О тонкостях парного дыхания на Ано

Будущее сделано из того, что мы не можем удержать. Бенджамин Саэнс

В самолете Сэм еще раз прокрутил туда-сюда мысль о Ривайене и снова пришел к выводу, что стравить его с Лагосом — отличная идея. Представил лица двух старых пердунов и рассмеялся. Потом сконцентрировал внимание на деталях: создать электронное досье — его легче всего передать. Отсканировать и сбросить на флешку исследования Ривайена — почерк Тобиаса докажет, что никакого воровства данных не было, что их передали Сэму добровольно. Добавить к записям пару-тройку фотографий стигмы, конечно же без бинтов и утром, пока она не кровоточит. Где-бы их сделать? Точно, рядом с фламбояном. Отличное место. Да, вот еще что. Добавить ко всему этому видео с домашней камеры наблюдения: на нем совсем неплохо видно, откуда под кадыком у Тобиаса взялась стигма. Сэм очень его любил, просматривал его не раз и не два, каждый раз испытывал тот же выплеск адреналина, что и в тот день. Правда, Тобиас не хотел, чтобы Сэм вел запись. Так он и не вел! Он просто забыл о камерах. Ну, почти забыл. Однако все это объяснять было как-то унизительно. Выкручиваться. Врать. Ладно, подумаю об этом после. Сейчас гораздо важнее понять, как передать носитель с информацией Ривайену и что делать с оригиналами. Сэм достал из кармана красный ингалятор, вдохнул содержимое, и пожар воображения стал разгораться у него в голове. В этом пожаре замелькали лица и имена. На одном из них Сэм задержался. Отто. Лучше посредника, чем этого наивного дурочка, и придумать нельзя. По словам Тоби его должны выпустить из психушки усиленного режима то ли накануне, то ли сразу после Дня взятия Бастилии. Надо будет уточнить. Четырнадцатое июля — отличный день для передачи флешки. В суматохе, среди гуляк и подвыпивших обывателей, которые будут шататься по Променаду, никто не обратит внимания на трех старых приятелей. Вот и готов план. Сэм облизнул губы и почувствовал на них привкус настоящего риска. Осталось только договориться с Отто о встрече. Сэм представил, как спускается в подвалы Института, и его чуть не вырвало от одной мысли о криках сошедших с ума детей и взрослых, об их запахах, которые словно сквозняк ползут там по коридорам. Нет, договариваться будет Тоби. Они же с Отто знают друг друга чуть ли не с детства. А что касается оригиналов, надо унести их из дома и положить в ячейку банка. Или уничтожить. Да, уничтожить — это самое правильное решение. Пепел надежнее сейфа. Сразу по приземлении Сэм набрал Тобиаса: — Ты где? — На де Голля. Нам надо поговорить. — Еду.

***

Тобиас сидел за старым мольбертом и выписывал голубые цветы фламбояна, когда его атаковал сзади густой запах химии. Не оборачиваюсь Тобиас заметил: — Ты злоупотребляешь ингалятором. — Ни тебе где был, ни что делал, — обиделся Сэм. — У меня, между прочим, случился очень напряженный день. Тобиас встал от мольберта, не спеша вытер кисти, напряжение, которое он испытывал стало ощутимым, пульсировало, словно фурункул, который пришло время вскрыть. Сказал: — У меня тоже. Мне звонил Лагос. Он знает про стигму. Сказал, что в доме повсюду камеры. Даже в парилке. Не говоря уже о ванной. У него наверняка есть запись того дня, когда ты вырезал стигму. Сэм пытливо прощупал Тобиаса взглядом. Так он не знает, что записи видеонаблюдения храняться не более года! Не знает, что Сэм сам стер эту запись с сервера сразу после фестиваля и она существует в единственном экземпляре у него в телефоне. Не знает, потому что откуда ему знать? Не знает, и пусть остается в неведении. Пусть считает, что в существовании видео виноват Лагос. Так будет проще для всех. Сэм сдержал улыбку и принялся артистично жестикулировать: — Послушай. Когда жив был отец — камеры были обязательны. Они повсюду были натыканы. Мы к ним так привыкли, что перестали замечать. Честное слово, я даже не вспомнил про видеонаблюдение в тот день. Голова была занята совсем другим. После смерти отца и Лидии Йорта должна была все убрать в течение месяца. Все камеры до единой. Я опять виноват — не проследил. Пустил на самотек. А этот мудила, слово другого подобрать не могу, без зазрения совести воспользовался служебным положением. Не только оставил видеонаблюдение, но, судя по твоим словам, порылся в старых файлах! Вот почему он был таким расслабленным, когда шантажировал меня. Да, я тебе еще не успел сказать. Он перехватил меня вчера, позвонил едва я приземлился, вызвал к себе на ковер. Требовал передать все материалы по стигме. Кстати, почему ты не брал трубку? — Был на пирсе и не слышал твои звонка. Я там тренировал Дыхание и… Сэм сделал ему знак замолчать и потащил прочь из дома во двор, к фламбояну. Прижавшись к стволу, сказал: — Камеры — стресс, но зачем их боятся? Мы просто будем знать, что они есть и действовать осторожно. Если сейчас от них избавимся, Лагос наверняка прикажет Йорте поставить новые. Здесь нет ни камер, ни прослушки. Лучше теперь о важном говорить вне дома. Так вот о записи появления стигмы. У Лагоса ее нет. Уже нет. Попросил одного знакомого — племянника Стрателли — хакнуть сервер Йорты. Это оказалось сложно, но он это сделал! Теперь эта запись существует только здесь, — Сэм покрутил перед лицом Тобиаса телефоном. — Подожди, кто такой Стрателли? — спросил Тобиас, против своей воли собирая в голове паззл из тревожных предчувствий, шершавых недомолвок, мокрых снов и злых догадок. Они, как солдаты на перекличке, начали посылать сигналы в мозг. Еще не услышав ответ, Тобиас уже понял, кто такой Стрателли, и его сердце тяжело, с оттяжкой, ударило в оба виска. — Он доктор, он очень хороший доктор. Он лечит Ринсвальда. — А еще он очень хороший любовник? Не чета мне? И дает тебе советы? И помогает хакнуть сервер Йорты? Сэму стало предельно неловко от того, как легко Тобиас читает его мысли и чувства. Он-то думал, что хорошо спрятал их на задворках сознания. Чертова синхронизация! Она все больше становится похожа на порнографию. Как же Сэм от нее устал: — Да, он дал мне совет (что было чистой правдой), да, он помог мне хакнуть сервер (что было чистой ложью) и да мы трахались (и не один раз). И все это только потому, что ты не отвечал на мои звонки (а это полуправда, но Тоби об этом знать точно не надо). Я был вне себя. Мне нужно было с кем-то поговорить. И я полетел за советом к Стрателли. Хочешь знать, чувствую ли я себя виноватым? Хочешь знать, серьезно ли у меня с ним? Сомневаешься во мне? Давай. Задавай свои вопросы. Тоби кашлянул, чтобы скрыть неловкость. Как же так получилось, что вместо того, чтобы принять Сэма таким, какой он есть и дать ему больше свободы, он спровоцировал скандал? Да еще в такой момент, когда им угрожают и будущее Сэма висит на волоске? Начал издалека: — Я понимаю, что взаимность штука хрупкая и непостоянная. Понимаю, что ты из той породы людей, которым нужны новые ощущения. Я понимаю, что со мной тебе скучно. Не перебивай, пожалуйста, мне и так очень трудно говорить. Послушай, я же не слепой, я был тебе интересен месяц или два, но потом тебя увлекло другое. Там, в Италии. Ты меня не гонишь, но, может быть, тебе просто неловко сказать мне «нет»? Мне было бы проще… Сэм все-таки его перебил, выталкал не первый план свое: — Так ты думаешь, я летаю в Римини, потому что мне с тобой скучно? Или потому, что я тебя больше не люблю? Посмотри. Посмотри на меня! Как ты можешь приравнивать то, что между нами, к интрижке в Римини? Ано — это то, что есть только у нас с тобой. И это больше, чем какие-то там потрахушки. Это даже больше, чем какая-то там любовь, Тоби. Со Стрателли, да, ты прав, с ним интересно. Необычно. Он страше и… рядом с ним, как рядом с отцом, я в себе больше уверен. И он очень хорош в постели. У меня на него стоит. Но это — похоть. — Сэм рассмеялся в голос, а потом стал очень серьезен, Тобиас почти ощутил вокруг него наэлектризованное поле: — Хочешь правду? Она — банальнее не придумаешь. Мне тут плохо, Тоби. Когда бреюсь — чувствую отца рядом; когда готовлю кофе — до сих пор жду, что Лидия начнет зачитывать что-нибудь из сводки новостей. Ненавижу свой дом. И город ненавижу. Повсюду призраки. «А вот тут мы шли домой». «А вот тут мы в предпоследний раз ужинали». Я чувствую себя здесь немножко инвалидом. А в Римини все по другому. Там у меня терапевтический секс, больной братец и мать-алкоголичка. Этим не хвастаются. Особенно перед близкими. Но там нет призраков. А еще я боюсь… Сэм вдруг замолчал и уставился перед собой, словно собирался принять трудное решение, чтобы его не приходилось принимать кому-то другому. — Чего? — спросил Тобиас, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — Боюсь, что ты начнешь осуждать. Меня. За то я тебя подвел с записью, не сдержал обещания, позволил этому падальщику нас шантажировать. Боюсь, что ты не поддержишь меня и мой план. — Зря. Я никогда не буду тебя осуждать. Всегда буду только поддерживать. Тебя и твои планы. А кстати, какие у тебя планы? — Выиграть батл-фестиваль? — пожал плечами Сэм. — Да, — такой ход был очевидным и для Тобиаса, и он вздохнул с облегчением, оттого что мысли у них с Сэмом двигались в одном направлении даже без синхронизации. Добавил: — И удалить все камеры из дома. — Это его только разозлит. Он поставит новые. Нет, мы просто все будем обсуждать или во дворе или у тебя в студии. Глифы к фестивалю я могу писать и в Римини. — Но до фестиваля еще шесть месяцев. — Стрателли сказал, что в этом есть положительная сторона. Мы можем отвлечь его внимание от нас. Знаешь как? Мы уничтожим все оригиналы материалов о стигме, чтобы Лагос до них не добрался, а оцифрованную копию передадим твоему бывшему опекуну, — вдохновенно закончил Сэм. Тобиас опешил: — Никогда. Я не хочу чтобы он об этом знал. — У нас нет другого выхода. Он единственный, кто может помешать Лагосу запереть тебя в подвалах института в качестве подопытного образца или заставить вскрыть мне мозг синхронизацией. Это наша страховка до тех пор, пока мы не выиграли неприкосновенность. Мы можем подготовить электронный носитель и передать все через Отто. Пока Сэм убеждал, действие полезного наркотического вещества, которое его железы вбросили в кровь перед началом этого долгого разговора, подошло к концу. Наступила ломка, как будто под Сэмом открыли люк и его начали насильно туда заталкивать. Сэм замолчал, достал ингалятор, потряс его рядом с ухом — пустой. Чтобы унять ломку, не оставалось ничего другого, как попросить утешения и ласки у Тобиаса. Сэм подошел к нему совсем близко, коснулся теплым льном своих губами теплого льна его водолазки: — Обними меня, — и всем телом вписался в клешни Тобиных рук так, словно всегда только и мечтал в них находиться. После секса расслабился. Провел подушесками по горлу Тобиаса. Кожа под пальцами была тонкая, привычная, горячая. Стигма ритмично пульсировала в такт сердцебиению. Сэма синхронизировал с ней дыхание. Сказал: — Тоби, мне хорошо с тобой. Надежно. Но я не хочу, чтобы мы разделяли с тобой каждое мгновение моей жизни. Синхронизация зашла слишком далеко. Мне от нее душно. Да и тебе, наверняка, тоже. Я хочу разделять с тобой не мои проблемы — Ринсвальда, мать, Лагоса, могилу отца, — а твои радости. Но для этого ты должен их заиметь. Начни жить своей жизнью, а не моей. Хорошо?

***

В середине июня Рин начал вторую ступень терапии. Мадам Пачини, его тренер и психотерапевт, посоветовала выбирать для каждодневных упражнений фразы эмоциональные и богатые смыслом. Предложила полистать молитвослов, но Рин написал свои. Теперь сосредоточенно смотрел на голую стену кабинета мадам Пачини, единственным украшением которой был свет из окна. Дышал, как его учили, на выдохе расслаблял плечи и лицо, на вдохе напрягая пальцы, расслабляя кисти рук. Закрывал глаза и повторял, меняя интонации, как мать меняла лак для ногтей: «Сэм и Рин Гийоты — братья» и «Я люблю тебя, Сэм». Напряжение большого пальца передавалось голосовым связкам, расслабление кисти — гортани. В результате этих хитрых манипуляций звук получался мягким, и Рин вплывал в первый слог расслабленно-расслабленно, во второй — напряженно-напряженно, последний произносил с легкой атакой на первом звуке. Повторял упражнение до тех пор, пока слова не начали красиво закручиваться в воздухе. Во время занятий руки Рина лежали перед ним на коленях — он должен был постоянно следить за пальцами и запястьями, представлять в уме движение до того, как его сделать, — но мадам Пачини уверила, что к тому времени, когда лето израсходует отведенные ему девяносто дней, он сможет прятать руки в карманы, потому что происходящие с ним перемены станут необратимыми. — Очень хорошо, Рин, есть еще кое-какие изъяны в подъемах и падениях интонации, но это мы скоро поправим. Заканчивай последний цикл и собирайся домой. За тобой приедет кто-нибудь? — Сегодня пятница, — выводя пальцами ритмические узоры, ответил Рин, — за мной приедет Сэм. — Замечательно. У меня следующий ученик, подождешь брата в коридоре? Рин хотел было по привычке кивнуть, но вовремя спохватился — на второй ступени терапии произносить все ответы было обязательно. Он вздохнул, напряг большие пальцы, расслабил гортань: — Хорошо. Пока сидел в коридоре, теребил шелковый платок, который Сэм привез в подарок матери в свой прошлый приезд и который она сочла аляповатым. Рин, теперь Ринсвальд признавал только это имя, стащил его и стал носить с собой — любил после занятий, пока пальцы еще чувствительные, разглаживать ими яркие цветы фламбояна — шелк успокаивал, струился нежно, порой даже чувствительными пальцами было трудно уловить, где кончается воздух, а где начинается полотно. — Заждался? — Сэм показался из-за угла коридора. — Самолет приземлился на двенадцать минут позже расписания. — Заждался и соскучился! — Рин старательно проговорил подготовленные фразы, и они получились замечательно. Добавил с горящими глазами: — Заедем по пути домой в «Макдональдс»?

***

После «Макдональдса» Сэм завез брата домой, потолкался с ним в комнате, посидел плечом к плечу за PS, полистал тетрадь с машинными кодами, которыми Ринсвальд начал интересоваться, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся после коллекционирования зеркал. —Ты знаешь, что учить глифы — это все равно, что писать программы? — вдруг сказал Ринсвальд, на этот раз явно не заготовленными заранее фразами, а совершенно спонтанно, но все с той же правильной интонацией и округлыми ударениями: — Глиф — как машинный код, его не видно, но это не значит, что готовую программу нельзя с помощью него изменить. Потяни за правильный код — и в любой программе появится лазейка для хакера, Потяни за ниточку Ано, которое прошивает с изнанки всю метрию нашего мира, и можно или сделать в ней дыру или изменить пошив. Смотря как к этому относиться. Понимаешь о чем я? Сэм покивал, что понимает. Перекинулся с матерью незначительными новостями о том о сём. Подождал, пока Ринсвальд уляжется в кровать, посмотрел, как он ежится под одеялом и сует руки греться между торчащих коленок, поцеловал его на ночь. Как только младший засопел, выскользнул из его комнаты, буркнув матери что-то невнятное, отправился к Стрателли, представляя, как будет пить «Кьянти», слушать истории о чудесных выздоровлениях от неизлечимых болезней, может быть, зайдет с компа Стрателли в стримы русских кабинетов на Chaturbate. Но со Стрателли, как всегда, все пошло не по плану. После первого «Кьянти» Никколо жадно поцеловал его, оставив губы ноющими от укуса. Спросил: — Хочешь поэкспериментировать со стеком? Спорим, не выдержишь и шести ударов? Сэм никогда не проигрывал в «слабо». Но от пятого удара его затрясло, дрожь прошла от головы до самых кончиков пальцев на ногах — даже член дрогнул. Боль, а следом за ней странное спокойствие растеклись по телу, отгораживая от всего мира. Шесть. Семь. Восемь. Каждый следующий удар затягивал Сэма глубже в собственное «я». На десятом ударе растворилось и это «я». На двенадцатом тело запоздало решило избавиться от боли наслаждением. Сэм рассеянно и бесстыдно подумал, что сейчас кончит. А потом они допили «Кьянти», и еще что-то — более крепкое. Сэм расслабился, ощущал покой и благодарность, втягивал запах тестостерона, разлитого по комнате пополам с морским бризом. Его глаза бессознательно блуждали по стерильно-белым стенам спальни, по тщательно прибранным поверхностям. Он поймал себя на мысли, что хотел бы заглянуть под кровать или под кресло, найти в недоступных для пылесоса тайниках оброненные заколки, забытые побрякушки, расчески, завалявшийся шейный платок или бюстгальтер — что-то, что выдало бы присутствие женщины в жизни доктора. Стрателли будто бы прочел его мысли, сказал: — У меня было десять жен, пятнадцать детей и три петуха, но сейчас я живу один. В отличие от тебя. Сэм почувствовал, что краснеет, не успел придумать что-нибудь колкое в ответ, как Никколо поинтересовался: — Твой французский мальчик знает, что ты ему изменяешь? Сэм налил себе еще пахучей крепкой бурды, чтобы чем-нибудь занять руки и чтобы Стрателли не заметил, что этот вопрос ему неприятен. Потом посмотрел на Никколо с вызовом, сказал: — Я все ему рассказал. — Хотел увидеть удивление, напряженность или растерянность, но доктор мафии опять повел себя не так, как предполагалось. Прижался щекой к его волосам и сказал в них: — Мне нравится твоя испорченность. Сэм вспылил: — При чем тут испорченность? Нас с Тоби связывает Ано, а это больше, чем какие-то банальные чувства. Если хочешь знать, он простит мне не только тебя, но и кладбище из десяти жен, пятнадцати детей и трех петухов. — А еще он поможет тебе победить Лагоса, — поцеловал его Стрателли.

***

Тобиас забежал в «Старбакс», взял черный без молока для себя и латте для Отто, аккуратно пронес стаканчики через проходную, пропускную и санитарную зоны. Черный для себя, латте — для Отто. Отто как всегда обрадовался: — О латте с ванилью! — Отто жадно отпил глоток и поставил картонный стаканчик рядом с собой на кровати: — Я так соскучился! Нет! Не по латте, по тебе! Ты давно не заходил, я понимаю, дела навалились. Учеба, личная жизнь и все такое. Но мог бы и почаще… Но еще больше он был рад тому, что скоро его выпишут. Стал с воодушевлением рассказывать, что ждет не дождется возвращения в Нагорную, где его ждет замечательная девушка — любовь всей его жизни. «И Пэм ее очень ценит». Что в Нагорной он будет преподавать, пусть и самым младшим. «Но это же только начало». «Бедный Отто. Таблетки и одиночество сделали его болтливым и рассеянным», — с грустью подумал Тобиас и не перебивая слушал дальше. Но чем больше Отто говорил, тем очевиднее Тоби становилось, что тело и разум Отто, несмотря на лечение, никогда не забудут столкновение с феноменом SCP-121-246-V. Но Тобиас кивал и соглашался, потому что даже намекать на несоответствие планов и реальности было бы слишком жестоко, потому что воодушевление Отто было так похоже на передутый воздушный шар, что могло так же как шар лопнуть от столкновения с правдой. « А еще Ривайен твердо обещал мне, что скоро это пройдет», — с еще большим воодушевлением сказал Отто. — Он сам тебе об этом сказал? — удивился Тобиас, Он плохо представлял себе, как Ривайен мог обещать что-то подобное своему бывшему кадету. Для него они все — и охрана, и даже Пэм — были чем-то вроде хомячков или канареек, с которыми и разговаривать-то особо не интересно, не то что обещать невыполнимое. — Нет. Пэм приезжала. И не один раз. Это она передала мне слова учителя и договорилась о выписке. И она обсуждала со мной новую систему безопасности в Нагорной. Сказала, что я первое время смогу ее курировать. Потому что как дышащий я пока бесполезен, но это пока! Тобиас мельком посмотрел на часы и решил дать Отто еще минут пятнадцать — пусть выговорится. Поудобнее устроился на стуле и не заметил, как мыслями вернулся в прошлую ночь, к Сэму. Вызвал в памяти ощущение руки Сэма, которая расстегивала пряжку его пояса, расстегивала пуговицы его рубашки… Они занимались любовью, но в чужом ритме, с чужими позами, и Сэм был чужим и пах по чужому. Хотя Тоби кончил, близость его не утешила, не уняла сексуальный голод. Теперь нервы и кровь пульсировали в паху и требовали срочного семяизвержения. Это было некстати. Тобиас сделал здоровенный глоток кофе. Напиток нокаутировал пустой желудок, но не напряжение в паху. Джинсы начали жать, Тоби пристроил картонный стаканчик так, чтобы прикрыть ширинку, перекинул ногу на ногу. Тут в палату без стука зашла мымра в медицинском халате и приняла его ерзанье за сигнал к сворачиванию разговора: — Заканчивайте, месье Форсайт, пациенту пора отдыхать. А Отто, спохватившись, задался вопросом: — А ты, собственно, просто так заскочил или… — Или, — подтвердил Тобиас. — Тебя же четырнадцатого выпускают? Я хотел кое-что с тобой передать… опекуну. — Ну давай. — Не сейчас. Сам же знаешь, контроль на выходе, опись личных вещей. А это… это очень личное. Давай встретимся вечером на салюте? У фонтана Эйфеля? Потом у меня переночуешь и утром я посажу тебя на такси. Отто радостно закивал, потянулся к недопитому латте, уронил стаканчик, разлил кофе по полу. Тоби спрятал глаза — неуклюжий Отто был трогательно невыносим.

***

Сэм еще раз нервно сунул руку в карман, проверил наличие готовой к передаче карты памяти, приметно голубого цвета с заглушкой в виде головы Джими Парсонса . Вытащил из того же кармана ингалятор, сунул его к носу, и вихрь измененного состояния понес его вдоль тротуаров, витрин, припаркованных автомобилей. Он перепрыгнул через внезапный ряд ступенек, оставил позади спрятанный между двумя домами садик. Принюхался. Воздух вонял национальным праздником, во все стороны от перекрестка тянулись сонные обывательские двухэтажки, построенные еще пра-пра-прадедами нынешних жильцов. Никакой идиот не поставит тут камеры наблюдения, никакой дурак не припрется в этот скучный район, если можно оторваться на Променаде. Отлично выбранное место! Тобиас почти нагнал его уже у самого фонтана, встроенного в стенную нишу Эйфелем перед Всемирной выставкой тысяча девятисотого года. Почти крикнул в спину: — Надеюсь, дух перекрестков будет на нашей стороне, а то… — но его голос потонул во взрывах самодельных петард, которые прогремели на Променаде — разгоряченная пивом и предвкушением толпа начинала неистовствовать. С перекрестка улочка просматривалась до самого моря. Отто размашисто шел им навстречу, махал рукой, можно было уже различить исхудавший абрис его скул и заговорщическую полуулыбку. — Привет, — Сэм не дожидаясь Тобиаса двинулся вперед, стараясь перекричать грохот петард, — рад тебя видеть, — посмотрел на часы. До первого залпа оставалось несколько секунд, и Сэму в голову пришла новая идея, он тут же ее озвучил, торопясь заполнить паузу между петардами и официальным салютом: — Послушай, у нас тут тачка недалеко. Может, ну его — салют. Давай мы лучше тебя в Нагорную подбросим. Тоби говорил, что там по тебе девушка сохнет. Так лучше тебе к ней поспешить. Как считаешь? Отто просиял, а потом язык его тела неуловимо изменился — так неуловимо меняется запах одеколона, — брови в панике рванули вверх и вместе с ними вверх рванула рука, указывающая на ближайшую крышу: — За нами что, следят?! В этот момент первый залп салюта взорвался в небе голубой орхидеей невероятных размеров, воздух запульсировал искрами света, и Сэм боковым зрением увидел блик прицела. Совершенно бессознательно шагнул за спину Отто. Крикнул: — Тоби, в тень! Окрик потонул в новом залпе, но Тобиас выполнил приказ, шагнул назад в тень от раскидистого платана, заозирался, почувствовал движение: рядом с его ухом что-то вжикнуло на грани воображения, грудь Отто взорвалась кровавым фонтаном, а небо над ними рассыпалось зеленым и золотым дождем. Отто упал, захрипел, борясь за дыхание и жизнь. Мрамор тротуара стал менять цвет с белого на черный. Сэм упал на колени рядом, лицо его на мгновение оцепенело, как будто он старался подавить панику. Потом исказилось яростью: — Блядь, не выживет, всю грудную клетку разворотило! И мы не выживем. Снайпер наверняка перезаряжает. Сделай что-нибудь! — Я люблю Дыхание, — впустил Тобиас Непространство на площадь. Только в Ано он и был силен и полезен. До крыши, с которой прилетела пуля, было чуть дальше, чем до камня на пирсе, с которым Тоби экспериментировал месяц назад. Он не был уверен, что у него хватит сил, чтобы переместиться. Бросил быстрый взгляд на Сэма и еще хрипящего Отто — оба на перекрестке как на ладони. Сделал вдох-выдох-вдох. Скомандовал себе: «Давай», как когда-то командовал ему Ривайен, рукой изобразил придуманный на пирсе глиф, достаточно мощный, чтобы полностью контролировать эту часть улицы от тротуаров до крыш домов, обвил им идею снайпера на крыше, обвил глиф звуками Ано, мощный поток которых стер свет, запахи, звуки. Наклонил тело вперед и перетек на крышу. Тоби полностью ощутил себя снова, когда уперся руками в массив сгруппировавшегося человеческого тела с валиками жира на шее. Грянул новый залп. Салют высветил локоть на колене, профиль, который показался смутно знакомым, дернувшийся палец на спусковом крючке. Не рассуждая, Тоби сделал резкое движение, и чужие шейные позвонки хрустнули между его ладоней, масса мышц и жира обмякла. Тоби разжал руки, еще светящиеся голубым электрическим светом, который оставил на коже переход через встревоженное дыханием Непространство. Человек, убивший Отто, скорчился у его ног. Тоби сморгнул боль в костях, захотел поскорее спуститься вниз, убедиться, что второй выстрел, если он был, не задел Сэма, но не спустился. Склонился, чтобы рассмотреть снайпера. Это был Карим, постаревший, но легко узнаваемый капитан Йорты. По спине Тоби к горлу прошла легкая судорога, похожая на рвотный позыв, но Тобиас с ним справился. Сглотнув, вырвал из мертвых рук винтовку, неожиданно тяжелую и теплую. — Тоби? Что там? Можешь спуститься? — новый окрик Сэма удачно вклинился между двумя залпами. «Слава богу —Сэм жив». Тоби перевел дыхание, огляделся, заметил приставную лестницу, скользнул по ней на чей-то распахнутый настежь балкон. Шагнул в квартиру, готовясь, если появятся перепуганные жильцы, заговорить на Ано, отвести их взгляды, успокоить… Но квартира оказалась совершенно пустой: ни мебели, ни людей. Тоби почему-то не удивился. Его мозг уже анализировал произошедшее. — Позиция была выбрана заранее, — сказал он Сэму, передавая оружие. — Стрелявший — из Йорты. В квартире пусто. Думаю, Карим — его звали Карим — знал, где, когда и зачем мы встретимся с Отто. Мы не говорили о встрече в доме. Остается только Отто. Он болтлив, он мог рассказать о нашей встрече кому-нибудь симпатичному, кого знал давно и кому доверял. — Помедлил и выговорил медленно: — Я убил его. — Поделом, — нервно хохотнул Сэм. Смех у него получился нехорошим, почти уродливым. — Не переживай. Ты защищался. Расскажи лучше, как у тебя получилось переместиться на крышу? — Создал небольшой тоннель в Непространстве. — Тобиас не старался чтобы его голос звучал буднично. Это давно получалось само собой. Стигма создавала нечто похожее на стеклянную стену между ним и его чувствами, помогала оставаться хладнокровным даже в шаге от трупа Отто, даже когда искаженное лицо Карима плыло перед глазами. — Ладно. Потом еще раз покажешь. А пока… Дай-ка сюда. Сэм взял у Тоби винтовку, вытер отпечатки: — На всякий случай; если за нами следили, значит на другой крыше притаился наблюдатель. Скорее всего с камерой. Как мы теперь поняли, Лагос обожает видеоархивы. Сэм положил оружие рядом с Отто: — Уходим. — Ты не позвонишь в полицию? Хочешь бросить его так? — А ты хочешь, чтобы правительственные следаки пришли в Фонд и начали дознание? Отец всегда был против того, чтобы посторонние совали свой нос в наши секреты. Если, как ты говоришь, за нами или за Отто следили, то они приберутся тут еще до появления полиции. — Но его надо доставить в Нагорную. У него там девушка. Надо сообщить. — Не наши проблемы. Тоби подчинился, и они ушли. Их никто не остановил. Последние залпы салюта ударили им в спину, но даже не заставили оглянуться. Они торопились. Надо было обшарить весь дом Сэма и студию Тоби и уничтожить все камеры и жучки, если такие найдутся. Играть в невинность больше не имело смысла. Конечно, хотелось бы прийти и пригрозить Лагосу винтовкой, но и жучки для этой цели вполне могут подойти. Закончили они уже под утро. Без сил повалились спать. Тобиас закрыл глаза, а когда открыл — был совсем другим человеком, не вчерашним. Сэм отправился на переговоры к Лагосу, а Тобиас лежал и думал о Кариме. О человеке, чья голова оказалась между его ладонями. Думал об удивлении, которое застыло в его мертвых глазах. Представлял его в кругу детей, родителей — семьи. Он никогда их не видел, но представлял очень четко. И после весь день не мог ни о чем другом думать. «Я защищался, я защищал Сэма — это было справедливо», — твердил он себе, но это не помогало. От этого становилось только хуже, и к горлу опять, как на крыше, подступала тошнота.