О тонкостях парного дыхания на Ано

Говорят, горе — это цена, которую мы платим за любовь. Гейл Ханимен

— Что все это значит? — Сэм обрушил на стол перед Лагосом с десяток выдернутых с мясом, покореженных «жучков» и миникамер. — На полтона тише, пожалуйста, молодой человек, — Лагос глотнул легкий стимулятор, замаскированный под черный кофе и изобразил возмущение. Он так вымотался за эту бесконечную ночь и был так зол, что его изобразить ему ничего не стоило: — Ты связался с сицилийской мафиозной группировкой (какая удача, что человек из Йорты в Италии успел навести справки про семейного врача Гийтов)! Естественно, что мы следили за тобой. Надеюсь, ты не решил, что Институт позволит каждому, кто владеет секретами Ано, иметь ту личную жизнь, которую он захочет? Всегда лучше предотвратить, чем высекать каленым железом последствия, как было с вашей матушкой, — Лагос сказал это резче, чем хотел, потому что ненавидел импровизировать и потому что чертов Карим вчера на салюте 14 июля смешал ему все карты. Змееныш Гийота полоснул по нему взглядом, сказал так, словно стоял не перед ответственным лицом и другом своего отца, а перед противником внутри пятиметрового круга: — Ни разу я не позволил сомневаться в моей лояльности Французскому Фонду. Ни разу не давал повода вмешиваться в мою частную жизнь. Если сейчас же не получу вразумительных объяснений, то передам разработку односторонней стигмы Ривайену самолично. Сегодня же. — Прекрасно, — всплеснул холеными руками Лагос. — Я только «за»! Могу даже сыграть роль посредника между тобой и мэтром. — Зачем мне посредник? — Потому что лично тебе, да и Тобиасу тоже, с этого момента нельзя видеться с близкими, родственниками и наставниками погибшего этой ночью Отто Шпирро. — Почему же? Потому что вам так выгодно? Лагос натужно рассмеялся, чтобы сгладить раздражение от того, что змееныш угадал. С трудом сдержался, чтобы не выругаться. Чертов Карим с его винтовкой! Как он все усложнил. Приказ был организовать несчастный случай на салюте до передачи электронного носителя не с Отто, а с Сэмом. Несчастный случай, а не убийство! Как теперь выкручиваться? Думай, голова, думай! Чтобы выиграть время, Лагос спросил очевидное: — Ты же не будешь отрицать, что вы присутствовали в момент инцидента? — Под инцидентом вы подразумеваете разрывную пулю в грудь? — Сэм вообще не был уверен в том, что хотели ликвидировать Отто, а не его. — Мы были свидетелями. Свидетелями того, что Карим Зайтан, капитан Йорты, убил дышащего. Это ваших рук дело? Лагос дернул носом, словно опасался вдохнуть что-то дурнопахнущее, достал шелковый отглаженный платок цвета синего зимородка. Вытер испарину со лба. Ночь действительно была ужасной, и голова соображала туго. Лагос организовал перевоз тел в морг, организовал вскрытие. Созвонился с членами Совета. Потом с Ривайеном. Пришлось расшаркиваться, почти лебезить. Унизительно. Хорошо, что хоть инвесторы восприняли убийство как внешнюю угрозу. Засуетились, как тараканы. Если он быстро не разрулит ситуацию, некоторые начнут отзывать капиталы. Мало кто захочет платить за квартиру в доме, если вместо красивого фасада в новостях будут показывать черный ход и скандальную возню с жильцами: — А кто убил самого Карима? — вопросом на вопрос ответил Лагос. — Капитан Йорты был нанят на работу Ривайном. Тобиас — воспитанник Ривайена. Отто — воспитанник Ривайена. Почему ты вдруг решил, что я имею к нему какое-то отношение? Я отношусь к этой трагедии, как к попытке вмешаться в деятельность Института. Я уже начал расследование. И со вчерашнего вечера ни на минуту не сомкнул глаз. И вот что интересно, — он выдвинул ящик стола — там лежала пачка фотографий. Получить их было еще одним неотложным делом этой ночи. Одну за одной, Лагос медленно разложил фотографии перед Сэмом. Они вполне могли сойти за снимки с камер видеонаблюдения, но были сделаны доверенным человеком, которого Лагос — хвала предусмотрительности — послал наблюдать за капитаном Йорты. Сэм рыскнул глазами по глянцу — в свете салюта четко было видно, как Тобиас с винтовкой в руках стоит над бездыханным Отто. Спросил глумливо: — Как вы объясните такое? Я плохо вижу тут что-то напоминающее действие невинных свидетелей. Эти снимки позволяют предположить, что и ты, и Тобиас можете быть причастны к гибели месье Шпирро. — Это была самооборона. Карим целился и в меня тоже, а Тобиас меня защитил. А вот почему он целился в меня — это вопрос. Я все-таки остаюсь при с воем мнении. Это вы послали его. Решили, после моей смерти получите в свое распоряжение материалы по стигме и сами повторите эксперимент? Но вы не учли, что ноу-хау не в файлах и бумагах, а в моей голове! С материалами или без, никто кроме меня не сумеет повторить такое. Лагос унял нервную дрожь во всем теле. Змееныш, конечно, врет, он, наверняка, просто добыл записи Ривайена и повторил то, что придумал коварный мозг мэтра, но осторожность не помешает. «Чертов Карим!» — еще раз про себя чертыхнулся Лагос. Была все-таки маленькая вероятность, что сын Гийота говорит правду, и без его указаний повторить эксперимент будет невозможно? Вот уж воистину: нет худа без добра. Лагос допил «черный кофе», сказал: — Карима нашли на крыше со сломанной шеей. Тобиас свернул голову у тренированного военного, как у куренка? Как он это сумел сделать? Сэм прикусил язык. Он еще и сам не разобрался в новой способности Тобиаса, и уж точно не хотел давать Лагосу повод начать разбираться в ней самостоятельно. Даже думать, даже смотреть в этом направлении Лагос не должен. Сэм, как сумел, перевел разговор в другое русло: — Я пытался спасти Отто. Мне некогда было глазеть, что и как делает Тобиас. Но если у вас есть фотографии с места убийства, у вас наверняка есть и человек, который эти фотографии сделал. Спросите у него. — Самое интересное, что мой, как ты говоришь, «человек», у которого было время и возможности «глазеть» на то, что делает Тобиас, тоже ничего не видел. Его камера ничего не зафиксировала. Помехи, да и только. Как если бы вокруг Карима был открыт пятиметровый круг и вызвано Непространство. Я вызову Тобиаса для дачи показаний. В любой момент. Надеюсь, он мне подробно объяснит или нарисует, — он ведь художник? — как все произошло. Но до этого он не должен покидать город. Передайте ему пожалуйста. — Запрещаете покидать город до дачи показаний? А я? Я вам уже рассказал все, что знал. У меня брат… — Да, да. Что-то среднее между аутистом и дауном. И мать алкоголичка. Вы можете их навещать. Но, само собой разумеется, мои агенты будут неподалеку. — Зачем? — Вдруг в Римини вы захотите организовать встречу с Ривайеном? Даже если вы оба не виновны ни в гибели Отто, ни в гибели Карима, вы все равно не сможете контактировать с ним до окончания расследования. — Это еще почему? — Сам посуди. У тебя ценное ноу-хау, которое может интересовать Ривайена и уж точно ему не нужны твои мозги, чтобы воспроизвести эксперимент без твоего участия. Кроме того ни для кого не секрет, что тебя Ривайен ненавидит всей душой, и, если по твоим словам, Карим целился в тебя, но случайно попал в Отто, то почему бы не сделать предположение, что он является исполнителем Ривайена? — Не перекладывайте с больной головы на здоровую. Карим остался работать в Институте. Он уже много лет ваш непосредственный исполнитель, а не Ривайена. — А вот тут ты ошибаешься, Сэмюэль, — глаза у Лагоса стали неподвижными и холодными, как речная галька, — Капитан Йорты Карим Зуктан скоропостижно уволился в мае, и институт не несет никакой ответственности за его поступки и преступления (Лагос по старой привычке подстраховался перед началом операции и заставил Карима подписать бумаги об увольнении, и сейчас был этому несказанно рад). — Возможно, что он вообще работал на третьих лиц. Очень запутанное дело. Очень. И так некстати. Сэм почувствовал себя загнанным в угол. То, что он считал неоспоримыми доказательствами, обернулось против него. Оглядел фотографии и кучку металлолома, который еще вчера ночью был прослушивающими устройствами, и снова ощутил, как у него волосы встали дыбом от того, что чужие люди подслушивали его чувства, воровали голос и мысли, его изображения. Его жизнь. Ему захотелось броситься на Лагоса с чем-нибудь тяжелым — да с чем угодно! — и бить по этой снисходительной улыбке, пока распухшие губы не превратят её в гримасу боли. Колоссальным усилием воли он заставил себя сомкнуть руки за спиной — чуть не задохнулся от этого — дернуть резинку на запястье. Полегчало, и Сэм снова обрел способность думать: «А вдруг Лагос действительно ни при чем? Не может же он так хорошо прятать свои намерения? Ривайен тут точно ни при чем, он никогда бы в жизни не подверг Тобиаса опасности. Если бы он хотел убить Сэма, он сделал бы это еще два года назад. А что если за Отто следили, например, мафиози Стрателли?» Снова потрогал резинку на запястье: — Допустим, что за смертью Отто стоите не вы. — Я к этому точно не имею никакого отношения, — Лагос театрально вскинул руку в жесте клятвы, лучи солнца отразились от пуговиц Сваровски и ослепили Сэма разноцветными бликами. — Но тогда кто? — Если бы Тобиас не свернул башку Кариму, а просто задержал, то возможно, у нас сейчас был бы ответ на этот вопрос. «Все-таки нет худа без добра, — второй раз за утро подумал Лагос, — Карим счастливо мертв и уже не расскажет, кто посылал его на задание и какие инструкции ему были выданы». Подумал, что надо продолжать действовать исподволь. Сказал: — В любом случае Фонд не заинтересован в скандалах и прочих неприятностях. Вы с Тобиасом отлично сделали, что не вызвали полицию. Это большая услуга. Не мне лично, а Фонду. Поэтому предлагаю забыть наши разногласия по поводу односторонней стигмы. Согласен, я немного надавил на тебя. Но это теперь уже позади. Я умею признавать ошибки. Сейчас нам нужно объединить усилия. Найти того, кто стоял за Каримом. А после батл-фестиваля я поговорю с Инвесторами о том, кому отдать права на разработку односторонней стигмы. Если ты выиграешь фестиваль, я думаю они не будут возражать, чтобы ты возглавил новую лабораторию? «Если я одержу победу на фестивале, я потребую от Фонда твою голову!» — подумал Сэм про себя, кивнул Лагосу, посчитав разговор на этом законченным, и вышел из кабинета. Лагос расслабил мышцы лица и перестал улыбаться. Батл-фестиваль может предоставить отпрыску Гийота новые возможности. Он будет демонстрировать амбиции, поигрывать мускулами, хвастаться достижениями, выдвигать требования. Перед инвесторами, перед Советом Фонда. Он может потребовать даже голову провизора Института. Лагос поправил ворот рубашки и потрогал собственную шею. Игра зашла слишком далеко и обратного пути ни у кого уже не было. Отказываться от поисков файлов, содержащих данные об односторонней стигме нельзя. Как только Лагос их получит, он предоставит их в распоряжение Совета. Обязательно до фестиваля. А на фестивале сделает все, чтобы Сэм не выиграл. Так и только так он закрепится в своем кресле и получит полный контроль над ситуацией. А пока он должен быть на шаг впереди своего молодого противника. Тот, наверняка, захочет спрятать носитель. Но как человек недалекий по-прежнему будет рассматривать только два варианта. Или Ривайен — но теперь этот путь практически отрезан. Или Римини — Лагос только что дал ему зеленый свет, разрешив навещать семью. Доктору Стрателли отпадает. Лагос сделал все, чтобы Сэмюэль подозревал его в слежке за Отто. Лагос удовлетворенно потер холеные руки. Значит, остается только квартира матери в таунхаусе. Лагос все-таки улыбнулся — есть еще порох в пороховницах. Набрал несколько цифр на мобильнике: — Марсель, возьми двух ребят и проследи за Гийотом в Римини. Может быть не сегодня, не завтра, но он полетит туда. Следите за ним. Как только он покинет Римини, обыщи со своими людьми дом его матери. Что искать? Да все то же — флешку. Тотальный обыск, понял меня? Тотальный. Сбросив звонок, Лагос зябко повел плечами: была еще одна проблема, которая требовала решения. Тобиас. Он внушал Лагосу что-то среднее между брезгливостью и животным страхом. Достоверной информации пока не было, но кто кроме него мог свернуть голову Кариму голыми руками? На снимках встречи Отто и Сэма Тобиаса не видно. Может быть, он как Карим, был на крыше? В засаде? Такой же как прирожденный убийца с повредившимся рассудком. Не исключено. Подвалы института полны помешавшимися, биполярниками, шизофрениками, буйными. Но Ривайену этого не докажешь. Ривайен примет Тобиаса любым, даже сумасшедшим. И свернет голову любому, кто его тронет. Лагос покрутил запонку от Сваровски. Мэтр согласился не вступать в контакт с Тоби и Сэмом, но запросил все данные с видеокамер. Как только он их получит, то увидит и Карима, и момент выстрела. А вот момент смерти Карима не увидят. Может расценить выстрел Карима, как покушение не только на Отто, но и на Тобиаса. Как прямое объявление войны. А Лагос не готов начинать такую войну. Без подготовки. Без надежных союзников. А где же этих союзников искать? Лагос задержал взгляд на снимке, где Тобиас с винтовкой склонился над Отто. Хороший снимок. Если вырвать его из контекста и показать… например, Пэм? Пальцы Лагоса пробежались по поверхности стола, забарабанили «Оду к радости». Пэм — отличный вариант. Так-так-так. Восприимчивая, внушаемая, ревнивая. Вот уж кто не горит желанием снова увидеть Тобиаса в Нагорной. Так-так-так. Но война с Ривайеном не горит. Пока есть возможность захватить материалы об односторонней стигме, все остальное можно отложить. Нельзя распылять ресурсы. И да, завтра нужно еще составить отчет Совету Фонда об инциденте и обозначить в нем иностранный след. Это успокоит инвесторов и поднимет стоимость активов Института. Ведь шпионят только за теми, кто обладает чем-то действительно ценным и экстраординарным. Дописав доклад, Лагос откинулся в своем царственном кресле. Очень захотелось снять туфли и носки, пройтись по паркетному полу босыми ногами. Как в детстве. Представить, что мир — это не хаос и дерьмо, а красивое доброе место. Лагос сморгнул утопические мысли — уже много лет для него единственным путем вперед был некрасивый и недобрый путь сквозь людей, по их головам.

***

Август затопил Римини солнцем. Сюда прилетела вся Европа. Но Сэм никогда не был таким, как все. Он улетал. Ринсвальд посмотрел вслед такси, увозившему брата в аэропорт, и вздохнул, прежде чем потянуть на себя тяжелую дубовую дверь Центра логопедии Эмилия-Романья. Охранник улыбнулся ему мимолетной, но сердечной улыбкой, Ринсвальд кивнул в ответ, поднялся на второй этаж, поизучал пустые кресла в коридоре, послушал голос мадам Пачини — она ворчливо распекала кого-то в своем кабинете на фоне мелодии сопровождения, которая перескакивала из мажора в минор и обратно. До начала занятия оставалось еще минут пять — Ринсвальд устроился перед окном, по привычке сунул руку в карман за шелковым платком с яркими цветами фламбояна — карман был пуст. В груди барабаном заухало сердце, за ним последовала вспышка отчетливого и резкого беспокойства. Настроение, как музыка в кабинете мадам Пачини, перескочило из мажора в минор. Платок — всецело свет и тепло — был связующим звеном между ним и Сэмом, словно частичка брата, которая оставалась рядом, помогала дожидаться следующей встречи. Куда же он мог деться? Забыл дома? Скорее всего платок остался лежать где-нибудь дома, в прихожей или на кухне, но Ринсвальду нужно было удостовериться. Он наскоро отправил мадам Пачини сообщение, что у него возникли непредвиденные дела, что извиняется и обязательно наверстает упущенное. Весь обратный путь до дома Ринсвальд почти бежал. Сэндвич с сыром и смузи из манго, которые Сэм купил ему в обед, колыхались в животе. Когда, запыхавшись, Ринсвальд останавливался на светофорах или передохнуть, он на всякий случай всматривался во все, что валялось на земле, во все, что лежало на лавочках, пылилось у корней деревьев — вдруг он обронил платок по дороге. Рин не сразу попал ключом в замок, его после двадцатиминутного бега не слушалось все тело, а когда попал, то понял, что дверь не закрыта. Ринсвальд встревоженно шагнул за порог — мать опять приняла слишком много лекарств и забыла о безопасности? — из тени над ним навис человек в маске, посмотрел ему в глаза неуверенным взглядом. Капля его пота упала Ринсвальду на руку и защекотала запястье. В ту же минуту в припадке паники Ринсвальд понял, что еще кто-то стоит у него за спиной и собирается надеть на голову мешок. Ринсвальд взвизгнул, отпрыгнул в сторону, поскользнулся, больно ударился об пол. Человек нагнулся над ним. В глазах больше не было неуверенности, в них застыли хладнокровие и жестокость. — Мальчик, мы ничего тебе не сделаем, — сказал он, но Ринсвальд почувствовал в его словах ложь, как привкус гнили во рту. Взгляд уперся в грудные мышцы незнакомца, которые были перекачаны и выпирали как собачьи титьки из-под майки в обтяжку. Тяжелые, пахнущие чем-то горьким руки стали обшаривать его тело, под их тяжестью откуда-то из кошмаров всплыли протуберанцы тьмы и начала тянуть из него силы, чтобы выпить досуха. — Проверьте в заднице. От этих пидоров всего можно ожидать. Когда с него сдернули штаны, Ринсвальд перестал дышать. — Ничего, — донеслось словно из-под воды. — Уходим. Хлопнула входная дверь, и Ринсвальд очнулся, втиснулся в джинсы, бросился в комнату матери — она улыбалась, растянувшись на неразобранной постели в крепких объятиях наркотического сна. Телефон. Ринсвальд набрал цифры — абонент находится вне зоны доступа — кнопка быстрого набора — длинные гудки. Он продолжал судорожно набирать номер, потому что знал, что если остановится, то снова почувствует тьму рядом. — Да? Рин? — Сэм слышал, как Рин часто дышит где-то там в ночи Римини, словно изо всех сил пытаясь ответить, но только мычание срывается с его губ. — Что случилось, парень? — П-п-пожалуйста, п-п-п-приезжай. В к-квартире б-были г-гомилы. М-м-еня… м-мне с-страшно. Когда Рин начал заикаться ему в ухо, голова у Сэма закружилась в лихорадочном вихре: последний самолет на Римини только что улетел. Следующий рейс завтра в десять утра. Суки. — Послушай меня, Рин, — Сэм лихорадочно думал, что делать и в голову приходил только один вариант. С момента разговора с Лагосом он оборвал с Никколо все контакты. Но сейчас он мог рассчитывать только на него: — Я прилечу завтра, первым рейсом, а сейчас к тебе приедет доктор Стрателли. Ты ему все расскажешь. Он останется с тобой до моего приезда. Договорились? Я тебе перезвоню через минуту. Буду с тобой на связи до самого приезда доктора. Договорились. Вешаю трубку. Сэм дошел до раковины в туалете аэропорта Ниццы, развернулся, зашагал назад до двери кабинки, снова развернулся: раковина, разворот, дверь. Ударил кулаком о дверь, и она показалась ему мягкой. Суки. Черт! Собравшись с мыслями, дрожащей рукой набрал Никколо. Приготовился, что Никколо холодно поздоровается, скажет, что занят и положит трубку.

***

«Убер» тащился как улитка, и всю дорогу Никколо хотелось выскочить и побежать бегом. Дома Ринсвальд кинулся к нему подстреленной птицей и разрыдался. Осел, сразу потеряв все силы. — Цел? Ринсвальд кивнул. — Сильно испугался? Ринсвальд снова кивнул. — С тобой что-нибудь делали? Рин как рыба начал раскрывать рот, но ничего членораздельного произнести не смог. Никколо обвел взглядом раскиданные по полу вещи, зажженные повсюду лампы. Сглотнул: — Давай, садись на диван. Подожди. Поспешил на кухню — половицы жалобно захрустели рассыпанным сахарным песком под каблуками его туфель. Схватил бутылку воды, сжал ее в кулаке, словно это была шея, открутил крышку, подумал, что хотел бы вот так открутить голову тому, кто все это устроил. Вернулся с открытой бутылкой к Ринсвальду: — Попей. Рин наклонился к воде, и его вырвало. — Ничего. — Стрателли поднес бутылку к губам подростка; когда тот сумел сделать несколько глотков, достал и протянул ему небольшую таблетку. — Запей еще это. Потом помог снять заблеванную рубашку. — Кто это был? Знаешь? — Н-не-не… — Понятно. Мать? В отключке? Я ее проверю, а ты пока переоденься. Пока Рин бросал рубашку в машинку и брал новую, Никколо заглянул в комнату Мэри Гийот. Она дышала ровно и глубоко. Никколо тряхнул ее за плечо, женщина не среагировала. Никколо собирался тряхнуть снова, но тут о носок ботинка что-то звякнуло. Никколо рассмотрел опрокинутый бокал и коробку от дорогого подарочного виски. Бутылки нигде не было. Мелькнула мысль, что в алкоголь было что-то добавлено. Накрыв синьору Гийот покрывалом, Никколо подобрал стакан, вернулся с ним к Ринусвальду. Тот съежился на диване перед включенным без звука телевизором. Глаза у него уже слипались. После того как седативные окончательно подействовали, Никколо отзвонился Сэму. Потом подмел полы, наскоро прибрался, чтобы внешние следы нападения не бросались в глаза. Подхватил Рина на руки и перенес в его комнату. Сам сел на пол и стал ждать утра.

***

Сэм лежал в постели и ждал утра. В одежде и в обуви, не обращая внимания на то, что пачкает простыни, не обращая внимания на суету Тоби вокруг. Ему очень хотелось под душ, смыть с себя день, смыть с себя разговор с братом, но он не шевелился. Тоби принес ему грейпфрут, разрезанный пополам и сдобренный для сочности сахаром. Сэм оттолкнул его: — Не хочу. — Заикание Рина еще тикало у него в голове, готовое громыхнуть взрывом. После стольких месяцев усилий — и оказаться снова там, где они начали. Все обучение коту под хвост. Сэм терял всякую надежду от осознания этой грубой, неприкрытой истины. Внутри него смешивались злость и черная волна тоски. Левая рука начала дрожать — это было всего лишь легкое подергивание, но остановить его не получалось. Никколо отзвонился час назад. Сказал, что на Ринсвальда напали. Обыскивали. В прямой кишке тоже. Дома погром. Мать накачали наркотой. Хотя у Сэма не было доказательств, но он чувствовал, что за всем этим стоит Лагос. А если чувствовал, — значит, знал. — Почему он снова заикается? — спросил Сэм у Никколо; ожидая ответа, натянул резинку на запястье. — Аморе, — бархатным тенором начал доктор, откашлялся, — мальчик не справился с переживаниями. Это называется эмоциональный шок. — Дам ему передохнуть недельку, и начнем сначала. — Неделькой не ограничится, аморе. Что бы ни намеревались сделать те люди, они сделали это в самый неблагоприятный период. Гормоны, половое созревание. Нестабильность переходного периода взросления. Я думаю, те люди причинили Ринсвальду вред, который будет влиять на его поведение долго, возможно, травматизм никогда не исчезнет полностью. В любом случае нужен год. Как минимум год, чтобы снова нагружать нервную систему твоего брата. Сэм не поверил. Это был всего лишь обыск. Подумаешь. Неделя — и все у брата будет в порядке. Но вслух этого говорить на стал — лишние споры сейчас были ни к чему. Он был несказанно рад, что Стрателли снова с ним. Это испытание окончательно убедило Сэма, что на Никколо можно положиться и не он стоял за нападением на Отто. Совсем нет. — Спасибо тебе, сказал он трубке. И за Ринсвальда. И за аморе. — Не за что. Всегда можешь на меня рассчитывать. Когда Стрателли дал отбой, Тоби спросил: — Может быть, перевезешь брата и мать сюда? Сэм прощупал его взглядом: не хочет ли Тоби таким образом положить конец его роману? Доктор не сможет часто прилетать, а если сможет, то где же они будут встречаться? В отелях? На простынях, воняющих дешевой химией и чужими неотстиранными совокуплениями? — ответил резко: — Не лезь не в свое дело! — Добавил мягче: — Чем Ринсвальд дальше от Института — тем лучше. Может быть, отец был прав, отправляя его с матерью в Римини. Посмотрел на время — шесть утра. Можно было выдвигаться к самолету.

***

В восемь утра аэропорт Ниццы был стерилен, как операционная. С одной стороны просвечивался косыми лучами солнца, как рентгеном. С другой над ним висела луна, бледная и распухшая, как размоченный в сливках кусок хлеба. Перед посадкой Сэм демонстративно передал Тоби флешку — один в один как та, на которой хранилась запись с односторонней стигмой. Только пустая. Если за ними наблюдают, пусть думают, что информация остается во Франции.

***

— Где мать? — спросил Сэм у Никколо, едва войдя в дом. — Напоил ее кофе, рассказал о взломщиках и отправил со своим кузеном-риелтором подыскивать новую квартиру для съема. Ей предстоит восемь часов осмотра подходящих квадратных метров без насекомых, колоний плесени, вредных соседей. Сэм выдохнул, почувствовал вокруг Никколо зону стабильности и покоя, с облегчением шагнул туда, спросил еще: — А Ринсвальд? — Спит. Все хорошо, аморе, — и по выражению лица Сэм совершенно не мог определить, что именно «хорошо»: то, что Ринсвальд спит, то, что мать с ее неизменной кривой улыбкой на тонких губах не будет суетиться и предлагать что-то несуразное, или то, что они стоят так близко, лицом к лицу, и чувствуют тепло друг друга. Стрателли первым сделал шаг в сторону, настороженно посмотрел на осунувшееся от бессонницы лицо Сэма с темными синяками под глазами и залегшей между бровей глубокой морщинкой. Сказал: — Я сварю кофе. Перед трудным разговором кофе — хорошо. И еще. Аморе. Только скажи, и я пошлю дядиных людей по следу… или ты собираешься вызвать полицию? — Не собираюсь. И посылать по следу никого не надо. Я уверен, что знаю, кто за этим стоит. Знаю, но доказать ничего не могу. — Что они хотели от мальца? Сэм достал откуда-то из слоев одежды шелковый платок с фламбоянами, развязал узел. Оттуда на его ладонь выпала флешка: — Вот это. Я собирался попросить Рина спрятать ее среди своих вещей, но в последний момент передумал. — Ладушки, — Никколо засыпал молотый кофе, залил минералку. Под урчание кофемашины закончил: — Но если мне память не изменяет, ты должен был передать флеш-карту какому-то надежному синьору. — Ничего не получилось, Никколо. — Мм. Это поэтому ты почти месяц со мной не общался? — За мной установили слежку. Убили хорошего человека. Намекнули, что за убийством может стоять сицилийская мафия. — Понимаю. Сейчас за тобой тоже могут следить? Даже наверняка следят. Что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? — Что-что, — Сэм чуть было не потерял самообладание, — заверну эту дуру в шесть презервативов и утоплю на дне твоего сливного бачка. Никколо впервые за весь разговор улыбнулся: — Хороший план, — разлил кофе по чашкам, пододвинул одну Сэму. — Ты же понимаешь, что это временное решение, следующий рейд они сделают ко мне. Сэм залпом опрокинул кофе в рот: — Можно еще одну? Никколо снова запустил кофемашину, а Сэм облизнул губы, сказал: — Может быть, они побояться соваться к доктору мафии? Стрателли рассмеялся: — Уверяю тебя. У таких людей нет тормозов. Что мешает им? Ханжество? — Я всегда был лояльным к Фонду. Всегда соблюдал кодекс дышащих, которому научил меня отец. По этому кодексу я не должен делиться информацией, которая стоит как две или три небольшие страны, с человеком, к которому не имею эмоциональной привязки через Ано. По этому же кодексу Фонд не должен втягивать в орбиту своих проблем частных лиц не обладающих фактором Ано. Это базовое правило. — Аморе, но правила созданы, чтобы умные люди их нарушали. Если я вне подозрений твоих боссов, то рядом со мной ты можешь создать новую структуру. Мое предложение все еще в силе. Своя школа. Узнаваемое имя. Альтернативный фонд. — Это только усилит ненависть ко мне. — Это превратит тебя из мальчишки и добычи в достойного противника, равного тем, кто тебя ненавидит. Это сделает тебя менее уязвимым. Тебя и твоего брата. Сэм несогласно мотнул головой, дернул резинку на запястье. Его втягивают в нелегальщину, как в болото. Это слишком радикальные изменения. Слишком. Сказал: — Я все еще могу выиграть батл-фестиваль середины осени и потребовать себе место Лагоса. Вот тогда я буду неуязвим. — Ты неожиданно наивен, аморе. Большие люди всегда демонстрируют свою власть над маленькими людьми. А ты еще не вырос, Сэмюэль Гийот. Если что-то пойдет не так, как ты задумал, есть ли у тебя запасной вариант? На этот вопрос следовало бы твердо и благоразумно сказать «запасные варианты меня не интересуют», но интуиция подсказывала Сэму: Стрателли сделал ему как раз то предложение, на которое сказать «нет» значило бы струсить.