раздражение внутрь себя, туда, где вырезанная стигма делала их с Тоби одним целым, вогнал в его мозг вместо глифов приказ опустить глаза. Прорычал: — Я же тебе сказал не пользоваться притирками, которые тебя научил делать твой опекун! И неожиданно ударил открытой ладонью по лицу, зло и жестко. Так же неожиданно получил от удара разрядку и удовольствие. Ощущение беспомощности ушло. Сэм встряхнул руку и улыбнулся: — Спасибо, что позволил мне немного деспотизма. Тобиас посмотрел на него так, словно его вывернули наизнанку. Он никогда не мог предсказать, когда взрывной Сэм прорвется наружу, почему одни слова, действия, запахи, рисунки сегодня вызывали у него благодушную улыбку, а назавтра те же слова, запахи и рисунки провоцировали безудержную ярость: — Сэм, только эти притирки помогают, стигма все сильнее кровит. Надрезы открываются. — Этот запах убивает во мне всякую возможность мыслить, а мыслить мне сейчас надо за троих. Тобиас хотел было сказать, что это не запахи, а нейроингибиторы убивают в Сэме Сэма, но вместо этого просто кивнул. По опыту знал, что через несколько минут кусочки того Сэма, который чуткий и понимающий, один за другим встанут на положенные места и скроют Сэма другого — непредсказуемого и жестокого. И действительно, через пару минут Сэм сложил руки в жест извинения: — Я попрошу одного человека, доктора Стрателли, — и улыбнулся. «Ах эта улыбки!» — подумал Тоби. — Каждый Такие разные и такие неотразимые». Каждая из них врезалась ему в паять, словно молитва, заученная от всего сердца. Как можно обижаться на человека, который так улыбается? Как можно ему не улыбаться в ответ? И Тобиас улыбался, пока Сэм заканчивал свою мысль: — Он подберет тебе другую мазь. Вот только слетаю в Римини. Уже скоро. Тобиас облегченно вздохнул — болезненный разрыв восприятия, открывшийся в момент пощечины, в этот раз затянулся очень быстро. Тобиас решил, что это хороший знак, чтобы поговорить о прекращении попыток вызвать выплески: — Мне кажется,. — начал он, но трель айфона сбила его с мысли. — Мама? — Сэм нажал на громкую связь — Я больше так не могу, — властный женский голос заполнил собой все помещение. — Что случилось? — Твой доктор. Вот что случилось. Он каждый день приходит. Говорит, что дом перестал быть для Ринсвальда безопасным местом. Сидит и сидит у нас часами. Занимается с ним по какой-то своей методике. Что-то там с тишиной, ритмами, большими пальцами. Белиберда какая-то. А он настаивает. Раздражающий тип. Ты же понимаешь, что он чужой человек? Скажи ему, что тут у нас не проходной двор. Тобиас ухватился за оказию. Открыл сайт. Выбрал билеты на утренний рейс до Римини. Ничего, что он проведет день рождения в одиночестве. Главное, чтобы Сэм успокоился. Римини всегда на него действовало положительно. Когда Сэм сбросил звонок, Тобиас сказал: — Твоя мать на грани, ты должен лететь. Сэм на этот раз не сопротивлялся. Он так устал чувствовать себя в долгу перед мертвыми, что в этот вечер сделал выбор в пользу заботы о живых.
