О тонкостях парного дыхания на Ано

он по свободной воле выбрал эту жизнь:

каждый ее день, каждый ее час.

Майкл Суэнвик

Рин стоял на высокой скале, прикрывая слезящиеся глаза от ветра и смотрел в зеркало. Вот руна единства на белом камне, вот металлический блик на снегу, вот облако странной формы на закатном небе, вот его собственные руки — костлявые, уродливые. Чужие. В них дрожат еще теплые Выплески жизни «Скромных». Обжигают каждое нервное окончание. — Что с тобой стало, Абхиджит! Почему ты не забрал их. Они сделали бы тебя сильнее. Как ты мог растерять все, что я тебе оставил? Как ты мог отказаться от всего, чему я тебя научил? Рин не знал, кто такой Абхиджит, не понимал, почему ему так больно слышать эти слова. Когда дотронулся до зеркала, чтобы стереть с него паутину трещин, молния воспоминаний пронзила его сознание… Рин вскрикнул и проснулся. Спросонья болело все, даже мочки ушей. Какое-то время он просто дышал, ощущая тяжесть слез на своих ресницах, чувствуя в носу мутный осадок вчерашнего фестиваля и опустошенность. Захотелось немедленно позвонить Тобиасу и рассказать про сон. Почему-то он знал, что это важно. Повинуясь импульсу, нащупал под подушкой телефон. Привычно соединила цифры на экране в пирамиду. Странно, блокировка продолжала действовать. Рин чертыхнулся. Вот растяпа! После ужина по невнимательности схватил со стола телефон матери. Ладно. Он поднес телефон к лицу, подождал, пока закончится распознавание, потом заставил цифры спеть мелодию номера Тобиаса. Гудок. Еще один. Еще… Ну же! Почему он не отвечает?! Тут Рин вспомнил, что у матери номер не высвечивается, а Тобиас не любит скрытых абонентов. Собрался сбросить вызов и отправиться по дому на поиски своего собственного айфона, но услышал: — Алло? Рин? Это ты? Что-то случилось? Почему ты звонишь с чужого номера? В голосе Тобиаса, оторванного от тела, было что-то глубоко спрятанное, похожее на разочарование. Рин хотел было сказать, что ничего не случилось, но тут детали последней дуэли всплыли в мелких ярких подробностях, впились в сознание как булавки, острые, колющие и вытеснили собой все. Он забыл и про сон и про свое желание рассказать о нем Тобиасу. Вместо этого его переполнил ужас чуть было не случившегося в реальности. Вот он почти вогнал смертельную мысль в головы «Скромных», словно поршень; вот увидел пустую бумажку без имен, без единой буквы вообще. Вот с пеной у рта обвинил Тобиаса во всех неудачах. Однозначно повел себя как психопат с задатками убийцы. Ужасное открытие. Рин провел большим пальцем по корпусу айфона, пытаясь сообразить, как все исправить. Вдруг подумал: Вот откуда в его голосе разочарование! Как Тобиас после всего случившегося вообще не бросает трубку? После всех гадостей, что я вчера наговорил, удивительно, что он продолжает ждать обо мне беспокоиться! — Рин? Но язык стал ватным и отказывался подчиняться. Слова, которыми еще минуту назад была полна голова, улетучились, оставив после себя сумбур и туман. «Черт, черт, черт», — выругался Рин про себя, захотел пнуть что-нибудь, но был босой и, кроме ножек кровати, вокруг ничего подходящего не подвернулось. Ай! Поперхнувшись воздухом, он резко сбросил звонок. Отправился под горячий душ, чтобы вода успокоила чувства. Вытираясь, долго и внимательно изучал свои руки, пытаясь представить их костлявыми и уродливыми. Посмотрел на свое отражение, ожидая увидеть что-то вроде портрета Дориана Грея, — из зеркала на него взглянул растерянный угловатый недорослик, не знающий, чего ждать от завтрашнего дня. Вернувшись в свою комнату, Рин влез в шорты, спустился, чтобы приготовить ужин: томаты, фарш, лук, рис. Все как делал Тобиас. Попробовал — вкус был совсем не такой. Рин позвал мать к столу, она села там, где обычно садился Тобиас. Рин почувствовал себя неуютно. Молча заглатывал еду, опустошая тарелку. В самом конце, уже вставая из-за стола, посмотрел на мать. Она улыбнулась ему так, как в боевиках улыбаются герои перед нанесением удара, проговорила: — Неудивительно, что ты проиграл. Рин вздрогнул. Он все это время искренне считал, что мать, погруженная в медикаментозный туман, совершенно не следит за его жизнью. Вскинул голову, застигнутый врасплох ее упреком. — Ты все еще говоришь на Ано с этим мерзким акцентом бывшего заики. Почему ты не стараешься? У Сэма такие планы на твое будущее, а ты не стараешься! Прекрати быть ребенком, с которым возятся из жалости! Неудачник! Что она имела в виду? Кто возился с ним из жалости? Тобиас? Спросить Рин не решился. Молча помыл посуду, стараясь думать о пустяках. Когда поднялся в комнату, лег на кровать, и его вдруг навылет прострелило понимание — он хочет, чтобы Тобиас был рядом. Хочет, даже если это он подстроил его участие в фестивале. Хочет, даже если он странный тип и все вокруг его ненавидят. Не потому что, ему одиноко, не потому что, он совсем не против, чтобы с ним возились из жалости, а потому что… Рин прямо в одежде свернулся калачиком на постели, повторил вслух: «Неудачник». Во рту от этого стало горько, с этой горечью он и заснул, а проснулся оттого, что в затылке появилось пульсирующее ощущение: Тобиас был где-то рядом. Восстановленная синхронизация колебалась в эфире между ними, передавая просьбу о встрече и информацию: платок, платок, платок. Рин кинулся выворачивать карманы — платка нигде не было. Рин даже не знал, что подумать по этому поводу. Потерял? Дважды жалкий неудачник и разиня! Сердце заколотилось в груди, в горле встали слезы — в таком состоянии Рин не доверял своим связкам и губам. Потянулся к телефону: кинуть эсэмэску, сказать, что сам придет, только не сегодня, завтра, да, завтра. А что если завтра станет еще хуже? Что же делать? Как не дать Тобиасу, который вежливо прощупывал его разум, не дать почувствовать свою ущербность? Неблагодарный ублюдок, потенциальный убийца, неудачник, заика. Если Тобиас дотянется до всего этого через синхронизацию, он точно больше никогда не ответит на его звонки, будет избегать его как чумы. Рин схватил с полки первую попавшуюся книгу и начал читать вслух. Громко, с заиканиями, процеживая через сознание поток устаревших слов: «Один из дворецких, видимо старший по чину, молча коснулся жезлом караульного, громко храпевшего на скамейке. Он даже был так добр, что подал ему алебарду, стоявшую у стены». История виконта де Бражелона заполнила пространство между ним и Тобиасом, остановила синхронизацию, как останавливают вытекающую из ранки кровь.

***

Всю следующую неделю шел непрекращающийся дождь. Рин облюбовал окно, выходящее в сад, и копался в себе, глядя в серебристо-серое небо. Кусая заусенец на большом пальце, уговаривал себя, что не скучает по Тоби: по голосу, привыкшему с детства к резким и хриплым звукам Ано, поэтому и в жизни резкому и хриплому; по его пальцам, которые давно привыкли складывать глифы и от практики стали гибкими и сильными; по морщинкам, залегшим в уголках рта от частого произношения глифов. Рин уговаривал себя, что не убегает от Тобиаса, а создает нужную дистанцию для разговора, чтобы не выглядеть как рыба-прилипала, не унижаться, соглашаясь на общение из жалости. В субботу, спускаясь к холодильнику перекусить, Рин застал мать на кухне. Она готовила, чего с ней давно не случалось, и напевала. Кажется, недавно прописанные таблетки действительно творили чудеса. — Мама? Как вкусно пахнет! Мэри обернулась, вскрикнула, и по выражению ее лица Рин угадал мгновенную смену настроения; еле успел увернуться от брошенного в него кофейника. Через футболку горячий напиток обжег бок. — Кто ты такой? Убирайся! Иначе я позову сына. Сэ-эм! Мэри закричала не своим голосом, от которого Рину стало страшно, он заткнул уши и выскочил в зал, пометался по дому, размышляя, что сделать. Зашел в ее комнату, на туалетном столике потрогал баночки, безделушки. Заглянул в шкаф. Ее одежда, ее платья… Почувствовал одновременно щемящую любовь в сердце и отталкивающее непонимание — несовместимые между собой чувства. Вернулся на кухню. Мэри сидела перед разбитым кофейником, подняла на Рина заплаканный взгляд, сказала: — Ринсвальд, я такая неуклюжая. Руки дрожат. Все роняю. Он присел рядом с ней, обнял и поцеловал в щеку: — Давай пожарим яичницу? Ты ее так вкусно готовишь! А я пока все тут приберу. Давай? После ужина Рин закрылся в своей комнате. В его голове забродили тревожные мысли. Была ли вспышка агрессии матери случайностью или побочным эффектом новых лекарств? Стоит ли записать ее на прием к психиатру или подождать? Если подождать, то не станет ли ей хуже? Если станет, нужно ли позвать Тобиаса на помощь? А если позвать, не будет ли это значить, что к неудачнику, потенциальному убийце, заике и неблагодарному подонку добавится еще сын психопатки? Какой нормальный человек согласиться помогать? Спускать на маргиналов время и деньги? Он и так оплатил все услуги от вывоза мусора до интернета до конца года! А если Тобиас согласиться, то что это будет значить? Заглаживание какого-то чувства вины перед Сэмом? Или что-то большее? Каждая такая мысль была подобно тоннелю. Добежав по нему до конца, Рин оказывался в тупике, у него начиналась головная боль и перед глазами мелькали красные точки. Он не заметил, как наступила ночь, до утра он не находил себе места, утром никак не мог подавить зевоту. Зевая, спустился в гараж, чтобы возобновить занятия на тренажерах. Сделал три подхода со штангой, выполнив вертикальную тягу в наклоне. Отдышался. Тело, привыкшее к каждодневным нагрузкам, потребовало больше. Рин перешел к гантелям. Два подхода по десять жимов дались ему тяжело, но еще тяжелее было пришедшее во время упражнений понимание, что Ано неотъемлемо от насилия над чужой жизнью и чтобы снова не попытаться кого-то убить, он должен держаться от Дыхания подальше. Сначала зеркала, теперь Ано. Он снова с отвращением думал о том, что недавно любил. Неужели так будет продолжаться всю жизнь? Неужели это цена, чтобы оставаться хорошим человеком? Первое движение третьего подхода Рин сопроводил зароком: «Я ни за что больше не войду в дуэльный круг». Во время второго движения, удерживая гантели над грудью, дал второй зарок: «Я ни за что больше не заставлю Ано превращать фрустрацию в метастазы ненависти». Третье движение. Мышцы напряглись, Рин почувствовал легкую дрожь, ладони вспотели, он чуть не уронил снаряды, подстегнул себя обещанием: «Я не стану копаться в смерти Сэма, как в помойной яме. Пусть он покоится с миром». Медленно опустил руки в стороны. Новый рывок: «Делает ли это меня плохого брата?» Руки опустились в стороны: «Делает». Выдох-вдох. Снова жим, снова десять килограммов взмыли в воздух: «И как мне со всем этим жить дальше?» Следующие четыре подхода к штанге не дали ответа на этот вопрос. После душа Рин заставил себя посмотреть в зеркало. Отражение посмотрело в ответ, осуждая. Рин почти услышал, как оно сказало строгим голосом из его недавнего кошмара: Как ты мог отказаться от всего, чему я тебя научил? Рин со всей силы стукнул рукой по стеклу: «Ну так выйди и накажи меня!» Как только вышел из ванной, почувствовал ожившую на уровне грудины синхронизацию. Тобиас подходил к дому на де Голля. Рин весь сжался нахохленным галчонком: «Не хочу! Не хочу слышать, как он будет со мной прощаться, или злиться на меня, или уговаривать передумать! Или предлагать помощь!» После всех зароков, что Рин только что себе надавал, в продолжении совместного Дыхания он больше не видел смысла. В просьбах о помощи — тоже. В дружбе? Какая дружба может быть между ними? А что касается платка с фламбоянами… — Рин почти увидел, как Тобиас передает ему единственную вещь, которая их пока еще связывала, — …пусть он останется с ним. Подошел к двери, собрался с силами, чтобы ее открыть и сказать все это Тобиасу в лицо, но синхронизация умерла так же внезапно, как и ожила. Так прошла еще пара-тройка дней — попытки Тобиаса восстановить коннект стали такими же редкими, как сентябрьские туманы. Через неделю Рин вдруг понял, что Тобиас больше не звонит и не ищет встречи. Почувствовав себя бесконечно одиноким, нервными короткими шагами отправился в комнату Сэма, бесшумно проскользнул за плотно закрытую дверь, стал рыться в вещах, откладывая в сторону те, что еще пахли братом. Рин надел на себя один из свитеров, уложил волосы, как это делал брат, затянул на себе его большеватые джинсы, словно желая исчезнуть из этого мира или подыграть матери — стать тем, кого она так любит. Тем, кого так любил Тобиас. Спрятавшись под одеждой с чужого плеча, Рин перестал считать дни и решил похоронить себя в доме, в подвале, в прошлом. Вздрогнул, когда среди тягучей пустоты очередного воскресенья резко и настойчиво зазвонил телефон. И это был не Тобиас. Рин ответил: — Алло? — Добрый день. Ринсвальд? Это Лу Савар. Ваш классный руководитель и преподаватель пластических искусств Лицея Святого Марка, в который вы первого августа подали заявку на поступление и имели честь быть принятым и в котором не появлялись с начала учебного года. Рин чуть не стукнул себя по лбу: Тобиас как-то между занятиями сказал, что запросил его свидетельство о рождении и что нашел в документах Сэма налоговою декларацию. Попросил Рина написать бумажку, что он хочет учится в лицее и сказал, что если у Рина ничего не получится в Дыхании, у него все равно останется социальная жизнь и профессиональное будущее, если он получит диплом об окончании средней школы. На возражение Рина: «Сэм говорил, что если ты дышащий, то учиться чему-то другому необязательно». Ответил: — Ты еще не дышащий. Ты пока что нормальный пятнадцатилетний подросток. А у подростка должен быть план «Б». Позволишь мне устроить тебя в лицей к моей хорошей знакомой мадмуазель Савар? Почему этот разговор совершенно вылетел у Рина из головы? Может быть потому, что Рин тогда решил, что Тобиас забыл и никуда его документы не подал. Почему Тобиас никогда боле к этому разговору не возвращался? Может быть, ждал подтверждения из лицея и не хотел раньше времени грузить Рина школой? А потом… они больше не виделись. Так, может быть, Тобиас приходил совсем не затем, чтобы попрощаться, а чтобы передать ему письмо о зачислении? Как же все глупо получилось! Мадмуазель Савар, сделав паузу, ожидала ответной реплики, а Рин не мог придумать никакого внятного оправдания. Разговор замер, двое остановились на какое-то время на краю неловкого молчания. Мадмуазель Савар первой его нарушила: — Если у вас нет правдоподобной истории о том, почему вы пропускаете занятия, то самое время что-то придумать. Несмотря на суровый тон, Рин сообразил, что его классный руководитель улыбается. Вздохнул с облегчением в ответ: — Простите. Я совершенно забыл, вот и вся история. — Жду вас завтра. Регламент требует, чтобы прогульщики приносили объяснительные записки от родителей, но вы можете приходить просто так. Вы помните, где находится лицей? Не заблудитесь? — Не заблужусь, спасибо. (Подумал, что с интернетом в телефоне это совершенно невозможно) А почему вы так ко мне снисходительны? — Потому что Тобиас о вас очень беспокоится. Он говорил, что мать у вас может быть на лечении, а отец погиб. Так что… Тобиас беспокоится. Очень. Рин почувствовал неожиданный прилив хорошего настроения, а затем вспышка любопытства заставила его спросить: — А вы ему?.. — Близкая подруга. При этих словах голос мадмуазель Савар едва уловимо поменял тембр — Рин почувствовал внезапный укол ревности. Сказал упавшим голосом: — Ясно. — Идея заняться учебой внезапно показалась очень правильной. Лицей сможет отвлечь от фантазий о самоубийстве, которые за это время успели не раз посетить Рина и за которые ему теперь стало стыдно. Он с удвоенной энергией принялся учиться и выполнять всю работу по дому: посещал факультативы, писал необязательные сочинения по философии, подметал и мыл полы, стирал, ходил на рынок за продуктами — словно таким способом хотел вытравить из себя воспоминания о своем поведении на фестивале и о Тобиасе. И это сработало. К середине октября от болезненного желания извиниться не осталось почти ничего, угрызения совести перестали мучить, дыхание на Ано превратилось в ветер, который Рину не посчастливилось поймать. Однако именно последнее вызывало у его матери сильное неодобрение.

***

Рин понимал, что в отличие от своего брата не оправдывал честолюбивых надежд матери, и вполне обоснованно считал, что именно это повергает Мэри в уныние или вызывает внезапные вспышки ярости. Старался утешить ее как мог и все чаще отвлекал ее от огорчений телешоу: война, политика, религия, насилие и эротика одним призрачным поездом приезжали к ней в комнату, смешивались с каждодневной порцией сильных лекарств и словно пробка закрывали в ней то, что отравляло существование Рина. Когда мать выходила к ужину, после порции своего визуального и медикаментозного коктейля, на ней сверкало множество драгоценностей — тех, что остались от Лидии; волосы были похожи на распутавшийся клубок черных ниток, а два ее рта — настоящий и напомаженный — не совпадали друг с другом. Мэри и Рин садились за стол друг напротив друга, и обоим было трудно придумать, о чем разговаривать. Молчание устраивалось между ними, как третье лицо, тяготило и заставляло Рина сбегать из дома на дополнительные занятия в лицей. В пятницу, на министерской оценочной контрольной, он чувствовал себя за партой вольготно, почти уютно. Сидел и обрисовывал на бланке правую руку. Бланков дали с запасом, до звонка оставалось еще пятнадцать минут, а делать было уже нечего: текст проанализирован, гипотезы высказаны и тезисы доказаны. Закончив с рукой, Рин прислушался. За его спиной шуршала рукавом по парте Клэр, иногда причмокивала, мусоля во рту кончик «Пилота», иногда постукивала носком туфли по его стулу. Просто так. Когда Клэр задумывалась, она часто переставала контролировать руки или ноги — такая у нее была особенность. Рин все чаще ловил ее заинтересованные, даже — если позволить себе немного воображения — теплые взгляды. Клэр была красивая, с бархатными глазами и улыбкой, которая оставляла после себя легкое и приятное впечатление, какое оставляет ветерок, делая в песке неглубокую бороздку. А чуть ниже улыбки маячили груди. Они были такими чертовски сформировавшимися, что Рину каждый раз хотелось сказать: «Ух ты!» — но он заставлял себя смотреть только на улыбку. Раздался звонок, школьные занятия закончились. Рин смахнул ручки-ластики в сумку, сфотографировал на телефон бланк с контуром правой руки, сдал черновики и чистовики, не спеша направился на выход. — Домой или в библиотеку? — Клэр пристроилась рядом, плавным движением откинула каштановые волосы назад. Посмотрела. Рину было приятно почувствовать на себе скольжение ее взгляда. — Домой, — ответил он. — Я люблю с планшета читать. А ты? Тоже домой? За тобой сегодня не приезжают? Может, тогда вместе до вокзала? — Давай, а там, пока TER не подойдет, можно коктейль выпить. Рин кивнул, и они пошли вдоль реки, смотрели на уток, Рин сорвал на ходу розовую недотрогу, повертев в руках, передал Клэр. Она улыбнулась своей быстрой улыбкой и заложила невесомый цветок за ухо. Рин плотно сжал губы и чуть поднял уголки вверх — так всегда делал Тобиас: не улыбка, но все равно знак одобрения. Потом по-настоящему улыбнулся. Жизнь налаживалась. Он все меньше думал о прошлом, все больше о будущем. Он был не одинок. Клэр уже не первый раз разрешала провожать себя до электрички, а Рин с каждым разом чувствовал себя с ней все увереннее. Острое чувство вины перед Сэмом, за то что он остался жив, перед матерью, за то что не похож на старшего брата, сглаживалось. В субботу после занятий он запланировал поездку к Клэр: готовить совместный доклад по Нарбонскому восстанию. Отец Клэр увлекался катаризмом, как и каждый второй житель Лангедока; он собирался отвезти их в музей, возможно они даже домчатся до одной из крепостей, чтобы взобраться по полуразрушенным ступеням на самый верх. Но это завтра. А сегодня, в пятницу, он почти бежал домой в наступающих сумерках, чтобы успеть сделать всю накопившуюся домашку на понедельник и все выходные не думать ни о чем, кроме Клэр и катаризма. Дома первым делом поднялся к матери. Поднос с кофе и бутербродами так и стоял под дверью нетронутым. Рин приложил ухо к замочной скважине — услышал всё ту же напряженную тишину. Это не предвещало ничего хорошего. Постояв еще немного, он развернулся и отправился в свою комнату, открыл подаренный Сэмом ноут, углубился в новости программирования. Не знал, сколько прошло времени, когда в ушах зазвенело, тонко, пронзительно и надсадно. Потом прошло. Ощущение было ни на что не похоже. Словно предупреждение об опасности. Рин прислушался к себе. Спустился выпить воды. Только поставил стакан, как голову сжало, словно в тисках, и на какое-то мгновение она превратилась в пульсирующий болью узел. Рин надавил на виски и зажмурился до черных дыр перед глазами. Почувствовал, что вот-вот должно произойти что-то нехорошее. Словно кто-то закинул ему в мозг это знание. Пока решал, в какой момент надо начинать паниковать, боль исчезла так же внезапно, как появилась. Он вдохнул-выдохнул несколько раз подряд. Надо было успокоиться. Вернулся к себе, вернулся на страничку Code4Startup, но смотреть на нее осмысленно больше не получалось. Тут кто-то позвонил во входную дверь, а в комнате вдруг стало тесно и душно. Рин замер, не зная, что предпринять, услышал, как мать зацокала по лестнице вниз, в прихожей зазвучал ее недовольный голос. «Тобиас?» — мелькнула в голове глупая мысль. Рин вдруг испытал непреодолимое желание его увидеть, поддался требованию тела; путаясь в собственных ногах, скатился вниз по лестнице и остановился. Мэри фурией стояла у последней ступеньки. — Кто это был? — спросил Рин. Увидел на полу некрасиво разорванный конверт, в руках у матери — лист плотной бумаги с синими разводами. Она внимательно читала какой-то текст. Потом подняла на Рина взгляд. Глаза у нее были темными, гневными. — Ринсвальд! — она почти кричала. — Я так и знала, что ты что-то замышляешь за моей спиной! Как ты мог так поступить со мной?! Рин вспомнил свою детскую привычку вжимать голову в плечи каждый раз, когда мать собиралась поднять на него руку: — Ты о чем? — не мог смотреть ей в глаза, смотрел на шею, в ту точку сбоку, где дергался пульс. — О завещании! Все записано на тебя! Что ты такое наговорил про меня Сэму, что он все отписал тебе?! Предатель! Неблагодарный! Немедленно сядь и напиши, что отказываешься. Немедленно! — Нет. — Рин сжал кулаки с такой силой, что обкусанные ногти впились в кожу. Головная боль вернулась, приманенная ссорой; Рин нашел в себе силы продолжить: — Если Сэм так сделал… — во рту стало очень сухо. Рин пососал язык, чтобы выделилось немного слюны, и закончил мысль: — Значит — так нужно. Сэм никогда ничего не делал, не продумав, — зажмурился, чтобы перетерпеть новый приступ головной боли, и пропустил момент, когда Мэри ударила. Потом еще раз, и еще. Толкнула его в грудь, Рин не удержался на ногах, стукнулся спиной обо что-то очень твердое и острое. Белая молния пронзила позвоночник; последнее, что он услышал, прежде чем отключиться, было: — Не смей больше называть меня матерью!