О тонкостях парного дыхания на Ано

Боль бывает легче, чем мысли.

Джеймс Кори

Ватикан перед Рождественской мессой Понтифика был похож на человеческий муравейник, найти в нем куратора было совершенно невозможно. Тобиас написал записку и оставил ее на столе секретариата, воспользовавшись временным пропуском почти бегом добрался до Греза. Пока резкими и точными движениями переносил на акварельный лист линии и штрихи, прорисовывал поражающую фактуру волос, думал, что второй раз в жизни он рисует портрет любимого человека и второй раз в жизни собирается его ему подарить. Надеялся, что в этот раз все кончится не полной катастрофой. Из Ватикана вышел в тот момент, когда тени от домов стали слишком длинными, поспешил на Паганика, чтобы объявить мальчишкам о срочном отъезде, улыбнулся, предвкушая последний хороший вечер, с перенесенным на Рождество матчем «Манчестер» — «Пари Сен-Жермен», подколками, пиццей, выкрутасами Юраси. Живо представил, как Рин выходит из душа в одних пижамных штанах, тихими шагами приближается к дивану, придвигается так близко, как только это возможно, зарываясь босыми ногами в щель между подушками сиденья, как утыкается полулежа в комп. Тобиас с сожалением прогнал эти мысли — они были слишком соблазнительными, отвлекали и заставляли мечтательно замедлять шаг. Но на смену одних мыслей пришли другие. Сказать ли Рину про брата? Если да, тогда придется сказать и про многое другое, о чем Тобиас предпочитал бы промолчать. Тобиас сильно сомневался, что останется в глазах Рина хорошим парнем, после того как скажет про Отто, про Карима, про Магму. А если не сказывать, не станет ли это предательством? «Сказать до того, как я подарю ему портрет или после?» — невесело усмехнулся Тобиас, слишком уставший от борьбы с самим собой, со своим прошлым, чтобы откладывать новость до следующего дня, когда стигма начнет искажать его восприятие событий.

***

Тобиас почти дошел до пьяца Паганика, когда ощутил на затылке взгляд, похожий на холодное давление, начал оборачиваться, но в этот момент у самого уха незнакомый голос произнес приятным баритоном с мягким азиатским акцентом: — Тобиас Форсайт? Тобиас увидел рядом двоих, одетых в мягкое и гламурное, темное и безупречно шуршащее при каждом движении. У обоих — неприметные азиатские лица без следов национальности — такие мелькают на вернисажах и модных выставках, чертовски приветливы, очаровательны и забавны… Вот только от этих исходило то же неуютное и опасное присутствие, которое Тобиас ощущал рядом с момента приезда в Италию. Захотелось бежать прочь без оглядки, но Тобиас остановился и спросил равнодушным тоном: — Мы знакомы? — задавая вопрос, непроизвольно потрогал горло, чувствуя сквозь водолазку жар и немного крови. — Вам привет от мастера Гийота, — ответил тот, что справа, и потеснил Тобиаса с тротуара к невероятно высоким подъездным дверям. Слова вонзились в сознание, словно нож в почку. Одно дело ночные догадки и логические схемы, другое — стопроцентное их подтверждение. Тобиас стиснул зубы так, что они заныли, — хорошо, что успел предупредить Лу и Ривайена. В кои-то веки повезло. Опустил на лицо забрало безразличия, помня, что никогда нельзя показывать вракам свои чувства. Нельзя позволять им думать, что у тебя вообще есть чувства. Но гламурный шуршащие посланцы Сэма не всматривались в него, не интересовались ни его лицом, ни его реакциями, слишком уверенные в собственном превосходстве. Тот, что слева, сказал: — Нам хотелось бы, чтобы вы представили нас Ринсвальду и сделали так, чтобы он пошел с нами. Эта фраза прозвучала на Ано. Не на современном. На другом. Заново написанном. Элегантно тронула душу, сыграла на тонкой струне неминуемой угрозы. Стигма под кадыком в ответ обожгла, а сгусток чужой воли покинул желудок и подступил опасно близко к сердцу, словно собирался его остановить. — Почему Сэм сам за ним не придет? — сопротивления явно не ждали, поэтому, не найдя в памяти заготовленных ответов, сказали правду: — Если мастер Гийот придет сам на Паганику, его увидит слишком много народа. Мастер Гийот пока не хочет официально воскресать. Тобиас рассмеялся лающим сухим смехом: значит Сэм еще не настолько силен, чтобы выступать открытую. Возможно, эти двое — все что у него есть на сегодня. Заставил себя дышать равномерно, несмотря на всплеск адреналина: — Ясно. А я пока не склонен представлять незнакомцев Рину. И не хочу, чтобы вы к нему приближались. — Вы оказываете ненужное и бесполезное сопротивление. Давайте пройдемся. Надо поговорить так, чтобы вы поняли свою неправоту. Это неподалеку. Тобиас дал себя увести вниз по склону Капитолийского холма, радуясь, что со спины его дружески прикрывало падающее с небес солнце. В его косых лучах бросал быстрые взгляды на проявившиеся во время Дыхания на Ано стигмы. Точно такие же как у него — под кадыком (Сэм был верен своим пристрастиям), с черной ниткой Непространства под кожей. Пока его вели под арками, принялся взламывать язык тела «гламурных» — такое имя дал Тобиас своим конвоирам по старой фестивальной привычке. Искал в их поведении наводку на слабое место, на маленькую лазейку, которую, когда наступит правильный момент, можно было бы использовать против них. На этом занятии его прервал тот, что справа: — Мы на месте. Все трое оказались под аркой Флавия, в самой старой и самой дальней части античного Форума, лицом к лицу с высеченными в камне рабами, изображенными с преклоненными коленями и связанными за спиной руками. Было в их позах и наклонах головы неуловимое сходство с посланцами Сэма. Как эти рабы, они были всего лишь разменной монетой в стратегической игре. «Вот оно, их слабое место», — решил Тобиас в тот момент, когда «Гламурный», что остановился слева, удовлетворенно огляделся: — Красиво. Обожаю старую Европу. Жаль будет портить это место вашим трупом. Давайте мы еще раз предложим вам отвести нас к Рину и представить, как ваших старых знакомых и людей, которым можно доверять. Давайте, вы разрешите мальчику проехаться с нами по Италии. «Гламурный» справа, встрял в разговор: — А лучше всего, вы скажете Рину, что мы приглашаем его к себе на виллу, что мы были хорошими друзьями его брата и что он оставил для него подарок. Тобиас сделал вид, что обдумывает предложение, подставил лицо меняющемуся ветру, который откуда-то принес запах прелого жасмина и молодой плесени. Вобрал в себя приторный до тошноты воздух, спросил, разглядывая путающуюся в ногах темноту, стараясь скрыть напряжение в голосе, в позе, в мыслях: — А если я откажусь? «Гламурные» переглянулись, как переглядываются застигнутые врасплох куртизаны с картин Караваджо. Вдохнули. Выдохнули, и открывающий глиф отразился от старых камней певуче, в ритме Алкеевой строфы Непространство растянулось вокруг тонким слоем, гламурно замерцало темно-синим, темно-красным, темно-коричневым, темно-зеленым: еще неплотное, еще пропускающее ветер и запахи, но уже чуждое всем законам этой вселенной. — Мы хотели по-хорошему. Но по-хорошему не получается, — заявил баритон «Гламурного» слева, он больше не казался ни приятным, ни, к стати сказать, гламурным. Стигма на горле Тобиаса бешено задергалась, ломая волю, отвлекая внимание от быстро сложенного глифа, повисшего перед ним в эфире. Хотя Тобиас рефлекторно качнулся в сторону, боль все равно пришла раньше мягких и шуршащих слов: — Темная песня войны. Тобиас согнуло пополам. Он мотнул головой, локализовал боль от удара, закрыл ее словно паука в банке, чтоб она ему не мешала. Распрямился, успокоил мысли, сердцебиение, дыхание. На это у него ушло много сил, но чтобы победить, необязательно быть сильным. Главное — точно попасть в слабое место. В стигмы. Тобиас опробовал эффект блокировки искусственной стигмы на себе, и не умер только потому, что Ривайен в свое время научил его не просто терпеть боль под кнутом, но создавать специальное внутреннее пространство, в которое можно уйти в моменты болевого шока. Обычно, во время тренировочных дуэлей, получая урон, Тобиас перемещался в свои любимые картины, представлял себя мальчиком среди маков или мальчиком на шаре, или мальчиком в голубом. Проникал в самую суть рисунка. Вместо боли заставлял себя почувствовать холод и тяжесть голубого атласа, в который Гейнсборо нарядил сына торговца скобяными товарами или пытался устоять на огромном цирковом шаре и впитать ступнями его текстуру, или мысленно хотел размять среди пальцев колкую шероховатость маковых головок. Когда разорвалась синхронизация с Сэмом и стигма начала умирать, таща его за собой, он неосознанно сбежал от боли к фламбояну, сросся с ним, стал его корой, корнями, соком, отметиной от удара молнии. В его ветвях нашел некой поддерживающей его силы источник. Но "Гламурные" не учились у Ривайена, а Сэм всегда плохо переносил боль и не знал, как с ней справляться. Если заблокировать одну или обе их стигмы и оборвать синхронизацию, это будет очень больно. Вполне возможно, для одного из «Гламурных» — смертельно. Тобиас перебрал в уме два десятка коротких нан-шуб, которые соединяли в себе нужные эмоции и необходимую логику. Отбросил, как бесполезные, и создал свой, который вобрал в себя всего его сегодняшние мысли и переживания, силу его раскаяния. Чтобы действовать наверняка обвил «Гламурных» сложным глифом перемещения, таким, каким обвил камень на пирсе, таким, каким обвил Карима на крыше. Забалансировал на старом камне, словно на цирковой лестнице, бросил себя вперед. Одновременно запустил мощным потоком Ано нан-шуб. «Магма». Словно открыл тягу. Превратил эфир в пламя, выдул его в лицо того «Гламурного», что оказался справа. Пламя опалило кадык, стигму, губы и ресницы, загудело, сметая все на своем пути. Вот и все. Тобиас не стал тратить силы на закрывающий глиф — без синхронизации Непространство затухнет само собой, сказал: — Дыхание любит вас не так, как меня. Ожоги не позволят вам продолжать. Не позволят дожить до помощи. Боль не даст синхронизироваться, — и развернулся, чтобы пойти прочь с Форума, прочь от догорающего за его спиной пожара, ощутил тонкую, как лезвие под ногтями, неприязнь к себе: «Все-таки я — убийца. Надо мне держаться от Рина подальше». — Магма, как и ты сам, призраки прошлого. — Густой баритон, надсадно цедящий Ано сквозь зубы, стал для него полной неожиданностью. — Мастер Гийот сказал, что в тебе это заложено — причинять боль и убивать. Велел нам выпить перед встречей новый нейроингибитор. Он локально регулирует чувство боли. Уменьшает ее или увеличивает. Мастер Гийот даже сделал из названия этого чуда современной фармацевтики нан-шуб. Анандамид. Вобравшее в себя силу нан-шуб Непространство поставило Тобиаса на колени, не давая найти опору, чтобы подняться. Стало режущим и жестким, отрикошетило иглами от вечных камней Форума, глубоко вошло в тело. Все сделалось серым и медленным, кровь начала пропитывать водолазку, куртку и рисунок спящего мальчика Грёза в ее внутреннем кармане. Обгорелая улыбка того «Гламурного», что все время держался справа, пролезла в сознание сквозь эту серость и медленность, растрескалась мелкими острыми зубами, с которых черный язык слизывал черную кровь. Плохо двигающиеся, потерявшие чувствительность, обгоревшие до костей пальцы долго шарили по лицу, наконец нашли мочку уха и дернули. Плоть порвалась легко и неровно, — перламутровый цветок гвоздика остался в искалеченной огнем руке: — Доказательства никогда не бывают лишними. А теперь тебя надо добить. Где-то в Ватикане ударили в колокол. Обгорелая улыбка на обгорелом лице сделалась на два черных зубы шире, словно этот человек вообще не чувствовал боли, словно ему ничто больше не угрожало, разве что порыв холодного ветра с Тирренского побережья. Тобиас издал то ли кашель, то ли стон, схватил ртом воздух неглубоко и жадно, поддерживаемый одним упрямством поднялся с колен, так, чтобы сквозь пелену разглядеть, что же стало с стигмами «Гламурных» — поврежденные, они начали самовосстанавливаться, но пока еще напоминали пучки поджаренных нервов. Колокола все били, били и били. Тобиас подумал, что и ему самое время ударить еще раз по пучкам нервов, растерзать их на мелкие клочки — такие мелкие, чтобы восстановить было уже невозможно. Но только где взять на это силы? Раньше гламурная, теперь обгорелая пара Сэма уже вила из длинных волокон уплотненного эфира сеть, готовилась накинуть ее на Тобиаса, сжать мертвой хваткой. Что можно сделать? Переместиться в пространстве? Это ничего не даст: ближе или дальше — они сильнее его. Но не тратить же последние секунды на то, чтобы просто сидеть и ждать смерти? Скорее ад замерзнет, чем он позволит этим двоим приблизиться к Рину. Тобиас медленно, — Дыхание срывалось — пропитал этой мыслью кусочек Непространства вокруг себя, сделал его пластичным и холодным, сдвинул что-то внутри двух секунд оставшегося ему времени, сгустил все это в шар, закрутил его, как в боулинге, и отпустил плыть точно в пучок горелой стигмы на горле того, что все еще улыбался сумасшедшей улыбкой фанатика. В ту же самую секунду с обгорелых изуродованных пальцев «Гламурных» сорвалась иероглифическая сеть, выверенная и красивая. Ее касание электрическим шоком ощутилось во всех мышцах, но Тобиас даже не попытался высвободиться, потратил последние силы на то, чтобы снова не упасть. Когда в его глазах умирал вечерний свет, услышал небольшой взрыв и высокий, совсем не гламурный крик. Это взорвался вместе с горлом комок обгорелой стигмы того, что был справа, и от болевого шока закричал тот, что слева. Тобиас ухмыльнулся, а вслед за этим на него обрушился мрак.

***

Сэмюэль стоял в проеме третьего этажа какой-то античной развалюхи. Он не знал и не хотел знать, какой именно. Их на Форуме было как грязи, и все бесценные. Главное, что именно с этой отлично обозревалась площадка, на которую Кейто и Кейто должны были привести Тобиаса в случае, если тот откажется представить их Рину. Зная Тобиаса, Сэм не хотел пропустить шоу. Увидел, как вся троица появилась через арку то ли императора, то ли полководца. Тобиас был спокоен. Сэму это не понравилось Он хотел, чтобы Тоби жестикулировал, чтобы в его теле чувствовались признаки страха и смятения. Кейто и Кейто должны были сделать так, чтобы он потерял самообладание. Так почему же им это не удалось? Почему, почему, почему? Сэм три раза ударил кулаком античный камень и даже не заметил, что содрал кожу с костяшек. Когда-то он хотел починить Тобиаса, как чинят чужие игрушки, которые тебе достались сломанными. Сейчас же он хотел его, наоборот, сломать, как должно быть сломано все, что дорого другим. А Тобиас тем временем не собирался ломаться. Он начал двигаться, и Сэмюэль забыл о своей досаде, зачарованный зрелищем, как и восемь лет назад. Сутулый, слишком высокий, слишком худой с бесцветными глазами и тусклыми волосами нордического оттенка стал красив в момент, когда, покачиваясь с ноги на ногу, словно танцуя, пригласил Непространство накрыть его, словно дорогой мантией. Его волосы, собранные в хвост, засияли, словно собранный в бутылку лунный свет, его плечи распрямились, руки взлетели вверх, словно крылья огромной птицы перед полетом. Сэм на несколько мгновений снова увидел Феникса. Жаль, что придется с ним покончить. Но это расплата за своеволие и самонадеянность. Потому что не Тобиасу решать, что для Ринсвальда лучше, а Сэмюэлю. Не Тобиасу жить с Ринсвальдом в одной квартире и целовать его на ночь, а Сэмюэлю. Он и Тобиас для Рина не то же самое. Совсем не то же самое. Сэмюэль распалился от этих мыслей и стал предвкушать, как Тобиас неопрятно упадет и как его лунные волосы разметаются грязным снегом по зеленой январской траве Форума. Когда так и произошло, а один из Кейто вырвал перламутровую сережку из мочки, Сэму вдруг стало неинтересно. Когда ты оказываешься в дерьме, есть два выхода: сбежать или разгребать. Впервые в жизни, он решил предоставить разгребать другим. Решил сбежать, потому что знал, что произойдет дальше. Как завершают поединки Кейто, он видел не один десяток раз. Мясорубка и никакой эстетики. Сэм протянул руку. На ладонь с ближайшей ветки осыпался цветок молодого фламбояна — красный, словно угли. Для Сэма это стало знаком того, что с Тобиасом покончено. До воссоединения с Ринсвальдом осталось совсем недолго. Однако сначала надо разобраться с Ривайеном. С этой старой крысой, загнанной в угол, слишком опасной, чтобы оставлять ее в живых. Сэмюэль развернулся спиной к Форуму, подрагивающему в ритме фонарных огней, и стал спускаться к Никколо, осторожно ставя ноги на заросшие мхом ступени.