О тонкостях парного дыхания на Ано

Это не было отчаянием. Это было оптимизмом через силу. Рой Арундати

Лу переступила порог студии Тобиаса в четверг вечером. Это случилось первый раз с момента их расставания, но она все равно тут же почувствовала себя как дома. Не смогла сдержать улыбку, неуместную, но совершенно искреннюю. Рада была его видеть. Растрепанного, злого и… совершенно нормального. Отчасти Лу было неприятно, что он совершенно спокойно пережил ее отсутствие, отчасти она гордилась тем, что стабильность, обретенная с ней, помогла ему справиться с очередным стрессом. Тобиас встретил ее вопросом: — Как он, Лу? Потянул гласную ее имени, как делал это в самом начале их отношений: превратил звуки в поглаживание, в приглашение продолжить разговор. Лу так соскучилась по этим длиннотам, так давно мечтала их слышала… Очень захотелось наклониться, шаловливо чмокнуть Тобиаса в шею, слизнуть с кожи ворсинки ангоры, которую он носил на голое тело, распробовать вкус пота… но она сдержалась: — И тебе привет. Надо сказать, я думала, что ты позвонишь мне раньше. — Правда? Я еще в начале недели был уверен, что решу проблему собственными силами. — А я вот была уверена, что ты не просто так из всех лицеев Ниццы выбрал мой. Фрейд книгу бы написал по этому поводу о подавленных эмоциях. Но я не Фрейд. Я просто отнеслась к этому, как к приглашению помириться. Разве не так? Лу прошла к дивану, села, посмотрела вокруг: рисунки, рисунки, выразительные без размашистости рисунки; кроме фламбоянов появились зеркала, тени, кружащиеся листья, один из рисунков был похож на туннель внутри бриллиантов и сапфиров… В каждом штрихе, в каждой светотени было все так, как она любила. Не от мира сего. Эти рисунки были именно тем, что она ценила в Тобиасе выше всего. Что было в нем особенно дорого. Он мог в любую минуту взять кисть и создать шедевр, заставляющий трепетать ее сердце. Лу еще несколько минут любовалась линиями и колоритом, чувствуя, как порхают бабочки в животе. Окончательно решила, что никогда не сможет отказаться от этого человека. Готова его принять как любовника, как друга, как брата, если бы тот не погиб в Мали шесть лет назад. Потом довольно сощурилась и наконец сжалилась на Тоби: — Он — хорошо. В голове две мысли, да и те скучные, как параллельные линии. Убедила его, что лицей это важно, проводила домой после первых занятий. Поговорила. Хочешь знать мое мнение? Бесхитростный мальчик, но у него есть харизма. Немного странная — на меня не подействовала, но она будет крепко держать того, на кого подействует. — Спасибо. Как он себя чувствует? Он тебе не жаловался на бессонницу? На головные боли? На кошмары? — Ни на что он мне не жаловался. Все с ним хорошо. Ему просто немного одиноко. А кому не одиноко после переезда в другой город, в другую стану? И вообще. И почему бы тебе самому не задать ему эти вопросы. — Хочу, но не могу. В последней дуэли я утратил контроль над ситуацией. Рин был вот на столько, — Тобиас почти соединил большой и указательный пальцы, — чтобы не сделать со «Скромными» то же самое, что я сделал с «Магмой», а я все медлил, не решаясь взломать его префронтальную кору, как взломал мою Сэм, и приказать остановиться. Не мог выбрать, что лучше: сделать его убийцей или сделать из него раба. Тобиас замолчал, явно не желая продолжать, но у Лу был талант подбивать его на обсуждение тем, которые он не любил даже обдумывать: — И что ты выбрал? — Ничего. Рин выбрал сам. Оказался сильнее, чем я думал. И талантливее. Ано не подавило его рациональное мышление, не внушило ему, что он выше морали и правил. Он сумел остановиться в последний момент. Сам. — А потом? — Потом он дал мне понять, что между нами не может быть ничего больше, ничего дальше. С тех пор он со мной не общается. Я не удивлюсь, что он и дверь-то мне не откроет, если я в нее позвоню. Лу встала с дивана, дотронулась до его плеча: — Ты на него за это обижаешься? Жест, который должен был напомнить об их прошлой интимной близости. Тобиас развернулся к ней всем корпусом — ни намека на улыбку около глаз, ни ответного прикосновения: — Даже не думал. Я беспокоюсь за него. Если бы ты ему не позвонила, он так бы и не узнал, что его приняли в лицей. Неискушенный наблюдатель мог бы почитать, что Тобиас сказал все, что хотел. Но Лу уже слишком хорошо знала Тобиаса. Видела, как разомкнулись его губы, как поблескивают уголки глаз, как слегка вздымаются от учащенного дыхания ключицы. Он испытывал целую бурю страстей, безжалостно сдерживал в себе что-то очень токсичное, не давая этому чему-то выйти из-под контроля. Лу стало чертовски интересно узнать о чем идет речь и она с напором мазохиста сказала: — Это не все. Продолжай. — Ему может грозить опасность. Он словно пешка, которую выдвинули вперед, чтобы обменять на более значимую фигуру, — помедлив, все же продолжил Тобиас, и блеск в его глазах стал чуть более заметным, в голосе появилась незнакомая Лу теплота, которая, если разобраться, могла вызвать у ней ревность, но Лу не собиралась отступать: — Кто согласиться пожертвовать значимой фигурой из-за сироты без связей и денег? Я бы точно не согласилась. — В этом разница между тобой и мной, — отрезал Тобиас. Лу от резкости не подавилась, только удивленно моргала своими песочными глазами и Тобиас сдался: — Я просто не хочу, чтобы с ним что-то случилось. То, как он в последней дуэли показал себя должны были заметить. Институт захочет прибрать его к рукам, иначе Лагос не звался бы Лагосом. А еще есть Пэм. Мы натолкнулись на нее перед началом фестиваля. В ее стиле покалечить еще одного Гийота, чтобы сделать мне больно. Такая вот извращенная месть за ее «Магму». — Рин для тебя много значит? — вскинулась Лу и почувствовала такой укол ревности, что прикусила губу. Тобиас издал короткий смешок, словно чиркнул спичкой и подпустил серы в воздух. А как же иначе? Еще месяц назад Рин был для него не больше, чем братом Сэма. Мальчиком, задающим бестолковые вопросы, с гладкими и простыми мыслями, от которых по вечерам болела голова. А сейчас? Сейчас Тобиас скучал и по этим вопросам, и по этим мыслям. И по флюидам адреналина, которые шли от Рина в зале тренировки симпатического резонанса тоже. Заглядывая в себя, Тобиас мог с ошеломляющей уверенностью мог сказать, что от тоски по Сэму не осталось и следа. Что все его мысли теперь были о другом человеке. Что голод Ано заменил голод совсем другого рода. Но когда же это началось? Иногда Тобиасу казалось, что все началось с того момента, когда парное Дыхание вернуло переливчатой темноте Непространства яркие полутона. Иногда — с того момента, когда Рин создал в Непространстве свой фламбоян-щит и радость от этого выявила в несуразном ломком мальчике то красивое, что пока еще не бросалось в глаза при первой встрече: густые брови и волнистые волосы Клода, тонкий легкий костяк и ямочку на подбородке Мэри и ее заостренный нос с горбинкой — идеальное сочетание лучшего, что было во внешности родителей Рина. Красота, от которой нельзя было отстраниться. Нельзя было забыть. Но чаще Тобиас склонен был считать, что все началось в самом конце, когда слабый с виду мальчик сумел обуздать разрушительную силу Ано, которой с такой легкостью поддался его сильный и талантливый брат. Воспоминания именно об этом моменте хлестали по душе сильнее всего, заставляли Тобиаса каждый день рассекать осень до дома на де Голля. Путь в тысяча восемьдесят четыре шага, на котором он выучил каждую выемку на тротуарах, каждый мусорный бак, каждые покосившиеся ставни. В конце которого подолгу в сумерках, чтобы не привлекать чужое внимание, стоять напротив, прислонившись к гладкому стволу платана. Смотреть, нет ли незнакомых людей поблизости, нет ли странных конвертов в почтовом ящике. Уходить домой с уверенность, что сегодня никакая беда с этим мальчиком не случится, а значит день прожит не зря. — Тобиас? — Может быть. — Если он тебе так дорог, — Рассмеялась Лу, пряча за веселостью неловкость, поправила кофту, словно стряхнула с нее крошки прошлых обид, — объясни ему все, как объяснил мне. Попробуй сделать красивый жест. Что-то из ряда вон. Порази его воображение. Нарисуй его. Очаруй. И он поймет и простит. В конце концов мы с ним не такие уж и разные. Тобиас отрицательно покачал головой. Легче сказать, чем сделать. Привыкший только терять, Тобиас еще не уложил в голове желание обязательно вернуть Рина. Знал одно. Рисовать он точно никогда и никого больше не будет. Ему хватило одного раза с Ривайеном. Но в словах Лу все-таки было зерно истины. За него Тобиас поблагодарил: — Спасибо за совет. — Не за что. Пойдем пока выпьем чего-нибудь, — игриво сказала Лу, словно ненавязчиво напоминая о том времени в их отношениях, когда секс помогал им со всем справляться. Тобиас отрицательно покачал головой: — В бар напротив? Там дерьмовое пойло. — Дерьмовое пойло — залог успешной социализации, — смех Лу прозвучал немного натянуто. Тобиас снова отрицательно покачал головой: — Если я хочу объясниться с Рином — дерьмовое пойло не вариант. — Веский аргумент. Но после дерьмового пойла все остальное становится прекрасным и расслабленным, — Лу зашла со спины, положила руки на плечи. — Расслабиться тебе бы не помешало. Тобиас вывернулся из ее объятия: — Я лучше пойду расслаблено пройдусь. — Тогда и я с тобой! — Уверенная в том, что заботой о Рине купила прощение, Лу направилась к двери. — Ты так ни разу и не показал мне свои любимые места в городе. Разве я не заслужила прогулки? Тобиас не решился ей отказать. Когда-то он делал по десятку набросков этих самых мест в день, хотел научиться переносить на бумагу сквозняки, приступы июльской лихорадки и осенние предчувствия. Тех набросков больше не существовало — потерялись при переездах, были разорваны Сэмом или просто выкинуты за ненадобностью, после того как Тобиас охладел к желанию выискивать необычные штучки на улочках города, — но после Дыхания в паре с Рином некоторые из них снова стали всплывать в памяти, пробужденные случайным запахом, словом или шумом. Тобиас повел Лу по маршруту этой памяти, шел быстро, стараясь обогнать наступающие на пятки сумерки и ее гренадерские размашистые шаги. Показывал Лу карнизы, балконы, эркеры и, конечно, медные шершавые дверные ручки — свой любимый элемент декора. На одной из центральных улиц его взгляд выхватил из витрины сережки-гвоздики. Тобиас остановился, развернул Лу боком, отвел прядку волос за ухо, разглядывая мочку. — Ты сменила гвоздики на штанги? Я только сейчас заметил. Лу похлопала песчаными глазами, посматривая то на витрину ювелирного магазина, то на Тобиаса — иногда ей трудно было раскусить посылы его поступков и намерений. Спросила неуверенно: — Ты хочешь проколоть уши? — А это трудно? — Да нет, легко и просто. И ребенок справится. Тебе нравятся эти гвоздики? Давай я тебе их подарю и все сделаю?! — запасы оптимизма у Лу, как всегда, были неистощимы, им трудно было противостоять, но Тобиас давно привык и справился: — Нет. Не надо. Но мысль мне нравится, — голос Тобиаса вибрировал множеством теплых полутонов, и Лу приняла это на свой счет. — Пошли, ты же выпить хотела. Если будешь здесь стоять — я передумаю. Сейчас научишь меня мешать крепкие напитки.