О тонкостях парного дыхания на Ано

Слова — это эхо нас самих. За слоем слов проглядывают черты характера, которые спрятаны от всего мира. Нил Стивенсон

Рин проснулся оттого, что у него урчало в животе. Привычно потянулся за чипсами и кока-колой, но тут вспомнил, где находится. Аккуратно выпростал остывшую урну из-под одеяла. Осмотрелся. Пристроил ее в пыльном углу комнаты. Спустился на кухню, нашел в стенном шкафчике мюсли полугодовалой давности, начал жевать. Сделал черный кофе. Тягучий запах наполнил дом. Рин втянул его носом, потом открыл окно, выпуская на волю. Посмотрел на голубую плитку двора, она привела его к фламбояну. Рин удивился, что это эпичное дерево так хорошо прижилось в местной почве. Поглазел на дерево еще немного, невольно сравнивая живые цветы с нарисованными на шелке и не зная каким отдать предпочтение. Поставил чашку на подоконник и отправился в душ. Как только намылил голову, голос Дарта Вейдера наполнил ванную комнату: «Не стоит недооценивать Силу». Рин выскочил из-под горячей воды как ошпаренный, нащупал полотенце, вытер лицо. Откопал телефон под грудой вчерашней одежды, открыл меню смс. Лагос прислал рекомендацию, в которой в самых теплых выражениях говорил не о Сэме, но о Клоде Гийоте и выражал уверенность, что Ринсвальд окажет честь устроителям фестиваля, если примет участия в состязаниях парного Дыхания на Ано. К рекомендации прилагался длиннющий номер, который надлежало ввести в электронное регистрационное колесо в момент жеребьевки вместе с никнеймом пары, и формуляр для получения пособия по утере кормильца. Наскоро натянув на себя то, что оказалось под рукой, Рин задумался: отправиться за Тобиасом по тому адресу, который он нашел через Гугл или спуститься в подвал и посмотреть зал. Решил начать с зала тренировки симпатического резонанса, чтобы дать своему разуму и телу свыкнуться с отражениями в зеркалах. Чтобы потом, когда придет время встать перед ними с Тобиасом, не выглядеть полным придурком и не дрожать как овечий хвост. Поплелся по длинному темному коридору к лестнице, ведущий в подвал. Нащупал перед ней выключатель. Тусклая запыленная лампочка загорелась над дверью, не освещая, а придавая темноте глубину, делая и без того длинную лестницу еще длинней, темней, глубже, чем она была на самом деле. Спускаясь, Рин удивился, что все ступеньки оказались разной высоты, словно ноты. На предпоследней его начало знобить. Перед плотно закрытой металлической дверью остановился, ощутил знакомое тревожное покалывание в загривке. Ну почему? Почему два года спустя страх перед тьмой и смертью, всплывающей из тьмы, все еще заново поднимался из глубин подсознания каждый раз, когда Рин оказывался перед незнакомыми, неизученными зеркалами? Почему два года спустя после смерти отца в зеркальном шлюзе ему самому все еще нужно прилагать огромные усилия, чтобы с этим страхом справиться? Рин прислонился к двери спиной, чтобы сохранить относительно стоячее положение. Приказал себе: «Дыши» — сосредоточился на вдохе: раз-два-три, пауза; потом на выдохе: раз-два-три, пауза. Страх отступил, но эмоции все равно потребовали выхода, и Рин выплеснул их отчаянным криком в никуда: — Помогите! — звук полетел вбок и вверх, оттолкнулся от чего-то, вернулся слабым эхом. Рин позвал еще, и на этот раз заплакал, зная, что некому его тут услышать, некому помочь. Некому отозваться. Но кто-то все-таки услышал и отозвался: — Рин? свальд? Имя приплыло к нему сверху, от входной двери. Голос был чужой. Хриплый. Но заинтересованный. — Ри-ин! — Зовущий красиво растягивал первую гласную, словно ударяя в колокол, задержался на «н» словно сомневаясь, нужно ли произносить скандинавскую часть имени. Все-таки добавил: — …свальд! Ты здесь? Рин подскочил от неожиданности, сделал шаг вперед, еще шаг по музыкально лестнице вверх. Хотелось посмотреть на того, кого вселенная прислала ему на помощь. Выскочив в коридор под тусклую лампочку, на другом его конце увидел силуэт в проеме, воздух между ним и силуэтом колыхался, словно зрительные помехи. — Рин…свальд? Рин перевел дух. Три раза переживал во рту вопрос «кто вы?», повторяя слова одним языком, чтобы не заикаться, чтобы произвести хорошее впечатление. Но когда наконец решился подключить голосовые связки, вопрос все равно застрял в горле. В повисшей тишине где-то в доме капала вода, и хриплый голос на другом конце коридора произнес в ритме падающих капель: — Ты написал мне письмо. Извини, что не ответил. — Тобиас?! — не поверил Рин. — Ты ждал кого-то другого? — Тобиас щелкнул другим выключателем, и свет от мощной потолочной лампы разогнал клубящуюся в коридоре тень. Рин уставился во все глаза на высокого, выше него самого на голову, а то и на две, молодого человека в легкой спортивной куртке неярких цветов. Лицо холодное, невыразительное, впалые щеки обтянутое кожей цвета чайных опивок. Волосы нордического оттенка забраны в хвост. Похож и совсем не похож на фотографию Ривайена Форсайта на сайте Нагорной школы. Пока Рин его разглядывал, Тобиас подошел совсем близко: — Ты написал мне, что хочешь участвовать в батл-фестивале конца лета. Со мной. Я был бы не против, вот только Провизор Лагос будет против. — Не понимаю, о чем ты. Утром он прислал мне подтверждение регистрации. Пара Ринсвальд Гийот плюс партнер. А на кремации он даже назвал твое имя и сказал, что если мы составим пару, он не будет возражать. — Очень интересно. А с чего тебе вообще пришла в голову идея участвовать в фестивале? Рин сунул руку в карман штанов, вытащил оригами паука. Привычно вернул ему форму листа формата А4, протянул Тобиасу: — Вот это мне передали в вербное воскресенье. Тобиас недоверчиво взял засаленную гнутую-перегнутую бумагу. Испытал дежавю. Бумага была точь в точь как из его кошмаров. Пробежав глазами две строчки, написанные мелким почерком мелкого вымогателя. В них сообщалось, что Сэма убили, и имя убийцы известно «Скромным». Для Тобиаса написанное не имело никакого смысла. Он мог посекундно рассказать этому мальчику, как умирал от удушья и боли его брат, как его разрывала на части и тащила за собой огромная сила. Никаких других убийц кроме лавины Тобиас рядом с Сэмом не почувствовал. Кроме того, он никогда не слышал о «Скромных», а он очно или заочно знал всех в парном Дыхании на Ано. Чтож… Тобиас сложил листок обратно в паука, собираясь рассказать Рин…свальду о том, что его в лучшем случае зло разыграли, в худшем — собираются подставить. Но тут на спине оригами знакомым узором проступила паучья буква. Та самая, которую Тобиас увидел во сне ребенком. Та самая, с которой, по словам Ривайена, началась расшифровка многих важных кусков тибетской сутры. У Тобиаса зашевелились волоски под одеждой. Возникло стойкое ощущение, что на этот раз кошмар продолжается наяву. Совпадение? Или тот, кто составил послание, входит в их с Сэмом ближний круг? А может статься, что за запиской стоит тот же негодяй, что стоял за покушением на Отто? Лу сказала бы, что не стоит во все это ввязываться. Сказала бы, что брат Сэма — наживка. Батл-фестиваль — ловушка, чтобы каким-то образом заполучить секреты, который Сэм унес с собой в могилу, но которые продолжали жить в голове и под кадыком Тобиаса. Но пульсирующая под кадыком стигма говорила обратное, и Тобиас готов был согласится с ней, а не с Лу. Он хотел ввязаться. Он хотел утолить голод по Ано. Хотел, снова ощутить, как его воля и эмоции сворачиваются в глиф, как гипс в окаменелость, чтобы трансмутирувать эфир, как синхронизация стирает границы личности. И плевать на ловушки. Но плевать ли ему на наживку? Тобиас изучающее глянул на кусающего заусенец Рин…свальда. Черт, каждый раз он спотыкался, произнося это тяжелое несуразное имя. Вспомнил, как Сэм беспокоился о его здоровье, вспомнил, что Клод считал младшего сына чем-то средним между аутистом и невротиком. Поискал и то и другое в миниатюрном, не исчерпавшим потенциала своего роста мальчишке. Вместо аутизма нашел большой лягушачий рот, вместо болезненности — круги под зареванными глазами, с ресницами такими же длинными, как ворс на беличьей кисточке. Сделал вывод: младший брат совсем не похож на Сэмюэля, как отражение в кривом зеркале не похоже на оригинал. Но ничего ненормального в нем нет. Наживка как наживка, вот только Тобиасу отчего-то на нее совсем не плевать. Что ж, посмотрим, что с этим можно сделать.

***

Когда Тобиас протянул к нему правую руку ладонью вверх, Рин автоматически вложил в нее свою и узнал, что ладонь у Тобиаса сухая и горячая и на ней есть мозоли. На вопросительный взгляд Тобиас пожал плечами: — Это от держателя для сангина, — и протянул Рину левую. Рин, поддаваясь непонятному порыву, отзеркалил жест. Большие пальцы Тобиаса погладили его запястья. Рин обомлел от неожиданности, вскинул голову. Узнал, что глаза у Тобиаса цвета выгоревшей на солнце старой пластмассы с грязно-серой радужкой, как у кукол, выставленных в пыльных витринах антикварных лавок Римини. Неприятные глаза. Рин дернулся, вырвал запястья. Тобиас не смутился, протянул обе освободившиеся руки к его подбородку, заскользил кончиками пальцев вниз к яремной впадине — точке контроля, — потом коснулся ключиц, снова поймал руки Рина, чтобы ощупать локтевые сгибы. Рин ощутил себя пойманным в силки воробьем и весь сжался. Он что? Извращенец? Нашел в себе силы не хлюпнуть носом, но подбородок не послушался, начал дрожать, глаза расширились, наполнились слезами. Тобиас тут же убрал руки, ответил на незаданный вопрос: — Это не извращение. Это комбинация касаний для установления первичной синхронизации. Ты же звал меня не кофе попить, а в фестивале поучаствовать. Если хочешь заниматься парным Дыханием, приготовься разделять с парой почти все: информацию, эмоции, телесные ощущения. Что касается информации, то я почти уверен, что записка-оригами — фальшивка. Все, что в ней написано — вранье. И если она — твоя главная мотивация, то тебе лучше передумать и вернуться в Римини. Твой брат погиб под лавиной, и я это чувствовал через синхронизацию. Рин немного нервно сунул руку в другой карман, нащупал шелковый платок, сжал его в кулаке, вытащил платок из кармана: — Если бы не этот платок, я никогда бы не оказался здесь. Платку я верю больше, чем запискам и словам соболезнования официального письма, которое мне тоже прислали. Платок украли у меня, когда обыскивали квартиру. Потом передали обратно в конверте вместе с оригами. Тот, кто это сделал, знал, что эта вещь мне дорога так же, как был дорог брат. Тобиас не спросил, а скорее удивился: — Тебе дорога эта вещь? — Очень! — Рин тут же устыдился своего эмоционального восклицания, это было слишком личным, совершенно неуместным и никому не интересным. Продолжил уже спокойнее: — Я пробовал поверить, что это был несчастный случай. Я был на кремации, видел только закрытый гроб, в который могли положить что угодно, принес в дом погребальную урну, но почти уверен, что в ней нет Сэма. Ты почувствовал через синхронизацию, что он погиб под лавиной, а я чувствую вот здесь — Рин приложил руку к сердцу, — что вся эта кремация была лицемерным спектаклем, — Рин говорил все тише, как будто каждое слово отнимало у него силы: — И я должен понять, что мне хотели сказать, присылая платок обратно? То, что тот, кто виноват в обыске, наказан? Или то, что приславшие записку опаснее тех головорезов, что меня обыскивали? Или то, что в смерти Сэма есть загадка, которую кто-то хочет разгадать с моей помощью? С твоей помощью? Рин посмотрел на Тобиаса, ища ответы у него на лице. Не увидел ни единой эмоции, однако почувствовал сильное скрытое от глаз волнение. Встревожился сам: — Что? Тобиас хотел ответить: «Тебя просто использовали как наживку, чтобы затащить меня на фестиваль, в дуэльном круге с неопытным мальчиком до которого никому нет дела, измотать до полусмерти, под предлогом медицинской помощи отправить в подвалы Института, может быть, даже в палату, где лечили Отто. Сколько времени эскулапам Лагоса понадобиться, чтобы вскрыть мою черепную коробку и сломать волю? Не думаю, что больше двух-трех недель», — но вместо этого сказал: — Нет. Ничего. Но Рин почему-то не поверил, захотел вложить в сухую горячую ладонь Тобиаса платок. Словно что-то внутри его об этом попросило. Так работает начальная синхронизация?

***

Когда платок оказался у него в руке, Тобиас машинально поднес его к лицу, ожидая уловить отголоски запаха Сэма, но шелк пахла чипсами с паприкой, лекарствами, пролитой кока-колой, бессонными ночами, слезами и кошмарами, почти такими же стойкими, какие видел сам Тобиас. Это были чужие незнакомые запахи, но плетения стигмы откликнулись на них характерной пульсацией, которую Тобиас не ощущал уже много месяцев. От которой отвык. Вернув платок, подумал как бы по-хорошему отговорить Рин…свальда от участия в фестивале. Придумал: — Я могу. Могу победить «Скромных». Один. Тебе лучше держаться от фестиваля подальше. Ты недостаточно взрослый, чтобы дышать в паре быстро и жестко, и недостаточно юный, чтобы сохранять восприимчивость к малейшим колебаниям эфира. Недостаточно уверен в себе и не привык выражать мысли вслух Рин перестал кусать заусенец, упрямо мотнул головой — длинные волнистые волосы отлетели назад в тень за его спиной, глаза лихорадочно блеснули: — Я не стану менять решение. Мать говорит, что если тренироваться перед зеркалами, то можно многое наверстать. Я ненавижу зеркала, но если они могут помочь… — Сказал с трепетом в голосе, посмотрел в глаза Тобиаса и покраснел. Тобиас помассировал виски, словно у него внезапно начались головные боли: — Значит так. До фестиваля почти пять недель. В зал пойдем тогда, когда ты будешь для этого готов. На что ты собираешься жить эти пять недель? — Не знаю. В последнее время мы живем на пособие. — Забудь. У меня остались наши с Сэмом сбережения. — Понял, но мама… — Мы ее перевезем. И еще, — Тобиас положил мальчику руку на плечо, подавил ее весом всякое сопротивление: — Ты не будешь возражать, если я буду звать тебя Рином? Мне так будет проще. Пойдем в гараж, покажу тебе спортивные тренажеры, на которых ты будешь работать. Начнем с мышц и питания. Заложим основу. И Рин с облегчением пошел прочь от лестницы в зал для тренировки симпатического резонанса, обрадовавшись, что ему не нужно вступать в противостояние со своими страхами. Что можно отложить встречу с зеркалами на потом.

***

После того как Тобиас ушел, Рин от нечего делать убрался в доме, изучил кухонный инвентарь, почитал книги, обошел двор и гараж, посидел на всех диванах, полежал на всех кроватях, заснул рано в комнате с запахами Сэма. Утро ударило ему в глаза ярким солнцем, пробившимся в комнату через нарядную листву фламбояна. Рин сполз с кровати, понюхал одежду — нет, третий день такое носить нельзя. В стирку. Шагнул к шкафу, выбрал себе легкий свитер Сэма, яркий как лето, но здорово растянутый. Свитер тут же сполз с одного плеча. Зато мягкий и пахнет Сэмом. Потом Рин нашел джинсы — тоже немного велики, но эту проблему решил ремень, белье — тут все подошло отлично спасибо лайкре, забил на носки — пошлепал босиком вниз к кофемашине. С чашкой американо переместился во двор. Там и остался ждать Тобиаса. Тот приехал в обед — Рин услышал, как хлопнула входная дверь. Вышел во двор: — Вот ты где. Я взял билеты до Римини на завтра на десять утра. Рин кивнул и поправил съехавший с плеча свитер. Тобиас как-то странно на него посмотрел и заторопился в гараж: — Возьму Пежо, заправлюсь, проверю уровень масла, колеса. Приеду за тобой завтра в семь. Это было неожидаемо, что-то внутри Рина говорило, что Тобиас не собирался уходить сразу, что приехал провести с ним целый день. Подумал, закрывая за Тобиасом дверь: «Чем я его напугал?» Остаток дня Рин собирал несколько незатейливых коротких слов в глиф, призывал Непространство, попытался заставить эфир сложиться в образ красного цветка, как сложился бы в оригами бумажный лист. Ничего не получалось. Возникший на краткий миг цветок развалился, как плохая бумага, но Рин продолжал проявлять настойчивость. Заснул уже под утро, и когда Тобиас заехал за ним в семь, едва успел натянуть штаны и почистить зубы. В машине старался держаться невозмутимо, но получалось плохо: сосало под ложечкой и опять предательски урчало в животе. Тобиас свернул на кольце промзоны к «МакДрайв», спросил: — Чизбургер или наггетсы? — И картошку с молочным коктейлем. Получив все, Рин почувствовал себя таким голодным, что набросился первым делом на картошку, доставал ее не по одной, а сразу желтым веером, забывая про кетчуп. Взял с подставки стакан с коктейлем, отхлебнул, измазался, облизнул верхнюю губу. На это Тобиас неожиданно рассмеялся, коротко, словно зажег и потушил спичку, Рину заметил, что смех коснулся его глаз и что-то в них изменил. Они больше не были пластмассовыми и пыльными, в них появилась синева с легким, почти незаметным отливом меди. От этой перемены коктейль стал вкуснее, запахи чизбургера и наггетсов — острее, а чувство приятного насыщения — полнее. — Чем ты вообще питаешься? — спросил Тобиас, притормаживая на повороте. — Чипсами, — ответил Рин с набитым ртом. — Лень готовить? Рин кивнул, а Тобиас продолжил: — Если будешь есть одни чипсы, не сможешь продержаться в Непространстве дольше одной дуэли. Придется заняться твоим питанием. — Как это? — Дыхание на Ано — это сложный нейрофизиологический процесс, чтобы его выдерживать в течение нескольких часов, нужно поддерживать в крови высокое содержание железа и кальция. Перед самым фестивалем перейдем на витамины, доведем твою дозу железа до миллиграмма в день. А до этого составлю тебе новый рацион.

***

— А вот и вы! — Мэри встретила их в коридоре, элегантная, трезвая, собранная. У самой двери уже стояло два новых чемодана: — Сэм предупредил, что приедет. Он остался в машине? Рин вздрогнул: — Мама, Сэм у… Но Мэри грубо и резко прижала палец к его губам зашипела, не давая закончить фразу, оцарапала ему кожу. Тобиасу это не понравилось. Он с силой сжал ее запястье, убрал руку от лица Рина, посмотрел в глаза женщине, которую видел только один раз в своей жизни будучи совсем ребенком. Глаза были безумные, но они улыбались ему, как старому знакомому. Мэри медленно наклонилась, с наслаждением втянула в себя воздух, ноздри ее затрепетали, провела тем же самым ногтем в каком-то сантиметре от шеи Тобиаса; все еще улыбаясь, медленно обошла вокруг, покивала одобрительно: — Мой мальчик сделал отличный выбор. Чего же мы ждем! Поехали. Не хочу больше оставаться здесь ни единой минуты. «С безумцев взятки гладки?» — с сожалением подумал Тобиас и подхватил чемоданы, Рин торопливо закрыл дверь на все запоры, а Мэри царственно пошла к арендованной в аэропорту машине, ни разу не оглянувшись на дом, в котором прожила почти четырнадцать лет. Всю дорогу до аэропорта она заполняла тишину своей болтовней: — Сэм обещал показать меня светилам французской психиатрии. Итальянская медицина ужасно некомпетентна, в Ницце я моментально пойду на поправку, — и без перехода: — Сэм будет нас встречать в аэропорту? Мой мальчик замечательно все организовал. Обещал мне новую должность в Институте. В зеркальном сердце. Оно ведь глубоко под землей? На нижних уровнях? Я ведь так ни разу и не спускалась на нижние уровни! В самолете Мэри вела себя еще более беспокойно, попросила у снующей бортпроводницы скотч, потом еще один и еще, наконец заснула. Тобиас перегнулся через нее к Рину, спросил: — Что у нее за диагноз? Что-то вроде бреда отношения? Рин пожал плечами.

***

Уже на следующее утро после переезда на де Голля Тобиас заставил Рина заниматься физической подготовкой — по утрам бегал вместе с ним до набережной и обратно, качал вместе с ним мышцы на тренажерах, которых в гараже нашлось немало, дышал до седьмого пота по особой системе, старался превратить тренировки в ритуал: очистить тело, очистить разум, настроиться на победу. Запретил подходить к телевизору и интернету: — Мерцания экрана сказываются на четкости видения во Непространстве. Если хочешь, чтобы у нас был шанс победить, перестань пользоваться айфоном. Рин вздыхал, попытался пожаловаться матери, но та почти сразу после переезда ушла в себя, днем скользила, не замечая, мимо Рина — припухшие веки, поблекшая кожа, — часто останавливалась перед комнатой Сэма и молча смотрела на закрытую дверь. Она, кажется, не слышала того, что Рин ей говорил. Что же оставалось? Оставалось только подчиниться требованиям Тобиаса. Мало того, что тот теперь был все время рядом, он еще по три раза на день совал нос в холодильник, проверяя наличие продуктов, потом начинал готовить. Пока Рин грел воду для фасоли или морской капусты, очищал томаты, шинковал лук, выбрасывал его на сковородку к фаршу, и не успевал Рин как следует проголодаться, как на столе уже появлялись тарелки с аппетитной едой. Еда тоже превратилась в ритуал, который состоял из вкусовых ощущений, приятных запахов, уютных мыслей. Рину было даже жалко, что он и Тобиас не сидят рядом, а разделены столом, тарелками и приборами. После еды начинались занятия Дыханием. Они устраивались на диване, Тобиас доставал планшет с какими-то чертежами и рисунками, работал с ними и одновременно слушал, как Рин проговаривает защитные глифы — Нападать буду я, у меня в этом большой опыт, — поправлял ему интонации, ударения, паузы. Показывал, как сделать звук осязаемым: шершавым, тугим, хлестким, разбивающим сердце. Заставлял особыми приемами сгущать ритм, укорачивать пространство между предложениями. Проделывал все это терпеливо, безо всякой суеты. Словно чинил и перезапускал некий скрытый в Рине и поврежденный механизм. Вскоре язык, губы и голосовые связки Рина стали гармонично двигаться раньше, чем он успевал им это приказать. К началу августа Рин обрел свободу тела и звука. А следом за ней и уверенность в собственных силах. Как только Тобиас это почувствовал, в тот же день сказал: — Пора начинать работать с зеркалами. — Прямо сейчас? — глубоко в глазах у Рина заметался страх, словно маяк, посветивший Тобиасу из дальней дали. — Дальше тянуть нельзя. И симпатический резонанс по моему опыту лучше всего отрабатывать в арках отражений. Зеркала работают как усилители. Как эхо. Пойдем. Тобиас спустился первым; когда открыл тяжелую железную дверь в тренировочный зал, Рин сглотнул страх, не дыша переступил порог и тут же начал нащупывать на стене выключатель. — Подожди, не зажигай верхний свет. Я тебе кое-что покажу. Пошарив где-то в углу, Тобиас зажег свечу. Поднес к зеркалу. Пламя высветило черненое серебро амальгамы за стеклом: — Иди сюда. Посмотри. Рин скользнул ближе, встал почти вплотную, сделал над собой неимоверное усилие и посмотрел в зеркало. Оно было похоже на лоскут ночи, в котором звездой мерцала свеча, ее тонкие дрожащие лучи переплетались как пальцы. — Сколько видишь отражений пламени? — спросил Тобиас. Рин не задумываясь ответил: — Одно, — и его дыхание осело на стекле, затуманило поверхность, но одновременно позволило различить за первым отражением второе, за вторым — третье. Целых три! — Всего три, — не разделил его восторга Тобиас. Сделал паузу, ожидая что Рин, как это было раньше с Сэмом, договорит за ним мысли. А когда Рин этого не сделал, закончил сам: — Этого зеркала не стоит бояться. От этих слов внутри Рина поднялся загнанный глубоко в подсознание вихрь смутных воспоминаний слишком быстрых, чтобы за них ухватиться, слишком хрупких, чтобы удержать, но заставляющих тем не менее ноги подгибаться. Он спросил: — А есть зеркала, которых стоит? — Есть. — Тоби представил третий шлюз лаборатории, амальгама зеркал в которых была сделана с добавлением особого венецианского сплава, редкого, с ртутью, мышьяком и сурьмой. Такой состав улучшал контакт с эфиром. Ривайен говорил Тоби, что его мать нашла этот сплав во время своих исследований в Италии. Клод предположил, что именно этот сплав привлекает к себе выплески. — Есть, — снова повторил он, — но все они далеко отсюда. А это зеркало, — Тобиас поднял руку и провел пальцами по стеклу, — просто хорошая подделка для тренировок синхронизации. В нем нет ничего особенного. Веришь? Рин прислушался к себе, с изумлением понял, что верит. Тобиас тоже это понял — по широко раскрывшимся глазам, которые давали намного больше информации, чем произнесенные фразы. Поставил свечу в угол, потрепал Рина по голове: — Хорошо. А теперь попробуем поработать парное голосоведение; если почувствуешь, что теряешь правильную интонацию — не паникуй. Просто продолжай произносить защитный глиф мысленно. Синхронизация даст мне возможность подхватить его с любого места. Договорились? — и не успел Рин ответить, как был вовлечен в Дыхание. Призванное глифом Непространство развернулось, усиливаясь в отражениях. Рин в свою очередь произнес ограничивающий глиф и погрузился в эфир как в реку драгоценных камней и пролитого лунного сока. Оказался в мире, в который ни разу не попадал с Сэмом, словно с Тобиасом Непространство повернулось к нему незнакомой чарующей стороной, где законы физики соблюдались лишь в общих чертах. Или это всплеск адреналина изменил его ощущение нематерии? Да какая собственно разница?! Главное, что Рин отчетливо и с удовольствием ощущал неторопливое течение вязкой сырой материи, которая несла в себе неповторимые всполохи неописуемых оттенков. В этих всполохах Рин видел себя в отражениях, перетекал вмести с ними из одного в другое, в каждом становился немного другим. Рин нашел отражение Тобиаса. В нем тоже произошли перемены. Непространство омыло его глаза, и они стали синими, с мерцающими на радужке медными искрами. — Кто бы мог подумать, что в преломлении зеркал все может быть так красиво! — Кто бы мог подумать, — эхом в его голове отозвался Тобиас, и Рин снова услышал как чиркнул где-то сбоку его хриплый смех, и Рин почувствовал себя свободнее, увереннее. Выдохнул заготовленный глиф, соединил нити своего сознания с эфиром, ожидая, что тот примет форму его мысли, как бесформенная глина принимает форму горшка на гончарном круге. В синхронизации почувствовал кожей, как Тобиас одновременно трансмутирует другой глиф, атакующий, который Рин привез с собой вместе с черновиками Сэма. Сильный яростный глиф, который он так ни разу и не сумел произнести, который сам себя переписывал, когда Рин хотел его чуть-чуть упростить. Тобиас материализовал его без проблем и жар прошел через Рина, через его кровь и легкие, через его ментальный щит. Насквозь, словно копье. Рина шарахнуло в сторону, затошнило и он потерял ориентацию. Боль, к которой он совершенно был не готов, хлынула в шею и затылок. Ментальный щит, который он должен был держать, растворился, оставив его и Тобиаса уязвимыми. — Не знал, что глифы Сэма атакуют собственную пару. Черт. Но у нас нет новых. — А почему нельзя использовать старые. — Они были в Непространстве каких-то пять минут, а Рин успел вспотеть как от долгого физического напряжения и пот впитаться в рубашку. — Потому что наши с Сэмом глифы знают наизусть. Против каждого придуман глиф защиты и контратаки. Они изучили мою манеру Дышать. По движению глаз, бровей, про микродвижениям тела узнают, какое бедствие на них обрушится и какой силы. Мы сможем выиграть только используя эффект неожиданности. А для этого нам нужны новый глифы. Хотя бы один. — А ты не можешь придумать? — Рин слизнул кровь с верхней губы и начал медленно заваливаться набок, Тобиас едва успел сграбастать его в охапку. Сказал: — Однажды у меня кончились идеи и я разучился придумывать глифы. — Мы можем поискать еще в черновиках Сэма. — Они остались в Римини. Пока мы туда слетаем, пока найдем, пока вернемся. Пока опробуем новый глиф, если конечно найдем его. Слишком много неизвестных, а до фестиваля осталась неделя. Лучше отказаться. Рин упрямо мотнул головой: — Сделай что-нибудь. Наверняка есть что-то, что мы еще не пробовали. Стигма запульсировала, напоминая о том, как ее появление может изменить любую ситуацию в свою пользу. Нашептывала: ты можешь это сделать с ним, как Сэм это сделал с тобой. Надо просто совместить напряжение, Дыхание и постель, и у нас все получится, — непрошено всплыли в памяти мысли Ривайена. Если приручить боль и удовольствие, они помогут сделать его сильнее, как всегда делали тебя, — еще одно непрошенное воспоминание о словах Сэма. — Ты задумался, значит еще не все потеряно. Я прав? Дождавшись неуверенного кивка, который можно было расценить и как «да», и как «нет», Рин повторил: — Сделай. — Я люблю Дыхание, — Тобиас дал обкатанному от частого употребления открывающему глифу слететь с губ, как только Непространство заполнило комнату добавил: — Любовь — это не просто слово. Оно много значит в паре Дышащих. Она значит практически все. Любовь — это ключ к победе, — и начал наклоняться вперед, медленно, давая Рину время осмыслить происходящее. Вспомнил вскрытый конверт, выпавший из сумочки Лу. Подумал: Любовь — это зеркала, в котором мы надеемся увидеть родственную душу, а видим чужих демонов и собственные несчастья. С этой мыслью коснулся безвольно раскрытых мальчишечьих губ: мягких, восприимчивых, — собирал с них растрепанные чувства. Коснулся разбежавшихся в разные стороны мыслей — собирал их воедино. Поместил все это в образ маленького семечка фламбояна и протянул Рину. Рин механически произнес: — А Дыхание любит нас, — будто отбивая подачу в пинг-понге, на ходу облизнул губы — И вроде бы ничего не произошло. Стигма тонкой золотой лентой не скользнула ему под кожу. Рин не почувствовал чего-то особенного, не полюбил Тобиаса всем сердцем, не наполнился силой и мужеством. Просто стало спокойно на сердце и ясно в голове. А из семечка перед Рином выросло деревце. Шух-шух. Шух-шух. Запутался в его ветвях эфир. Шух-Шух ветви разрослись создавая защиту. А потом Тобиас произнес закрывающий глиф и дерево исчезло. — И все? — спросил Рин слегка заторможено. — На сегодня более чем достаточно. У нас есть простой и эффективный щит, который тебе нравится. Который ты можешь создавать без всяких усилий и даже молча. У нас будет новый атакующий глиф, — Тобиас поднял левую руку и повел пальцами. Создалось впечатление, будто он потрогал реальный объект, потом нарисовал его пальцем, точно кистью, в воздухе. — «Зеркала миражей». — Ты же сказал, что забыл, как придумывать глифы. — А ты сказал, что не умеешь пользоваться скрытым Дыханием. — А я не знал, что умею! — Ну вот и я не знал. Похоже, в будущем мы много нового узнаем друг о друге и о самих себе. Рин покачал головой. «Будущее» для него все еще было туманно и сыро, как сгустившийся вечерний воздух Морских Альп.