О тонкостях парного дыхания на Ано

В этом и состоит жестокость мертвых. Они, возвращаясь, всегда застают нас врасплох. Андре Асиман

Когда они поднимались по лестнице в квартиру, Рина слегка пошатывало. Стены, двери, ступени лестниц, стулья, столы и прочие неподвижные — по идее — предметы, казалось, легонько двигались туда-сюда. Не дойдя до дивана, Рин рухнул на нижний ярус кровати, посмотрел на Тобиаса, удивленно моргая, словно долгое время темнота мешала ему видеть и вот сейчас, впервые, выбравшись на свет, он как следует все разглядел. Рин цапнул, кажется, и так никуда не собирающегося уходить Форсайта за руку, потянулся сам и протянул: — То-о-о-би… Тобиас завис над ним, щекоча лицо выбившимися из хвоста волосами — накопившаяся за день близость тянула вниз с невероятной силой, поднимала горячим приливом возбуждение. Но ему совсем не хотелось, чтобы телесная несдержанность тенью легла на Рина, коснулась его даже случайно. Иннокентии пришли на помощь, Бека где-то за спиной удачно громыхнул стулом, смачно выругался, громко чихнул, Юрася хлопнул какой-то из дверей, и ее квадратное эхо помогло взять возбуждение под контроль. Тобиас присел на край постели, поцеловал Рина в макушку: — Хватит таращится. Засыпай. Я буду рядом. Рин завозился, примостил голову сначала на подушку, потом сдвинул ее Тобиасу на колени. Замер, как бы ожидая чего-то особенного. Словно был уверен, что Тобиас знает, чего он хочет. Тобиас потрогал сережку, погрузил руку в черные непослушные пряди, укороченные ради лицея; с сильно бьющимся сердцем пропустил их через пальцы. Волосы были теплыми и мягкими, как шелк корешков старых книг, как ветер на берегу моря. Тобиас пропустил их через себя еще один раз. И еще. Почувствовал, как голова Рина на его коленях отяжелела, тело расслабилось. Когда Рин безмятежно засопел, Тобиас наклонился ниже, чтобы рассмотреть и отложить в уголке своей памяти прекрасную картину спящего мальчика: дрожащие фиалковые тени под длинными ресницами, чуть припухшую верхняя губа, выпятившуюся над нижней. Руки зачесались взять карандаш и сделать набросок, но Тобиас сдержался. Решил, что удовлетворит это желание завтра, в Ватикане, копируя для Рина картину Жана-Батиста Грёза. Это и будет настоящим подарком на их первый день рождения отмеченный вместе.

***

Поймав себя на том, что клюет носом, Тобиас аккуратно переложил голову Рина на встрепанную подушку. Тот во сне пробормотал: «Не уходи». Придвинулся ближе, словно стремился стать с Тобиасом единым целым. Тобиас помедлил, а потом разрешил себе растянуться на узкой кровати рядом. Проснулся оттого, что стигма полыхала впечатляющей болью. Тобиас резко сел, стараясь не поддаться панике и выбросить из головы неизвестно как попавшие туда мысли о том, что обучение Иннокентиев — расточительная глупость, что любовь к Рину — непростительная пошлость. Мысли эти скрежетали в голове острыми углами, разрывали душу и горло. Тобиас прошел до крохотной кухоньки выпить воды. В ванной сунул голову под холодный душ. Пульсация на горле никуда не делась, только усилилась, кроме того, к ней добавился знакомый сгусток чужой воли в солнечном сплетении. Все это было очень похоже на то, что стигма, дар искусственный, но куда более интимный, чем ясновидение, зрение и слух, ожила, почувствовав близкое присутствие своего создателя, и начала диктовать свое видение мира, которому Тобиас пока еще мог довольно легко сопротивляться. Догадка противоречила всякому здравому смыслу, но Тобиас проигнорировал противоречия. Ему уже не раз доводилось видеть своими глазами то, во что здравый смысл отказывался верить. Тобиас взял карандаш и бумагу из сумки, с которой ходил в Ватикан. Набросал несколько точек — каждая соответствовала какой-то нелепости, всплывшей в его памяти: первая обозначала не связанные, как ему казалось, с реальностью слова Мэри «Сэм не одобрит, Сэм будет недоволен, Сэм разрешил мне…», вторая — странную записку, переданную Рину в церкви, записку, которая спровоцировала их встречу, совместное Дыхание, участие в фестивале, потерю Рином контроля. Третьей точкой Тобиас обозначил ощущения тревожного присутствия, которые следовали за ним по пятам в Риме. Четвертой — Лагоса, распростертого на цементном полу паркинга. (Сэм подозревал, что именно Провизор Института Ано стоял за нападением на Рина, и за передачей нан-шуба «Магме» Его ненависть вполне могла вылиться в безнаказанное убийство). Пятая точкой в схеме соответствовала сутулой фигуре с пепельными волосами, уходящей прочь от тела Лагоса по тоннелю. (Очень в духе Сэма наказать тех, кто не оправдал его надежд). И, наконец, шестой точкой стала пульсирующая у него под кадыком стигма. Тобиас помедлил, задумавшись, добавить ли в схему встречу с Иннокентиями — совпадений не бывает, — но решил не связывать мальчишек с Сэмом. Одним росчерком соединил разрозненные точки между собой, увидел получившуюся картину целиком, сделал единственно возможный вывод: где-то рядом, в этом городе, находится Сэм. Мертвый или живой, он вернулся по их душу. Накинув куртку, захватив телефон, схему и сумку, Тобиас спустился под легкую декабрьскую морось. Дошагал до Форума, встал под разбитой временем аркой и сам разбился на две равные части. Одна его часть затрепетала от восторга и предвкушения воссоединения с Сэмом, другая почувствовала опустошение. Эта же часть содрогнулась от страха за будущее Рина. А потом на место страха пришла решимость: скорее ад замерзнет, чем он позволит втянуть Рина в планы Сэма, каким-бы грандиозными и привлекательными для Дышащего они не казались. Пока эта решимость не растворилась под легким Римским дождиком словно понюшка синтетического наркотика, Тобиас достал из кармана телефон. Выбрал из списка два номера. Сердце колотилось сильнее, чем после часовой пробежки, — какой из двух набрать первым?

***

Ривайен не доверял электронным словам, камерам наблюдения и телефонным аппаратам, но тут уж выбора особо не было. Он сидел и ждал, положив айфон перед собой на дубовую поверхность старого письменного стола. Испытывал неприятное жжение в подушечках пальцев и на шее. Тобиас должен был скоро позвонить. Ривайен очень на это надеялся, как человек на войне надеяться увидеть еще один восход солнца. С того самого момента, как он узнал обстоятельства смерти Лагоса и просмотрел видео, паучья буква стигмы— предвестница всех его несчастий — впилась в его запястье каленым железом, заставляя Ривайена снова и снова вспоминать лукавое лицо Тулку и его глумливый смешок : «Вы, мой друг, очень специальный человек, и мы решили, что у вас достаточно навыков, чтобы сохранить нужное в секрете, а опасное в ножнах. Хотя можете сделать и наоборот». Ривайен сделал все, чтобы остудить желание нового Провизор Института Дыхания на Ано отправить Тобиаса в подвалы и заняться изучением его искусственной стигмы (ему всегда легко было манипулировать людьми армейского характера), но воспаленная паучья буква, оставленная на Ривайене тулку, продолжал жечь кожу, словно к запястью приложили каленое железо, заставляя Ривайена склоняться к мысли, что смерть Лагоса, назначение нового Провизора, внутренние «трения» были лишь звеньями в цепочке событий, спланированных кем-то заранее. Но кем? Ривайен не знал ответ на этот вопрос. А значит, не мог действовать на опережение. Неведение его раздражало. Тишина в кабинете тоже. Тобиас не звонил. То ли потому что, вопреки расчетам Ривайена, в Риме не происходило ничего важного, то ли оттого что решил это важное встретить в одиночку. — Плохое решение, мой мальчик. Очень плохое, — прошептал Ривайен и с неодобрением посмотрел на телефон.

***

Лу проснулась от звонка телефона, потаращилась на имя, высветившееся на дисплее, приняла вызов, прошипела: — Какого черта? В семь утра! Я сплю, и может быть, сплю не одна! Тобиас ответил без паузы, словно и не слушал Лу, словно и не заметил упрек: — Надо поговорить. Фраза ни о чем, но тон, которым она была произнесена, сказал Лу, научившейся прислушиваться к нюансам, о многом. Она зевнула: — И тебя с Рождеством, Тоби. Давай поговорим. — У нас проблемы, — произнес Тобиас и тут же замолчал. Лу поправила: — У вас проблемы, и они вполне могут подождать до обеда. — Могут, но мне будет спокойнее, если мы их обсудим прямо сейчас. Потом поговорить может и не получиться. — Ты меня запугиваешь? — А что ты так удивляешься? Страх отличное средство, чтобы разбудить мозг. На это у Лу не было ответа, была только пауза. Тобиас тут же заполнил ее словами: — Хочу поговорить с тобой о безопасности Рина. — Рин, Рин и снова Рин, — вспылила Лу, — если бы я знала, что выхаживаю тебя ради этого мальчишки… — Лу устыдилась смой себя и начала сначала: — Не обращай внимания, это просто недосып и месячные. Кто может угрожать Рину? — Сэм. От этого имени Лу резко села на постели. Сначала решила, что ей послышалось. Потом зло рассмеялась, принимая все за неудачный розыгрыш, и только потом поняла, что Тоби не шутит; вскипела: — Тебе опять кошмар приснился?! Сэм умер. Умер и кремирован. Твое тело среагировало на его смерть. Такое нельзя подделать! Ты видел некрологи и заключение судмедэксперта. Ты видел отчаяние Рина. Даже такая скотина как Сэм не будет играть на нервах родного брата. Если бы Тобиас мог, он швырнул бы телефон о мертвые камни Форума. Как же сильно один разумный человек может портить жизнь другому разумному человеку и не понимать этого! Но сейчас не время для выяснения отношений. Противник сейчас не Лу. Тобиас несколько раз набрал воздух глубоко в легкие, потом сосчитал до пяти и взял себя в руки: — Подделать нельзя, так что я думаю, что Сэм действительно подверг себя обструкции. Возможно, что он видел сход лавины и решили воспользоваться моментом. Возможно, попросил Никколо, чтобы тот его удушил в горах, в снегу. Устроил клиническую смерть и оживил. Погрузил Сэма в искусственную кому. А мое тело среагировало на разрыв синхронизации. Лу даже не успела задать вопрос «зачем?» — Тобиас уже ответил на него: — Сэм всегда хотел власти. Всегда умел менять условия игры под себя. Умереть — это был хороший ход. Перформанс, который позволил наблюдать и действовать исподтишка. Никто не стал принимать в расчет мертвеца. Уход со сцены позволил ему расшатать иерархию Института, сменить руководство, незаметно создать свою школу, тут, в Риме. Я уверен, что уже видел как минимум двух его учеников. Лу слушала замерев. Впервые на ее памяти Тоби говорил так эмоционально. Демонстрировал чувства и свое отношение к сказанному. Просипела: — Опасный спектакль получился. Но какое это имеет отношение к Рину? — Сэм всегда любил Достоевского. «Тварь ли я дрожащая или право имею?» Всегда относил себя к тем, кто имеет право. Право распоряжаться чужими жизнями. И сейчас он хочет распорядиться жизнью Рина. Думаю, он как и я, знает кое-что про Рина. Знает, насколько мальчик уникален. Он может стать козырной картой в его игре. — Окей. И что я должна сделать? — Завтра мы уедем отсюда в Нагорную. Туда Сэм прийти не осмелится. Ривайен ему не по зубам. Но если… если что-то пойдет не так, обещай, что не оставишь Рина одного и проследишь, чтобы он закончил лицей. Рядом с ним должен быть хотя бы один нормальный человек. Лу не успела ни возразить, ни возмутиться. Услышала у самого уха короткие гудки, словно Тобиас исчерпал лимит слов, которые мог ей сказать. Лу осталась одна в зябком полусвете утра, чувствуя себя как ребенок под грузом сложностей. В желудке стало тяжело и неудобно. Черт побери, это был страх. Или подозрение, что не все пойдет хорошо, потому что почти никогда все хорошо не шло. Лу смотрела в потолок, стараясь разглядеть между трещин будущую дорогу своей жизни, но даже не была уверена, что такая есть. Подумала, почему Тоби так уверен в Ривайене? Почему бы ему просто не обратиться в полицию и не попросить защиты? Хотя эти размышления не имели большого значения. Просто иногда ее мозг выбирал фантазирование об идеальном мире, чтобы успокоиться.

***

Телефон ожил и заорал в тот момент, когда Ривайен, не спавший уже сутки, задремал на диване в кабинете. Вздрогнув, он медленно втянул в себя воздух, мотнул головой, чтобы окончательно проснуться, включил громкую связь: — Да. — Мы приезжаем завтра. В голосе Тобиаса Ривайен уловил потрясение, которое тот недавно испытал и которое его еще не отпустило. Спросил нарочито сухо: — Вот как? Почему так срочно? — По двум причинам. Самая главная — я не знаю никого другого, кто может помочь Рину. Он видит сны. Примерно такие же сны, какие я видел ребенком. Оказывается, это называется синхронизация с родственниками? Ты знал? Довольно распространенный среди семей Дышащих случай. Есть даже какая-то монография на этот счет. Как я целый год мог синхронизироваться с матерью после ее смерти, так Рин синхронизировался с Клодом в момент его гибели. Это его почти убило. А теперь он синхронизирован с чем-то иным. И я боюсь, что это его тоже убивает. Только медленно. — Как именно? — Не знаю. Но ответ может быть в твоей хваленой сутре. Абхиджит — это ведь оттуда? То, с чем Рин синхронизирован, называет его этим именем во сне. И в том же сне он видит себя стариком. Такое не придумаешь, правда? Затем Тобиас пересказывал Ривайену не только то, о чем они говорили с Рином в Чампино, но и то, что открылось ему там благодаря гвоздикам в виде образов и смутных невербализованных воспоминаний: — Синхронизация происходит не только во снах. Рядом с зеркалами тоже. Он видит в там тени, которым… как бы тебе сказать… что-то от него нужно. И ни он, ни я не понимаем, что именно. Тебе решать, что это за тени и с кем он синхронизован, но судя по тому, что я видел у него в голове — это очень похоже на выплески. Пока это все, что я знаю. Найди к нему подход и, возможно, он расскажет тебе больше. Только одно условие. Когда он приедет, не дави на него. Не сломай его, как меня, — Тобиас сглотнул невольный спазм, который сдавил ему горло, сделал паузу, чтобы правильно все сформулировать и продолжил таким тоном, словно вспомнил какую-то важную деталь: — У Рина должна быть возможность самому выбрать свою жизнь, а не принять ту, которую хочет навязать ему Сэм. — Сэм? — Тобиасу неожиданно оказалось приятно слышать в голосе Ривайена неподдельное изумление, он представил, как Ривайен машинально снимает очки — они всегда защищали его от плохих новостей — и целую минуту протирает их платком. Тобиас почти слышал, как где-то там далеко, в Нагорной, он громко и быстро думает о черных как пропасть глазах Сэма, об обкусанных до мяса ногтях, которые невзлюбил с первой встречи, и о тех многочисленных ночах, когда тело Тобиаса было в полном распоряжении его врага. О стигме, которую тот на этом теле оставил. Наконец отбрасывает все это как шелуху, сопоставляет новость с какими-нибудь собственными данным и говорит: «Допустим». — Допустим, — сказал Ривайен, когда переварил услышанное и продолжил размышлять вслух сухим и деловым тоном. — Это объясняет, почему я не вижу всю цепочку событий целиком. Почему не могу понять, откуда исходит опасность. Сэм в течение года был невидим для всех. Ждал удобного момента, чтобы убить Лагоса. Сломал иерархию. Думаешь, он уже достаточно силен, чтобы потягаться с Институтом? Нет. Это вряд ли. Но вполне вероятно, что уже создал ему какую-то альтернативу. Думаешь, своим новым соратникам он уже сделал односторонние стигмы? У Тобиаса язык зачесался сказать «наверняка», но он не спешил со своим мнением, затаился. Ривайен после небольшой паузы продолжил сам, проговаривая с расстановкой: — Благодаря моим стараниям, в Институте сейчас, мягко говоря, неразбериха. Власть оттуда утекает вместе с персоналом. Сэм попытается всю ее забрать себе. Но для этого ему нужна верная козырная карта. Ты думаешь, что Сэм знает о необычных способностях своего брата? — Наверняка. — Если так, то Рин и есть его козырь. Человек говорящий с выплесками. Если добавить к этому умение создавать искусственную стигму, то в скором будущем Сэм перетянет на свою стороны всех спонсоров и Совет Фонда. Сосредоточит в своих руках деньги и власть, возьмет столько, сколько сможет, и не будет с этой властью небрежен, как Лагос. — А ты потеряешь все. — Логично. Одного я не понимаю. Зачем ему подставлять тебя? — Затем, что я не отдам ему Рина без борьбы. Как ты отдал меня. Тобиас не знал, что ожидал услышать в ответ: раскаяния, сожаления, опровержение… Но Ривайен его в свою очередь удивил: — Очень правильное стратегическое решение. Он к тебе наверняка привязался, потому что к тебе невозможно не привязаться, переспи с ним и он с удовольствием привяжется к тебе еще больше. Сам не захочет уходить назад к брату. Чего проще?! Ну что ты опять молчишь? Тобиас молчал, потому что еще чувствовал запах волос Рина и вкус его губ. Грустно думал о том, что в своих рассуждениях Ривайен почти ничем не отличается от Сэма. Такой же прагматичный, холодный, целеустремленный. Какие они одинаковые. И к обоим он привязался душой, искал их любви, но получал только жесткий контроль и боль, которую в конце концов полюбил, которая сделала его сильнее. Чтобы противостоять Сэму Рин тоже должен стать сильнее, но такой путь, каким прошел Тобиас — не для него. Привязанность, обещание любви, жесткий контроль и в конце… в конце еще какая-нибудь «Магма» или какие-нибудь «Скромные» остывающие горсткой пепла в дуэльном круге. Тобиас точно знал, что никогда не захочет для Рина такого будущего. Но как это объяснить Ривайену? Скорее всего никак. И незачем. И уже некогда. — Ты меня не слушал, отец, — Тобиас произнес последнее слово специально. Зная, что им он зацепит Ривайена и уколет там, где тот думает, что у него камень. Что сделает больно и заставит быть очень внимательным. Сумел вплести слово «отец» в свою фразу почти естественным образом. В конце концов, он столько лет жил среди манипуляторов, что и сам научился манипулировать. С удовольствием услышал, как Ривайен нервно и зло закашлялся; воспользовавшись моментом его слабости, закончил мысль: — Я хочу, чтобы ты помог Рину избавиться от синхронизации с выплесками или что-бы там это ни было. Я хочу, чтобы он был свободен от всего этого. От Ано, от парного Дыхания, от Института. От Сэма… и от меня. Краткое молчание Ривайена показалось необычайно красноречивым. Тобиас представил, как он говорит в свойственной ему отстраненной манере: «Когда ты рожден Дышащим у тебя нет права на свободу. Чтобы победить Сэма, его козыри должны принадлежать нам или должны быть уничтожены». Приготовился в ответ отключить телефон и окончательно вычеркнуть Ривайена из своей жизни, но слегка просевший голос бывшего наставника сказал: — И ты привезешь его мне. Превратишь Нагорную в мишень. Тобиас выдохнул, сделал все, чтобы его внезапно задрожавшая рука, успокоилась: — Ты и Пэм справитесь. То, как хорошо Пэм обучила «Магму» нан-шуб, наводит на мысль, что у нее каменное сердце и искренняя преданность твоей школе. Завтра я привезу вам Рина и Иннокентиев в помощь. А потом уеду. — Так скоро? — Я не знаю в какой момент стигма возьмет мой разум под контроль, и я стану для Рина опасен. Лучше не рисковать. — Мне бы не хотелось тебя терять. Тобиас вздернул бровь, пытаясь соединить сказанное с пятью годами отчуждения и неприязни, и неожиданно почувствовал досаду: — Тебе не впервой. Переживешь. Переживет ли он сам, Тобиас уточнять не стал. Нажал на «сбросить» и решил не возвращаться в квартиру на Паганика. Отправился сразу в Ватикан, предупредить, что по «семейным обстоятельствам» не сможет закончить повышение квалификации, а еще сделать карандашную копию спящего мальчика Грёза.