О тонкостях парного дыхания на Ано

Он попробовал другой способ жить

и понял, что он ему не подходит.

Наташа Полли

Отправив подвыпившую и развеселившуюся Лу домой на такси, Тобиас вернулся в студию. В его отяжелевшей от многочисленных коктейлей голове крутился, словно заевший виниловый диск, тот кусочек их разговора, в котором Лу мимоходом набросала план примирения с Рином: «Сделай красивый жест. Что-то из ряда вон. Порази воображение. И он поймет и вернет тебя в свою жизнь». После Сэма у Тобиаса не было никаких планов на жизнь, а теперь, с легкой подачи Лу, однозначно появился один, который он захотел воплотить. Образ сережек-гвоздиков не покидал воображение, ладони покалывало от желания набросать на бумаге ушную раковину Рина и перламутровый гвоздик в его мочке. Единственный красивый жест, который, в глазах Тобиаса, имел бы смысл, если найти для него правильные слова и правильные эмоции. Но стоит ли навязывать себя Рину? Стоит ли переплетать их жизни дальше? Что он может ему дать, кроме гвоздиков и небольшого чувства контроля? Ано? Тобиас сомневался, что после фестиваля оно ему нужно. Любовь? Тобиас сомневался, что способен на нее. Заглянул в свое сердце, так глубоко, как давно уже не решался заглядывать, чтобы развеять сомнения. Но сердце, которое Ривайен, а затем Сэм так долго и так мучительно разбивали, было совершенно дезориентировано, перестало отличать сдержанность от безразличия, отчаяние от боли, боль от любви. Внутри него вместо ответа были только осколки и обрывки, а еще новый вопрос: сможет ли он когда-нибудь склеить из всего этого что-то целое и долговечное? Тобиас знал только один способ, как сделать голову ясной и уложить в ней по порядку все опасения и сомнения. Достал из-под дивана незаконченные наброски, кисти и баночки с красками. Неторопливо выбирал один. Придвинул к себе, неспеша смешал на палитре белила и несколько оттенков синего. Провел пробную линию. Еще одну. Полюбовался на оттенки красок и принялся углублять тени, усиливать контрасты, прорисовывать контуры. Постепенно серый туман алкогольного опьянения начал рассеиваться, как бывает, когда проводишь рукой по запотевшему стеклу. Когда лучи восходящего солнца широкими мазками легли на город, решение было принято. Тобиас отправился в магазинчик, в витрине которого вчера вечером приметил сережки-гвоздики. Купил их и пистолет для пирсинга в придачу; сложив покупки в карман ветровки, посмотрел на часы над прилавком. До начала второй смены в лицее оставалось почти четыре часа с четвертью. Если поторопиться — он успеет застать Рина дома. Чтобы сократить путь, свернул на пешеходные улочки, которые изгибались без предупреждения под неудобными углами. На одном из поворотов в нос Тобиасу ударила теплая волна машинного масла от перегретых шпал, он, повинуясь ностальгическому порыву, свернул к вокзалу. Прошел мимо монументальной лестницы с венами копоти на стесанных ступенях. Постоял немного, слушая, как замысловато дребезжит общественное пианино, пересек открытое пространство и свернул на Обепин, зашагал по ней широко и быстро, пряча руки глубоко в карманах. Незадолго до слияния Обепин с Де Голля его внимание привлекла громкая речь, оставляющая в воздухе привкус электричества. — Ёпт, куда, ну вот куда мы пришлепали? Ты видишь здесь гейм-шоп? Видишь? Не нукай, потому что я, например, не вижу. Ни здесь, ни здесь… Тобиас решил бы, что это обычные незрелые пререкания, если бы не интонации. Тягучие, переливчатые, ускользающие, с плавающими ударениями. Таким учили в Нагорной. Случайная встреча или неприятности от Пэм начали слетаться эскадрильями? И что делать? Тобиас потянул за ворот водолазки, впервые после гибели Сэма он жалел, что его стигма не пульсирует и не кровоточит. От нее помощи ждать не придется. Но если он хочет, чтобы неприятности не докатились до Рина, он должен встать у них на пути. Как же иначе? Тобиас сменил направление и втиснулся в узкий переулок, в котором кроме татуажного салона, огромной лужи и фонаря не было ничего примечательного. Неприятности стояли к нему спиной и их было двое: один — тонкий и звонкий, второй — приземистый и словно ввинченный в тротуар. Один — джинсы-худи-капюшон. Другой одет в очень приличный костюм, который, несмотря на все старания скрыть, что его владелец по пять раз на дню толкает штангу, этот факт только подчеркивал. Оба выглядели в этой дыре до крайности неуместно. «Тонкий-звонкий» вскинул длинные руки в быстром движении, подтянул рукава, показывая точеные запястья: — Не мычи, Бека! Открой лучше приложение с картой города. Открыл? — тут его спина напряглась, он крутанулся вокруг своей оси, сверкнул на Тобиаса зелеными глазами, всхрюкнул: — Ты посмотри, какие люди! Это ж пиздатый Тобиас собственной персоной. Гугл нам в помощь! И искать не пришлось. Проницательный взгляд, которым одарил его обернувшийся на шум шагов джинсы-худи капюшон был в точности тем же самым, как тогда, когда Тобиас напоролся на него в первый раз (а было это лет десять назад, когда джинсы-худи-капюшон был еще ссадины-синяки-шишки) — несгибаемый как гвоздь. Не оставалась ничего другого как сделать вид, что эта встреча не для кого не стала сюрпризом: — Привет, Юрася. Привет, Бека, — Тобиас сделал еще один, последний, шаг вперед с колотящимся сердцем, но абсолютно невозмутимым лицом, — Рад, что гормоны не испортили ваши славные мордашки. Заблудились? Юрася когда-то был смазливым ребенком из Бреста, Ривайен забрал его из Института Дыхания в Нагорную, почти сразу приставил к нему Беку по прозвищу «Шуруп». С тех пор Шурупа ничего не интересовало, кроме Юры и тяжелой атлетики. Дышать вместе они начали, когда обоим исполнилось двенадцать, как раз в тот год, когда Тобиас ушел из Нагорной. Не то чтобы он с ними дружил, но они оба ему всегда нравились. Юрася — своим веселым нравом и длинной блондинистой косой, в которую гордо вплетались ленты цвета атомных взрывов. Шуруп — тем, что всегда брал на себя ответственность. В этом он не изменился, выступил вперед: — Ты нам не папаша, чтобы тебе отчитываться, — и с нехорошей ухмылкой преградил Тобиасу дорогу. Враждебность, с которой он это проделал, была настолько ощутимой, что не оставалось никаких сомнений — эти двое были той самой реальной угрозой, которую он вчера гипотетически описывал Лу. Угрозой неудобной и опасной. Не столько потому, что Тобиас не видел этих двоих в деле больше трех лет, не знал ни скорости их читки, ни приемов, ни особенностей узора глифов. Сколько потому, что эти двое были ему симпатичны. Вот только совсем не симпатия поможет победить в файтинге без правил и дуэльных кругов, которого по всей видимости не избежать. Почти через силу Тобиас заставил себя оценить поле будущей дуэли. Посмотрел на огромную лужу под ногами. Неоновый свет вывески татуажного салона, мерцая, раскрашивал ее то в красный из серого, то снова из серого в красный. Фонарный столб защищал спины Юраси и Беки. Не лучшая позиция: никогда не знаешь, как пойдет звук по воде, как она его преломит. Как железо его отразит. Какое слово труба переулка выдует из скороговорки глифа. Мало того, что он будет в Непространстве один против двоих, так еще и без всяких преимуществ. — Мы хотели потусоваться в городе дня два прежде чем к тебе заявиться, но не упускать же такую возможность, правда Юрочка? Я уже предвкушаю, как наша популярность подскочит, когда мы выложимся в сеть. — Популярность? — не понял Тобиас, это были совсем не те слова, которые он приготовился услышать. — Ты что, в социальные сети вообще не ходишь? — Юрася покачал у него перед носом раскладушкой «Самсунга». На экране в приложении «Тик-Тока» крутилась запись декабрьского файтинга в Сан-Марино. «Неразлучники» стояли против сомалийца и стрелка, окутанные еле различимой темной дымкой, которую при желании и хорошей фантазии можно было принять за свернувшегося в кольцо дракона. Над их головами IA подвесила что-то вроде корон из переплетений листьев и ягод. Тобиас проговаривал глиф контратаки «Камнепад», а Сэм стоял рядом и широко улыбался в камеру, удивительно живой и беспечный. Тобиас приготовился испытать что-то вроде эмоционального удара, но почувствовал лишь грусть, немного ностальгии и нелепую надежду, что его самонадеянные решение ввязаться в неприятности не навредит Рину. — Сразу после фестиваля выложили, — не особо обращая внимание на замешательство Тобиаса вдохновенно продолжил Юрася, пряча телефон. — Видишь корону? Ты теперь Царь Леса. Охота официально объявлена вот уже как два дня. Даже ставки принимают. И поверь мне, то, что ты теперь без пары никого не остановит. Тобиас удивился вслух: — И чем же вы докажете, что выиграли? — про себя подумал: «Видео старое, кто-то, имеющий доступ к записям с умных очков, не просто выложил его в сеть, но еще и прогнал через арт-программы, не дал ему затеряться среди множества фейкового мусора. Вложился деньгами в науськивание и травлю. Кто? Кто хочет навязать Рину прошлое его брата? Переложить на его плечи проблемы прошлого? Лагос? Пэм? Зачем? Хотят подобраться к Рину или к секрету стигмы? Столько вопросов и ни одного ответа. Что ж… Можно строить догадки относительно причин, но они не помогут разобраться с последствиями здесь и сейчас». Юра снисходительно скривил рот в усмешке, как будто его позабавила чужая ограниченность понимания того, как распространяются знания: — А камера в телефоне для чего? Поставить на нее расширение для съемки в Непространстве — раз плюнуть! — Юрася действительно сплюнул сквозь зубы, окинул Тобиаса оценивающим взглядом. — Ты был хорош. Но Пэм говорит, что без Сэма ты не сможешь придумать ничего нового. А на все старое у нас приготовлен мощный ответ. Бека, я прям в предвкушении. Тобиас нащупал пистолет для пирсинга и гвоздики в кармане, привычно соскреб с лица все эмоции, как воск с пергаментной бумаги, сказал: — Предлагаю перенести. Сегодня я не успел сходить к букмекеру. — Смешно, но не прокатит. Пэм говорит, что если тебе выпал шанс, используй его по полной. Откажешься сейчас, и последнему Гийоту придется файтиться за тебя, — процедил сквозь зубы Бека. — Он такой чистенький, такой сладенький. Пэм сказала, что тебе не понравится, если его запачкают. — Блефуете, — уверенно сказал Тобиас, но провокационные слова, которые должны были отскочить от него как камешки от воды — не отскочили, пробили насквозь забрало самоконтроля и что-то больно царапнули за грудиной. «Что со мной? Я его действительно полюбил или так хочу любви, что опять не вижу разницы?» Тобиас постарался дотянуться до Рина коннектом, предупредить, чтобы он не выходил на улицу, чтобы не открывал дверь и не отвечал на звонки. Неудачно. Тонкая паутина симпатического резонанса задрожала и оборвалась, однако стигма под кадыком странным образом проснулась. Можно ли считать это нежданным преимуществом? — Может, блефуем. А может, и нет, — Юра откинул с головы капюшон, как будто тот мешал ему разглядеть в Тобиасе некую наметившуюся слабину, продолжил давить: — Один звонок — и к твоему подопечному постучат в дверь. Поверь, желающих это сделать будет больше чем предостаточно. Хочешь проверить? Тобиас нащупал в кармане гвоздики и пистолет для пирсинга, вообразил лицо Рина и завис. С огромным трудом заставил мысль двинуться дальше, чтобы сделать нужные умозаключения: — Постучат в дверь. А что потом? Как только в сети появится видео, Ривайен вышвырнет вас из Нагорной и ничему больше учить не будет. — Тоже мне угроза. Ривайен! — Большой жадный рот Беки откусил от «Ривайена» раскатистую «р», как кусок от плитки шоколада, пренебрежительно выплюнул: — Ривайен уже года два не вмешивается в процесс и не берет учеников, только лекции читает. Всем заправляет мама-Пэм. А она нас только похвалит. С этими словами Юрася выставил вперед телефон, поискал лучший кадр, Бека приосанился, заговорил на публику: — Мы делаем это не только ради себя, но и ради «Магмы». Когда мы принесем на могилу кусок от этого дерьма… — кивок в сторону Тобиаса и требовательное: — Юрочка, переведи камеру на белоголового. Хорошо. Когда мы принесем им на могилу кусок дерьма «Неразлучников», девочки смогут спать спокойно. — Аминь, — горечь в собственном голосе Тобиаса не удивила, но она оказалась глубже, чем он ожидал. "Дети неразумные", - вспомнились ему слова Лидии. Когда-то она так называла его и Сэма. Когда-то он тоже хотел что-то кому-то доказать, верил в Ривайена, потом в лояльность, в принципы, в правила. И вот прошло три года. Сэм мертв, от лояльности и правил после гибели «Магмы» не осталось и следа. — Мы любим Дыхание — взвился голос Юраси к карнизам и черепице. Взвился и осип. Юрася сконфузился, от досады дернул головой на тонкой шеей, похожей на готовый обломиться стебель. Мальчик-хризантема да и только. — Дыхание любит нас, — ограничил Непространство Тобиас, без Рина оно из цветного снова стало чернильным, холодным, словно он переместился в эпицентр солнечного затмения, и неприятно давящим на плечи. Добавил: — И тебе надо поработать над стабилизацией вокального диапазона. Бека не дал ему развить мысль, загудел словно медная труба, еще без слов. Беке не хватало дисциплины и изящества, но он с лихвой компенсировал это скоростью и напором. Ано оттолкнулось от его голосовых связок, отразилось от воды под ногами, потом от стен переулка. Тобиас безошибочно почувствовал вибрацию эфира подошвами ботинок. Мощную, бегущую от Беки к кирпичной кладке домов, от нее к Тобиасу, от Тобиаса обратно к Беке. И так по кругу. Куда бы не отступал Тобиас в этом узком пространстве — вибрация его находила. Новый круг, и она пробилась сквозь кожу. Следующий круг — коснулась сердца, которое заколотилось как теннисный мячик о бетонный пол. Еще немного и не выдержит перегрузки. Тобиас глотал ртом невоздух, вязкий и плохо подходящий для нормального дыхания. Глотал и все не мог решиться на контратаку. «Зеркало миражей» отразило бы только лужу и эхо грайма, а «Стрела мести» — придуманная Сэмом, чуть не убила «Скромных» на фестивале в исполнении Рина, в его исполнении точно была способна убить этих двух идиотов. — Сдаешься, белоголовый? — наложил короткий хамоватый смешок на медные вибрации Юрася. — Карусель Кукусуи! — решился сымпровизировать Тобиас. Эхо стен повторило новый глиф с неуловимым искажением, но с новым смыслом, превращая круги карусельного грайма в пыль. Бека тут же придумал защиту, но глиф Тобиаса, подобно кабалистической вязи, начал сам себя переписывать, превращая пыль в пыльцу. Защита Беки рассыпалась. Как только он придумал другую, пыльца превратилась в лепестки, в море лепестков, чтобы залеплять глаза, рот, нос. Но у Юраси воля к победе была железная — в самую последнюю минуту, когда лепестки, облепившие лица, приняли очертания погребальных масок, дышать в которых было бы невозможно, он выбросил вперед руку, и стигмы загорелись на каждом его пальце в виде крохотных изображений солнца: — Все люди — маски, — и начал добавлять в атакующий глиф дополнительные смыслы: — Под масками — снова маски, под которыми тоже маски, за которыми тайна бесконечностиииии! — Потянул последнюю гласную, как долгую ноту на горне. Маски упали к ногам, скорчились, словно мертвые золотые животные. Связанный с Тобиасом нитями эфира потянули вниз и его. Тобиас с трудом удержался на ногах, а Бека уже начал новое плетение: — Ты один, И тебя не спасти. На новую дорогу уже не вывести. Голос его дрожал, полный гормонов и азарта. Тобиас дал себе мысленную пощечину, чтобы вернуть ясность мышления. Торопливо сформировал вокруг себя ментальный щит. Бека ринулся его ломать: — Сэм держал тебя на цепи и показывал, куда надо идти. Из уст сопляков правду было больно услышать, она ударила туда, где, Тобиас думал, уже ничего не осталось, кроме пустоты и шрамов. Левая рука повисла плетью. Тобиас подавил боль с усилием, словно отложил в сторону неудачный рисунок. Ничего. У него есть еще правая. Бека поскрежетал зубами, едва сдерживая досаду оттого, что Тобиас все еще стоял на ногах. Досаду чувствовал и Тобиас. Он сбился с ритма, сбился с дыхания, центр защиты тоже сбился. Но зато от стигмы Сэма по телу побежала дрожь, словно проблески возможностей, которые пока никак нельзя было собрать во что-то единое, но нужные образы неспешно, словно вспоминая забытую дорого, находили нужные эмоции. Новый глиф зашевелился в подкорке, тяжелый и болезненный. Чтобы трансмутировать его нужно было подгадать правильный момент, все завершить быстро. На «не быстро» уже не было сил. Прикусив губу, чтобы не растратить Дыхание понапрасну, Тобиас укрепил щит и стал ждать. Юрася между тем, упиваясь собой, уже не сомневался в победе. Открывался, терял ощущение поворотных моментов дуэли. «Неопытность и зазнайство», — краешком сознания отметил Тобиас и пошевелил пальцами левой руки. Они еще сохраняли подвижность. Отлично. Наконец, когда Юрася полностью открылся, Тобиас выпустил глиф в эфир, как выпускают птиц на волю из клетки. Слова покатились в тесноту переулка, вкрадчивые, неспешные, убаюкивающие внимание: — Я набит неприятностями, неведомыми вам странностями, через которые еще ни один не пролез, как сквозь дремучий лес. Не увидеть опасность, смотри не смотри… Словно снимая палец с предохранителя, Тобиас сделал три движения пятерней правой руки и еще одно — мизинцем левой, завершаю рисунок трехмерного глифа. — Глупое сердце, замри. — И все закончилось. — Вот вам техника скрытого Дыхания, — устало подытожил Тобиас и осел на камни переулка. После Непространства все было тяжелым: солнечный свет, вес собственной одежды, мысли. Сердце качало кровь через изнеможение, холод от лужи проникал под рукава ветровки и под брючины, звуки города докатывались издалека приступами, чередовались со скачками адреналина и приступами глухоты. Юрася и Бека скрючились на тротуаре как два побега папоротника. Тобиас дотянулся до выпавшего из рук Юраси телефона, просмотрел запись до того момента, когда Бека практически плюнул ему в лицо: Сэм держал тебя на цепи и показывал, куда надо идти. Невесело усмехнулся и отправил видео в сеть. Пусть видят, что сорвавшись с цепи он стал еще опаснее. Страх — хороший сдерживающий фактор. Он на некоторое время охладит желающих искать новые файтинги с Царем Леса и стучать в дверь Рина. Даже гипотетически. Тобиас вынул из кармана гвоздики — два перламутровых цветка. В ладонях зачесалось, так захотелось пустить их в дело. Но бездомных щенков Пэм нельзя было так оставлять посреди этого грязного переулка. Тобиас с усилием встал на ноги. Подошел сначала к Беке. Тот не двигался, и было непонятно, в сознании он или нет. Юрася, не открывая глаз, тоненько поскуливал. Время от времени он дергался, словно по его телу проходили нехорошие судороги. Тобиас вытянул из кармана платок с фламбоянами, который после фестиваля так и носил с собой повсюду, скрутил его жгутом, засунул Юрасе между зубов, вытер с подбородка кровавую пену. Юрася впился в шелк зубами, дернулся еще раз и обмяк. Следующую минуту или две Тобиас обдумывал ситуацию, а Бека, оклемавшись, встал на карачки, подполз к Юрасе, погладил по голове, успокаивая, приподнял, подтянул, пристроил рядом с собой, спиной к фонарному столбу. Тобиас сказал безо всякого чувства: — Теперь понятно, почему Нагорная ни разу не доверила вам участвовать в фестивалях. Позор для школы, да и только, — от сказанного в горле у него запершило, уставшие голосовые связки зашлись кашлем, хотя со стороны это было больше похоже на лающий смех. — Добьешь нас, как «Магму»? — нижняя губа у Беки оказалась прокушена, нос разбит, поэтому говорил он через силу и неразборчиво, однако хрипотца его хорошо поставленного голоса прозвучала удивительно громко. Тобиас сплюнул кровью: — «Магма» допустила ошибку, применив против нас нан-шуб. Чтобы защититься нам пришлось применить нан-шуб еще большей силы. К такой силе и ее последствиям «Магма» была не готова. Юрася выплюнул то, что осталось от расписанного шелка: — Но когда сила была применена, вы могли остановиться! — оперся плечом о фонарный столб, к которому его пристроил Бека, силясь перевести тело в вертикальное положение. Тобиас прикрикнул на него: — Сядь обратно, а то инвалидом станешь. Юрася сел, Бека стал угрюмо сверлить Тобиаса взглядом, таким интенсивным, словно пытался прочитать учебник физики за пять минут, понять цепные атомные реакции и убить Тобиаса какой-нибудь бессловесной формулой. Тобиас почувствовал необходимость сказать что-нибудь не столько в свое оправдание, сколько в оправдание Сэма: — Мы тоже были не готовы… и не смогли остановиться. Мы могли сопротивляться силе нан-шуб не больше чем пробка — набегающей волне. — Что такое нан-шуб? — спросил Бека. — А разве Пэм вас им не учила? Хотя, о чем это я? Чтобы понять, как применять нан-шуб против людей, надо сначала убить парочку, — и Тобиас в упор посмотрел на Беку, ожидая реакции. — Мы впервые от тебя сейчас о нан-шуб слышим, белоголовый. Спрошу еще раз. Что это? - Чтобы было понятно объясню на доступном примере. Представим Непространство как лестницу, а нан-шуб – человеком. Если человек правша, то на вершину лестницы он поднимется левшой, или кожей внутрь, а кишками наружу. То же происходит и с нан-шуб. В отличии от глифов они усложняются, выворачиваются наизнанку, ассоциации в них плодят ассоциации. Слово, звук, интонация, паузы - все подвергается инверсии. Тобиас вдруг поймал себя на том, что разглядывает Беку-шурупа и на Юрасю-хризантему с нескрываемым интересом, а сам думает о вязкой тишине, которая последнее время стоит у него в студии, об одиноких завтраках. И идея обзавестись двумя нахлебниками и новым долгосрочным планом на будущее кажется ему однозначно хорошей. Но после того, как у него не было ни одного плана, разумно ли сразу обзаводиться двумя? Все еще колебался и не приняв окончательного решения, Тобиас спросил: — Хотите, чтобы я вас научил как создавать нан-шуб и как им сопротивляться? И тут же добавил, вдруг испугавшись получить отказ: — В любом случае мой дом намного ближе. И там есть все необходимое, чтобы Юрасе к утру полегчало. А завтра отправитесь назад к Пэм. — Пэм вообще-то запретила нам бодаться с тобой. Сказала, что если стыкнемся, то можем назад не возвращаться. Тобиас устало сообразил: это был способ Беки сказать «да». Поднялся на ноги: — Оставайся с Юрасей, я вызову убер. — Прислонился к стене, так чтобы ноги не сразу разъехались, сжал зубы, примерился, саданул плечом о выступ, чтобы вправить вывих. Перевел дыхание и зашагал из переулка к более оживленной улице, которую водитель убера сможет отыскать в своем навигаторе. Когда машина остановилась у проулка, Тобиас вернулся за мальчишками. Бросил тревожный взгляд на Беку: «Сможешь дойти?» — Смогу. — Только держись в тени. Темными пятнами на одежде, порванной рубашкой и разбитым носом можно напугать кого угодно, и уж тем более эмигрантов на уберах. — Подхватил Юрасю под мышки правой рукой — левая так и висела плетью и никак не хотела двигаться. Бека запротестовал: — Давай я. Он тяжелый. — «Я рухну под этим огромным и жестоким бременем», — язвительно процитировал Тобиас. Открыл заднюю дверцу такси, сложил Юру на сиденье, проследил, чтобы Бека устроился рядом. Сказал, усаживаясь впереди и пристегивая ремень: — К Собору, за ним налево, первый поворот. Остановите у бара. Дома Тобиас сгрузил Юру на диван, Беку на стул. Стул под накаченным "Шуропом" сломался. Выругавшись, Тобиас помог мальчишке доковылять до кресла, и адреналин закончился. Остатки воли ушли на то, чтобы заставить тело двигаться по прямой до ванной. Не включая света, он прислонился горячим лбом к зеркалу. Вздрогнул, когда боковым зрением увидел в темной глубине призрачное, знакомо-незнакомое лицо. Это было похоже на воспоминание о каком-то сне или на обрывок чужой яви, вызванной сотрясением. Но сотрясения не было. Тобиас моргнул, видение пропало, но вызванная им необъяснимая тревога только усилилась. Умывшись, Тобиас одной рукой открыл аптечку, вколол в левое предплечье обезболивающее, вытянул из сушилки водолазку, кое-как переоделся, снова натянул ветровку, отключил усталость, вернулся к дивану, захватив с кухни скороварку. Бека и Юрася сидели притихшие. Дезориентированные. Тобиас поставил скороварку перед Бекой: — Его будет тошнить. Следи, чтобы не на диван. В остальном чувствуй себя как дома. Молоко в холодильнике, подушки в шкафу; йод, вата, валерьянка в аптечке в ванной. Там же есть несколько ингаляторов с анандамидом. Надеюсь, что когда вернусь, найду вас мирно спящими. Бека серьезно кивнул, Тобиас захлопнул за собой входную дверь.