О тонкостях парного дыхания на Ано

Времена меняются.

И победителями становятся те, кто меняется вместе с ними.

Джо Аберкромби

Где-то посередине между закрытыми залами Ватикана и Сочельником, Рину исполнилось шестнадцать. В этот день Тобиас пришел из Ватикана рано и предложил Рину отправиться смотреть на самолеты. Ничего более необычного в своей жизни Рин еще не делал и поэтому радостно согласился. Когда они вышли с Паганики, наступили как раз те полчаса, когда туристки всех возрастов покидали магазины, как саранча покидает опустошенные поля. Все вокруг суетилось и повизгивало, от карабинеров до тормозов. Тобиас и Рин прошли сквозь эту суету к станции метро. Через полчаса доехали до Чампино, оказались словно в другом мире, в котором стволы деревьев и силуэты домов преграждали путь солнечным лучам, в котором их ждал запах и низкий звук пригородной электрички, вжикнувшей где-то на высоте. По фиолетовой мороси прошли мимо на первый взгляд запущенного сада, в котором скрылся от посторонних глаз одноэтажный дом, окутанный плющом, словно шалью, за домом начинались задворки аэропорта. Вроде бы жилой, но слегка одинокий, словно хозяева некоторое время назад забыли о нем и перестали заботиться. Сетка-рабица послушно прогнулась, пропустила их на взлетное поле, которое в редкий час затишья предстало похожим на жилище эльфов. От запаха влажной почвы, сочных стеблей безжалостно скошенной травы и керосина в легких наступила небольшая эйфория. Тобиас расстелил на земле, в десятке метров от взлетной полосы, куртку, и они улеглись на нее, устремив глаза в уже потемневшее небо. Под лопатками Рин ощутил жесткую глину, отдающую ему дневное тепло. В ту же секунду над самой его головой проплыл серый в отсветах дня кит с двумя огромными крыльями, заурчал турбинами, поднял пыльные маленькие цунами из земли и листвы. Рин зажмурился, закашлялся, но подумал: «Круто». Плюс двадцать. В небе киты. Тобиас тронул его за руку: — А вот еще один. Рин проводил взглядом уходящий в небо грузовой аэробус, подсвеченный бортовыми огнями. Рев его моторов опутал угасший день яркой звуковой лентой и почти сразу растворился среди загорающихся звезд, словно утренний быстрый сон в памяти. Напомнил Рину о его собственном сне во время перелета в Милан. Сне пугающим и одновременно притягивающим, как притягивает любое соприкосновение с потусторонним. Сне, который словно продолжал цепочку всех его других снов и кошмаров. Он ведь так и не рассказал о них никому, хотя собирался. Решил выложить свои страхи перед Тобиасом так, чтобы он сумел их увидеть и подсказать, как Рин сможет с ними бороться. Сейчас. Потому что кто знает, представится ли более удачный момент? Начал издалека: — Ты знаешь, что когда мне было тринадцать, меня погрузили в кому. Потому что мое сердце не выдержало того, что я увидел во сне. Сэм сказал, что это даже был не сон, а спонтанная синхронизация с отцом. В тот момент, когда он, когда его … — язык не поворачивался сказать «убили». — Я понял, Рин, — пришел на выручку Тобиас, и на его гладком лбу морщинами отразилось сопереживание. — Я был там. В лаборатории. — Да? А Сэм мне не говорил. Хотя, он про тебя вообще не говорил, — Рин пропустил через себя воспоминания о Сэме, шмыгнул носом, вернулся к своим снам: — Когда меня вывели из комы, я еще некоторое время видел кошмары. Иногда даже наяву, в зеркалах. Потом, конечно, это прошло. Таблетки, терапия и все такое. Но когда мать оставила меня в зале тренировки симпатического резонанса, я словно опять синхронизировался. Только непонятно с чем. И что хуже всего, я в подробностях вспомнил кошмары трехлетней давности. Тобиас повернулся, лег на бок, потрогал сережку-гвоздик, взглянул, как Рину показалось, больше заинтригованно, чем встревоженно: — Можешь рассказать, что видел? Рин был ему благодарен за спокойный интерес и отсутствие насмешливых комментариев. Потеребил заусенец, покусал губу: — Щупальца какой-то чертовщины вылезающие прямо из зеркала. Длинные, раскидистые такие. А еще выросты костей, прорвавшие кожу, черные нити из глазниц. А глазницы парят в пустоте. Потом привиделся моток скрученных веревок. Пригляделся — а это человеческие внутренности. — Почему именно человеческие? — спросил Тобиас на этот раз напряженным голосом. — Не знаю. А почему нет? — Рин перевел дыхание: — А в самолете я видел реку, двух монахов, которые обратились в прах и мертвый фламбоян. Ну, я почему-то думаю, что это фламбоян. Понимаешь? — Понимаю. — Тобиас вспомнил свои собственные недавние кошмары, — Сон — это такое пространство, в котором просто что-то знаешь и все. Что-то еще? — Еще были голоса. Черные, холодные. Им невозможно было противостоять. Раньше. Но в подвале они тут же замолчали, когда я выдохнул твой глиф «Зеркала миражей». Если бы не глиф, мое сердце опять бы остановилось. Наверное. — Ты помнишь, о чем говорили эти голоса? — Смутно. Они как-будто что-то искали. То ли человека, то ли что-то еще. Помню, что они называли меня Абхиджит и в этом сне я был неприлично старым. — Повтори. Как тебя называли? — Тобиас резко втянула в себя воздух — Рин уже знал, что у него это было такой же сильной реакцией, как крик у кого-нибудь другого. — Абхиджит. Такое странное имя. — Рин сделал паузу, собрался с силами, закончил: — Может быть это наследственное? Мне кажется, что в последнее время я схожу с ума, как мать. Не хочу, чтобы меня снова заперли в больнице. Не хочу, чтобы ты от меня отказался. Но и молчать больше не могу. — Сомневаюсь, что ты сходишь с ума, — задумчиво сказал Тобиас. Потрогал сережку, притянул Рина к себе, обнял, поцеловал в макушку: — Я встречал имя Абхиджит. В тибетской сутре Ривайена, — Тобиас не сомневался в своих воспоминаниях, как человек не сомневается в восходе солнца. — Что? — выпалил Рин потрясенно куда-то ему в шею. — Абхиджит. Один раз услышишь такое имя — не забудешь, верно? Правда, я его не слышал, а видел, написанным на классическом Ано, — Тобиас плотно сжал зубы (Рину показалось, что он выругался про себя, грубо и грязно), подышал, разжал зубы, уточнил: — Ты не сумасшедший, Рин. Если Сэм говорил, что ты синхронизировался с отцом, в момент его гибели, может быть, ты видишь сквозь время. В сутре есть несколько строчек о таких способностях. Но о них там говорят, как об утраченных. Тебе нужна консультация. Ривайен мог бы многое объяснить. Надо ехать к нему. Согласен? Рин легкомысленно кивнул, а Тобиас сел и ссутулился. Сам не ожидал, что его губы могут однажды сказать такое. Прислушался к себе. «Ривайен мог бы многое объяснить. Надо ехать к нему». «Надо ехать?» Повторил вопрос про себя еще раз и подождал, когда тело ответит ненавистью, — не ответило. Даже тяжести в груди не появилось. Отторжение и обида? Всего лишь старые призраки, которые обожгли холодом на прощанье и истончились. Им больше не было места рядом: то ли Тобиас простил опекуна, то ли Рин и то, что с ним происходило, были важнее. Тобиас взглянул на макушку Рина, потом в небо, почувствовал себя легким и всесильным внутри. Свободным. Почему нет?

***

В сочельник Иннокентии, немного разочарованные тем, что Лу так и не приехала, скучно смотрели телик и пили Spumante, а потом рано, пока не начался салют, потащили Рина и Тобиаса в обещанный боулинг. «Надо пользоваться моментом, пока все правоверные католики оставили это замечательное место и слушают папу! Иначе сюда вообще не попасть.» Бека нашел один относительно недалеко от их съемных комнат, в районе Корсо Франция. Огромный и дорогой. Но зато там были только новые дорожки и сервис работал до последнего клиента даже в Рождество. Юрася жался и скаредничал, но Бека показал рекламу: «За каждые триста очков приз — бесплатная пинта. Вы можете выбрать в нашем баре любой из двенадцати сортов нашего лучшего разливного пива». Юрася перечитал, выразил законное недоверие: — Не наебут? — Ну вот почему сразу наебут? — по-доброму улыбнулся Бека, и это был его окончательный довод в пользу новых ламинированных дорожек, на которые Рин воззрился с замиранием сердца. Когда-то, теперь кажется, что в другой жизни, Сэм учил его играть. Показывал, объяснял точными и тяжелыми словами как разбегаться, как бросать. Оказалось, слова эти оставили глубокие дорожки и теперь вернулись вместе со стуком кеглей, выкриками игроков, запахом пластика и резины. Словно призраки, которые всегда были рядом и ждали своего часа, чтобы проявиться. У ресепшена все шло хорошо до тех пор, пока Юрася не взял в руки шар. — Что? Пластиковый? Да за такую цену, я думал, здесь реактивные будут. — Юрычка, я удивляюсь, что ты думаешь иногда, — Тоби стоял рядом и тоже осматривал шары. — И потом, искусство кидать шары не зависит от материала. Пять тысяч лет назад египтяне каменные кидали и были довольны. — Я не примитивный египтянин. — Насчет первого я бы не был настолько уверен. — Ну хоть обувь не вонючая, — прервал перепалку Бека, попинал пол профессиональной обувкой, попрыгал, разбежался, чтобы затормозить пяткой. — А ты что, в тапки нос совал? Извращенец, — наморщил нос Юрася. — Сам ты извращенец. Розовым болом, что ли, собрался запускать? — А что я могу? Тут шестнадцатые с широким распилом — все розовые! А другими я не запускаю.

***

Они начали не спеша. Покатали шары для разминки. Сыграли два пробных фрейма, во время которых ни у кого не получилось выбить больше двухсот за партию. Рин чувствовал, что пять кило его бола — это слишком маленький вес, чтобы разбить пирамиду. Начался первый фрейм на интерес. Зона разбега была Тоби маловата, не хватало места, чтобы отступить влево на несколько половиц, а Рин не дотягивал до страйков, не набирал нужную скорость, и они медленно уступали игру Иннокентиям. В усердии Рин почти потянул запястье и стал недокручивать, оставляя Тоби сплиты. Тот, прежде чем бросить, нежно пробегал подушечками пальцев по поверхности шара, точно договаривался с бездушным пластиком, а Рину отчего-то каждый раз становилось неловко, словно пальцы Тоби пробегали по нему, а не по болу. Он краснел, но эти пальцы снова и снова притягивали его взгляд. Тоби запустил бол левой рукой, тот помчался, как боб по ледяной дорожке, выбил все одним махом. Однако этого не хватило, чтобы наверстать упущенное. Дальше часы полетели незаметно, как и счет в партиях. Только к четвертой игре они с Тоби наконец сделали хэмбоун, догнали Иннокентиев и получили свою первую бесплатную пинту. " За Рождество!» — заорал Юрася, и Рин выпил ее как газировку, его никто не остановил. Он ждал незамедлительного эффекта, но ничего не произошло. Он просто распробовал пиво и игру, и его затянуло в азарт и веселье с головой, он взлетал с очередным страйком и падал с очередным проигрышем, вверх-вниз, как на американских горках. В начале пятой партии, после очередной пинты, на этот раз «За елки!», ему показалось, что у Юраси не к добру загораются стигмы на пальцах при броске, а Бека дрессирует шары на Ано, а потом мечет их, как норвежский бог молот, выбивая очередные триста очков и очередную пинту. Пока шары возвращались из ямы, а автомат расставлял кегли, Бека успел дойти до бара и вернуться с девочкой в фирменной футболке и кепке, которая шлепала за ним по пятам с тремя пинтами густого темного эля на подносе и огромной пиалой бесплатных крекеров и фисташек. Бека сделал паузу на фейерверковые последние залпы: отпивал для вдохновения то из одной пинты, то из другой, облизывал белые пенные усы и бросал в рот очередной крекер. Деловито, без всяких тостов. Только выпив все три, вступил в игру, разнес кегли прямым и четким, как атомная бомба, ударом. Пинсеттер безотказно и миролюбиво заурчал и вернул все в начальную позицию. Рин понял, что ни его, ни Тобиаса мышечной массы не хватит, чтобы переломить ход поединка, удивился, как это они еще идут ноздря в ноздрю. Рин пососал губу, готовясь запустить свой шар. У него уже ломило плечи и заканчивались силы. Может, хватит? Но Тобиас наклонился так, что горячие и сухие губы дотронулись до мочки: «Два страшных врага боулера — это глаза и уши. Будешь бросать — закрой и те, и другие. Постарайся чувствовать». От слов Тобиаса у Рина перевернулось сердце, и он тупо посмотрел на дорожку перед тем, как погнать по ней шар. Словил странное ощущение единства с болом, но выбросил только пять. Второй накат был не лучше — шестая и десятая кегли остались стоять. Тоби пожевал кончики волос, сосредоточился, пробормотал себе под нос: — Если не хочешь выиграть, тогда лучше не начинать. — Продолжил уже громче: — Головастики, вы же понимаете, что светлый момент моего великодушия уже прошел? От этого замечания Юрася забился в приступе смеха, так, словно услышал лучший комплимент в своей жизни, а рука Тобиаса и выбранный им для броска бол двинулись как единое целое, шар полетел по дорожке сложно сказать с какой скоростью — может сотка, может больше; правая рука Тобиаса проводила его вдоль линии броска, левая согнулась за спиной в локте, напоминая нерасправленное крыло. Он выбил терки, не дал Иннокентиям вырваться вперед в три ночи. Ни у Рина, ни у персонала больше не было сил. Иннокентии предложили последнюю партию. Решающую. И тут у Рина случилось озарение. То ли от выпитого за семь часов пива, то ли от эмоционального перенапряжения и острого желания выиграть. Он, как Бека, зашептал шару нежные слова с сомнительными интонациями, прицепил их к нему и в нужный момент, когда шар и кегли почти соприкоснулись, дернул, чтобы поменять направление удара. Бол со страшной силой клюнул первую кеглю и смел все остальные. — Научился, значит, — ехидно сказал Юрася. — Нехорошо! — Почему же нехорошо? Вы сами так делаете. Я не слепой. И вот настали последние четыре броска. Тобиас прицелился между первой и третьей кеглей, выпустил шар с небольшим хуком. Дрожа от напряжения, отвернувшись и зажмурившись для верности, Рин услышал, как снаряд разгоняется на масляной части дорожки, как вращается размеренно и быстро на ламинированной поверхности, как врезается в тыл первой кегли, задевает третью, сдвигает шестую. Подсчитал, сколько их упало в яму. Повернулся, чтобы проверить. Не может быть! Шестая только сдвинута, десятая и седьмая торчали, как уши дикой необъезженной лошади и остались на местах. Это был худший сплит, который только можно вообразить. Рин вытер вспотевшие ладони о штаны, попытался прочитать дорожку. Не получилось. — Надо войти в карман на семнадцатой доске, — подсказал Тобиас. Рин взял бол, запустил пальцы в отверстия, соединил в себе слова Тобиаса, ощущения этого вечера, кегли, напряжение внизу живота и желание победить. Ано зазвучало у него в голове словно эхо, и Рин просто позволил телу среагировать. Рука сама послала шар по аллее и замерла, провожая. «Пожалуйста. Пожалуйста! Вокруг шестой!» Кегля слегка закрутилась вокруг своей оси, упала тогда, когда Рин уже отчаялся. Не давая себе одуматься, просунул пальцы в распил нового поданного шара и вторым ударом выбил страйк, забыв посмотреть на кегли. Победа! Показалось, что в это мгновение его жизнь достигла наивысшей точки. В голове стало пусто, легко и зазвенели колокольчики. Рин почувствовал, что устал до смерти и что перенервничал до смерти тоже. Ни то, ни другое не помешало ему запрыгать от радости. Тобиас прыгал рядом. Их разница в возрасте в этот момент совершенно исчезла, зато разница в росте стала особенно заметна. Рин почувствовал Тоби так, как чувствовал несколько минут назад бол: его силу, его надежность, его скрытую красоту, которая возникала только в движении. Ощутил притяжение, которое испытывает маленький ртутный шарик, отколовшийся от большого. В вихре этого пугающе сильного ощущения, которое, если бы он задумался над словами, можно было бы назвать возбуждением, Рин влепился в тело Тобиаса, уцепился за него ногами и руками, тыкнулся губами куда достал, потом начал целоваться взахлеб: щекотно, тепло, мокро — ни дать ни взять слепой котенок. Сердце Тоби поменяло ритм, а руки крепко прижали Рина, не давая соскользнуть вниз. Пробежались по спине, остановились на ремне, а Рину вдруг страшно захотелось, чтобы Тобиас просунул пальцы не только под ремень, но и под резинку, дотронулся до кожи. Дальше может случиться все что угодно: он может разбогатеть, прославиться, всю жизнь работать в какой-нибудь конторе, жениться на Клэр — но ничего важнее этих минут с ним уже никогда не случится… Все испортил Юрася: — Хватит лизаться на публике. Светает уже. Домой пора. Рин собрался протестовать, но его ноги оказались уже на полу и сами собой направлялись на выход. А поцелуй еще горел на губах, и колени по-хорошему дрожали. Бека, как самый рассудительный, оторвал телефон от уха, чтобы сказать: — Такси будет через семь минут. На воздухе выпитое пиво наконец дало о себе знать. Голова кружилась, мозг, набравшись хмельных паров, хотел проломить череп. Рин сел на тротуар и отстраненно подумал, что его вырвет прямо сейчас. Словно услышав, Тобиас его подхватил, довел до парапета, наклонил над рекой, терпеливо подождал, пока Рина вывернет, протянул бумажную салфетку и бутылочку минералки. Откуда все это взялось, Рин даже не поинтересовался. Наверняка Иннокентии научили своим фокусам. На пути к такси Рин качался из стороны в сторону, как сломанный волчок. На заднем сиденье почти улегся на Тобиаса, к которому его тянула непонятная неодолимая сила, и до его сознания доносился только ор Юраси, который никак не мог попасть в ноты, а потом в ритм «Скорпионс»: «Take me to the magic of the moment оn a glory night».

***

— Я не желаю это видеть! Сэм сделал все от него зависящее, чтобы Ринсвальд оказался в Риме на свой шестнадцатый день рождения. Предвкушал встречу, предвкушал, что скажет в свое оправдание. Когда несколько дней назад наконец увидел брата на Пии в компании двух мальчишек, с опозданием осознал, что перед ним был уже не тот неуверенный в себе бесхитростный мальчик, по которому он изголодался и которого оставил на попечение матери и, благодаря удачной сделке со «Скромными», на попечение Тобиаса. Картинка в голове так расходилась с картинкой в реальности, что Сэм, вместо того чтобы подойти, затерялся в толпе, дал себе время вглядеться в нового Ринсвальда с расстояния, впитать в себя изменения, которые с ним произошли за эти два года: худощавость фигуры перестала быть угловатой, появилась плавность в движениях и глубокий заразительный смех, обозначился дерзкий, как у отца, подбородок. Даже длинные волосы, ощущение от которых Сэм еще хранил в подушечках пальцев, были по-модному подстрижены. Неуверенность Рина-подростка переросла в мягкую взрослость, выставленную соблазнительной приманкой на всеобщее обозрение. Только бесхитростность и уязвимость остались прежними. Оставаясь незаметным, Сэм продолжил наблюдение, все еще надеясь, что взрослость спадет с Ринсвальда точно маска и за ней появится прежний маленький несчастливый братишка, для которого Сэм был безоговорочным авторитетом, в котором он так нуждался, которого Сэм так любил, в котором видел их общее будущее и ради приближения этого будущего превратился в призрака. Но теперь он с ужасающей ясностью понял, что все жертвы, на которые он пошел, отказавшись от своего имени, от своей жизни, все это было напрасно. Тоби предал. Тоби отнял у него Ринсвальда, теперь не ему, а Тобиасу братишка дарит щекочущие нутро улыбки, не ему, а Тобиасу достается чистейшая радость общения. С этой правдой трудно было справиться. Она, словно жесткое, инородное тело, встала поперек горла. Но больше всего разочаровывало и дело больно то, что из Ринсвальда так и не получилось сильного Дышащего. И в этом был опять же виноват Тоби, который учил этих идиотов из Нагорной. Передавал им свои секреты парного Дыхания на Ано, им, а не Ринсвальду. Эта была еще одна правда и именно она оставляла огромную дыру в сердце. Однако совсем худо Сэму стало тогда, когда он со своего неприметного места у пожарного выхода из боулинга увидел вульгарный поцелуй Ринсвальда с Тобиасом. Словно от пощечины, Сэму стало трудно дышать. «Если их оставить вместе хотя бы еще на несколько дней, Тобиас не отдаст мне Рина. Он сможет. У него хватит на это силы воли». «А ведь мать предупреждала», — подумал Сэм, почувствовал себя обманутым и беспомощным, каким давно уже перестал быть; покрутил резинку на запястье, стараясь успокоить участившийся пульс — был недоволен собой. Следовало послушаться Мэри, предвидеть с самого начала возможность, что Тоби, как Ривайен, позарится на чужое, вмешается и испортит тщательно спланированное будущее семьи. Станет этому будущему угрозой. Станет угрозой для выкованного из железа авторитета Сэма, превратит это авторитет в паутину на декабрьском ветру. От этой мысли красивое лицо Сэма затвердело, и он повторил тоном, не допускающим возражений: — Я больше не хочу видеть, как он касается моего брата. Никколо сидел чуть поодаль, между тенью и светом, следил за дыханием своего любовника, почувствовал, что гнев направил мысли Сэма по опасному пути, попытался это исправить: — Ты имеешь полное право злиться, даже потерять самообладание, но я надеюсь, что ты не намерен… — Своих намерений, — оборвал его Сэм, резко натянув и отпустив резинку на запястье, — пока не знаю я сам. Но думаю, что тебе надо сказать Кейто и Кейто, чтобы они были готовы. — Не надо, — проговорил Никколо. С тех пор как они провернули исчезновение в Итальянских Альпах, характер Сэма сильно изменился, словно лавина вырвала из него не только синхронизацию с Тобиасом, но и лучшую его часть. За год конспирации в Сэме накопилась гневливая беспощадность, вросла в него, и с каждым днем ее становилось все больше — она заменяла собой все другие чувства. Никколо это не нравилось, и он повторил более настойчиво: — Сэм, не надо. Сэм сделал над собой усилие и улыбнулся. Никколо не поверил этой улыбке, но все равно двинул стул ближе, придвинулся сам, обнял Сэма, почувствовал, как тот вздрогнул под его прикосновением, почувствовал напряженные мышцы его плеч под пальцами. — Надо. — Все еще пронзительно улыбаясь, Сэм посмотрел на Никколо ужасным бездонным взглядом своей матери, сказал: — Он портит мне Ринсвальда. Он втаптывает мой авторитет в грязь. Я все организовал, оставил ему самое ценное, сделал все, чтобы он воспитал из брата мою пару. А он делает его мягким и бесполезным. Пора заканчивать весь этот цирк. Никколо замер и отчетливо услышал, как в груди Сэма вместо сердца стучит ярость и диктует новые правила для мира Ано.