О тонкостях парного дыхания на Ано

К слову, твою беглую горничную полиция отыскала в здешнем борделе, тебе ее вышлют, как только она посильней пропитается ртутью. Владимир Набоков

Рин разлепил глаза около полудня, был внутри легкий, как самые красивые слова, как утренние мысли после счастливого сна. Давно он так много и хорошо не спал. Пошалил рукой по кровати — Тобиаса (кто бы сомневался, хорошее никогда долго не длится) рядом не оказалось — вместо него Рин нащупал сложенный вдвое альбомный лист. Зевнул, разворачивая. Записка: «Ушел пораньше, чтобы вернуться пораньше. Посмотрим матч вместе». В конце сообщения вместо эмодзи красовался цветок фламбояна, красный как сердце. Рин сложил лист снова и сунул под подушку. Улыбнулся сообщению и новому дню, который не сулил никаких новых событий: ни судьбоносных, ни переломных — а только приятные и смешные мелочи. Рин натянул штаны, запустил кофемашину, которая захрипела на манер пароварки, но приятно удивила крепким запахом свежего кофе, зажевал бриошину и стал прислушиваться к самозабвенному пению Беки под душем. Не успел проглотить первый кусочек сдобы, как у кофемашины появился Юрася и бриошину пришлось защищать, отпинываться, не давясь при этом смехом. Закончив дурачиться и сдав Юрасю с рук на руки Беке, Рин отправился в свою очередь в ванную. Там в самом неожиданном месте обнаружил использованный презерватив, двумя пальцами взял и выбросил в мусорку. Поискал другие следы «разврата» — не нашел. Наскоро помыл голову; чистя зубы, сосредоточенно рассматривал себя в зеркале. Нет. Не похож. Есть, конечно, сходство. Но не был он похож на брата. Не увидел он в себе ни шарма, ни изюминки. И красоты, как у Сэма, тоже не увидел. Все было какое-то недоделанное. Вряд ли он такой надолго привлечет Тобиаса. Рин потянулся за полотенцем и наткнулся под ним на лонгслив. Поднес к лицу, принюхался. Приятно пахло Тобиасом. Рин понюхал еще немного, потом разложил лонгслив на полотенцесушителе. Бека покашлял под дверью, напоминая, что сегодня их ждет Рождественский базар на Piazza Navona.

***

Они ходили пять часов, разглядывая стеклянные шары с моделями старинных галеонов и удивительные шахматы с арабскими шейхами и вырезанными из черной и белой кости породистыми скакунами. Примеряли совершенно невероятные шорты и цветастые свитера, и очки, и шарфы. Рин каждый раз думал: понравится ли такое Тоби, будет ли в этом удобно валяться с ним рядом, как будет смотреться на красном шарфе перламутр его волос? А на зеленом? К трем часам дня ноги гудели, руки отваливались под тяжестью пакетов, смотреть больше ни на что не хотелось. Они вернулись на Паганика, и вторую половину дня Рин провел в благодушной скуке. В отличие от него Бека шатался из угла в угол злой, потому что Лу позвонила, спросила как дела и мимоходом сообщила, что он завалил последнюю контрольную по философии. Когда солнце созрело и повисло над горизонтом красное, почти кровавое, Бека посмотрел на часы, сказал: «Пора», слился с диваном, включил плазму и уставился в нее, выстукивая костяшками мотивчик болельщиков «Манчестера». — Пам-пам-парапампам-пам-пам, — только футбол и мог его утешить. В плазме заревели трибуны, взвизгнул свисток, забегали бело-красные футболисты. Рин рассеянно смотрел минут пять, а потом его отвлекла мысль, что Тоби так до сих пор и не вернулся. Юра пихнул его в бок, требуя внимания к матчу. Шла десятая минута, Санчес мчался к своим воротам на полной скорости и не успевал. У «Пари Сен-Жермен» появились отличные шансы на первый гол… — Нахуй Санчеса! — заорал Юра в самое ухо, — Нахуй этого долбаного Покбу! Кого набрали, сволочи?! Никто бегать не умеет. — Ты за кого болеешь? — осторожно поинтересовался Рин, раскупоривая купленный сегодня парфюм и прыская себе на рукава сложный аромат, напоминающий смесь свежих карандашных опилок и нового ластика. Он специально купил его для Тоби. Тот обычно предпочитал пахнуть дорогим шампунем и своим естественным ароматом, но этот запах должен был ему понравиться. — А за кого надо? Они все из Мексики или Бразилии. Какая разница?! — Ди Мария из Аргентины, — вмешался Бека и наконец перестал барабанить мотивчик Манчестера. — Да твой Ди Мария прыгает как блоха, смотреть противно. — А ты не смотри, вон на трибунах голые мужики черными майками машут — вот на них и смотри, — огрызнулся Бека. В отсутствие Тобиаса Рин отчего-то почувствовал себя ответственным. И за съемную квартиру, и за Иннокентиев; сходил до кухонных шкафов и микроволновки, поставил на широкие подлокотники дивана стаканы, чашки, подогретую пиццу и какую-то новую херню от «Бен-и-Натс». Юра потянулся к стакану, набрал в рот темно-коричневое пойло и тут же прыснул. Естественно, на Беку. Досталось и плазме. Сначала возмутился Рин: — Никто рукой рот прикрывать не учил?! — потом Бека: — С тобой футбол смотреть — одни убытки! Ни себе ни людям, и футболку стирать. — Я думал, там чай, — оправдался Юрася перед обоими. Бека наклонился, втянул запах: — Там что? Коньяк был? — Нет, ром был… с Мартиники. В бутылке оставалось на донышке. Для Тоби. Он вот-вот должен подойти, — Рин сделал вид, что безутешен, посмотрел, как Неймар в подкате молниеносно отобрал мяч, потом перетек от плазмы к бару, который вместе с квартирой был предоставлен в их распоряжение: — Так, посмотрим, что тут сохранилось приличного… — почти залез в неизведанные просторы полок. — Го-о-ол! — заорал на этот раз Бека. — Молоток Кимпембе! — Кто? Килиан Мбаппе? — переспросил Рин. — Да нет! — фыркнул Бека. — Преснель Кимпембе. — Да один черт! — Юра поковырял в носу, с мечтательным удовлетворением оглядел палец, прежде чем обтереть его о край дивана; резонно добавил: — Заебешься запоминать. На этом первый период закончился, а Тоби все еще не вернулся. — Они могли бы отыграться на сорок второй минуте, — авторитетно заявил Бека. Юрася не согласился: — Пиздишь как дышишь. Ставлю десять евро, что не докажешь! Бека сделал несколько резких движений кистями, как перед рукопашной, разогревая мышцы; притянул к себе орешки, расставил их простив оливок, сказал запальчиво: «Смотри сюда. Когда «красные» были восемь против трех…» Рин отошел от них к распахнутому окну. В нем показывали, как солнце последними лучами цепляет пухлые облака, разрывая их, выпуская внутренности, окрашивает небо кровавым и нежно-фиолетовым. Где-то в Ватикане ударили в колокол и били, били, били до изнеможения. У Рина в голове тоже застучало: где же Тоби? где? где? где? Стук рос и ширился, а потом перед глазами все начало двоиться и плыть, как в кривых зеркалах. Замелькали искры: темно-синие, темно-красные, темно-зеленые. Рин осел на пол, хватанул ртом воздух, как засыпающая рыба. Не мог понять, что чувствует: боль или эхо боли. Сквозь пелену искр увидел, как Юрася бросился к нему, сметая стаканы, оливки и пакеты с покупками, со смачным стуком опрокидывая флакон парфюма. Грохнулся рядом, схватил за плечи, тряхнул — голова Рина мотнулась на тонкой шее, он попытался держать ее ровно, потом запрокинул, чувствуя, что из носа опять пошла кровь. — Что с тобой? — Глаза у Юраси стали наполовину безумными, наполовину злыми, как у хаски. Бека навис рядом, приготовился сунуть под нос что-то вонючее. Рин зажал нос руками. Юрася оторвал руки от лица, повернул к себе ладони — на них было красное, — не задумываясь вытер о свое худи и сжал, не давая Рину рыпнуться. Бека ловко дал нюхнуть свое снадобье, от которого продрало мозг, зато боль (или эхо боли?) прекратилась так же внезапно, как началась. Рин облизнул губы — на них чувствовался пепел и привкус молодой плесени, — постарался отшутиться, хотя юмор в этой ситуации был совсем не уместен, но Рину было нечем его заменить: — Такое ощущение, что мне только что сделали лоботомию без наркоза и вставили вивр-карту. Теперь мой мозг хочет пойти искать Тобиаса в миллионном городе. Бека пососал воздух сквозь зубы, что-то про себя подумал, повернулся к Юрасе: — Понятно. Это была синхронизация, — схватил со стула куртку, направился к двери, сосредоточенно бросил на ходу: — Пошли. В дороге разберемся. Рин словно сомнамбула встал на ноги и двинулся за ними следом. На паркинге Бека резко остановился: — Куда дальше? — И Рин не задумываясь ответил, как будто в его голове действительно была вивр-карта: — Направо через арку на Форум. Чем ближе они подходили к Форуму, тем Рину становилось беспокойнее. У арки Флавия в мышцах началась паника, он не мог остановить их неконтролируемое сокращение: руки дергались, пальцы дрожали. Он боялся, что если скажет хоть слово, то прокусит язык. А потом ноги сами понесли его по Форуму, словно гончую, по осыпающемуся храму Траяна, сквозь провалы в стенах арки Флавия, в самую дальнюю его часть, туда, где разгорающиеся после заката фонари темноту не рассеивали, а только подчеркивали.

***

Когда он увидел Тоби, тот терял равновесие. Медленно, нереально медленно заваливался на спину, падал в полный рост, как падает в воду серебряная ложка викторианской эпохи. Рин испытал непреодолимое желание его поймать, бросился наперехват, почти полетел, словно у него за спиной выросли крылья. Смотрел только на спутанную реку перламутровых волос, а не на тех, кто стоял напротив, — казалось, лишний поворот головы отнимет драгоценные секунды и тогда Тобиас рухнет на античные камни, рассыплется прахом. Как Неймар, упал в подкате, проехался по траве и мелким камешкам со всей дури, вытянул вперед руки, охнул, когда тяжелая голова Тобиаса приземлилась ему на колени. Остальное стало пока не важно. Между Рином и теми, кого Рин не хотел замечать, встали Иннокентии. Бека взял Юрасю за руку и посмотрел так, как смотрит капитан на своего генерала, спрашивая: «В долину Смерти, сэр?» На пальцах у Юраси загорелись стигмы, но он так ничего и не успел сделать: над головами пары в обгорелых костюмах с черными от копоти и ожогов лицами с глухим хлопком что-то рвануло, их голоса слились в пронзительном крике, а тела упали на черную траву, словно марионетки О́пера де́и пу́пи. Ни Рин, ни Иннокентии не поняли, что произошло, но думать еще и об этом у них не было времени. Бека помог аккуратно переместить Тоби с коленей Рина на землю и в одно мгновение стал грязно-багряным. Борясь с тошнотой, Рин прижался ухом к сердцу Тоби, отчетливо слышал как оно стучит скорее в его голове, чем в ушах. Кивнул Беке, и тот моментально распорядился: — Юра, вызови скорую… и полицию… и убер. Скорую и полицию для этих, — кивнул в сторону сиротливо распростертых тел. — Убер для нас. На нем быстрее до приемного покоя, чем на скорой. Пока Юрася подбирал валявшуюся в грязи сумку и занимался айфоном, Бека перебросил обмякшее тело Тоби через плечо, по-военному перехватив его одной рукой почти у самой шеи, другой — между ног. Припустил к дороге — длинные, теперь серые спутанные волосы Тоби мели по земле. Рин и Юрася припустили за ним. В давящей тишине прошла минута. Вторая. Потом Бека резко выдохнул и у него задрожали колени. Он выдохнул еще раз и бережно опустил Тоби за колонной у широкой тропы: — Посидите с ним, я встречу и подгоню машину как можно ближе. Десять минут. Продержитесь. Если он умрет, я вам обоим уши надеру, — и растворился в сумерках. Юрася наконец дозвонился до скорой, затараторил на беглом англе. Рин пристроился рядом с Тоби. Его одежда во многих местах была прорезана, во многих вдавлена в кожу и мышцы. Словно его стягивали струнами, которые лопнули не успев срезать мясо с костей по-живому. Полузакрытые веки дрожали, а глазные яблоки так глубоко закатились, что стали видны белки с лопнувшими сосудами. Рин потянулся вперед, туда, где в яремной впадине у Тоби скопились капельки крови. Смакнул их рукавом новой кофты, купленной сегодня на базаре. Стер тем же рукавом темные пузыри в уголке рта. Стащил кофту нахер и положил Тобиасу под голову. Еще что-нибудь делать побоялся. Не потому, что противно, а потому что знал, что он неловкий. Вдруг сделает только хуже. Юрася, который теперь трепался с дежурным офицером полиции, был и то полезнее. На Рина больше некому было обращать внимания. Больше не перед кем было держать лицо. Он всхлипнул, потом еще раз и еще. Страх и беспомощность прорвались наружу словами, которые Рин произносил, словно мантру: «Очнись, пожалуйста, ну что тебе стоит, очнись, не бросай меня, очнись, ну очнись, все уже позади, очнись, пожалуйста, ну пожалуйста». Но эта была совсем не та мантра, от которой хоть что-нибудь зависело. С каждым словом удары сердца у Тоби становились реже, реже, еще реже. Каждый такой угасающий удар в Рине отзывался болью, словно разбивал зажимы накрепко закрытых дверей, за которыми таилось что-то глубоко спрятанное. Что-то, на что было лучше не смотреть при ярком свете. То, что было животворным только в темноте Непространства. В тот момент, когда Рин не услышал очередного удара, это «что-то» рассыпалось странным бисером паучьих букв по его губам, и Рин выдохнул не задумываясь, словно лунатик, который скользит по самой кромке между подсознательным и сознательным: — Я люблю тебя, Тоби, — в подушечках его пальцев родились странные электрические покалывания, и руки сами по себе задвигались вдоль истерзанного тела, вычерчивая в пыли и глине сложное переплетение незнакомого глифа, кое-где попадая в месиво из ткани и кожи, кое-где останавливаясь на несколько долгих секунд, словно вспоминая, что нужно делать дальше. Когда рисунок был закончен, Рин сложил ладони крест-накрест на то место, где у Тоби заканчивались ребра и начинался живот. Надавил, и боль Тобиаса лизнула пальцы, стала ластиться к ним, впитываться в кожу. Ноги отяжелели и заболели, как от внезапной высокой температуры. Но в животе было холодно. Рин не знал, сколько он так просидел. Минуту, час, год. Из ступора его вывело что-то средние между коротким стоном и мучительным кашлем, в след за которым веки Тобиаса медленно поплыли вверх, и Рин встретил почти осознанный взгляд. Но не успел обрадоваться, как Тобиас сказал на Ано то, что Рин совсем не ожидал услышать: — Что ты творишь?! Остановись немедленно. Почему ты тут один без присмотра? Рин послушно отдернул руки с солнечного сплетения, почувствовал себя опустошенным, словно передал часть себя другому, ответил куда-то в живот: — Не один, вон Юрася на тропинке стоит. Бека за убером… Отвезем тебя в больницу. И все будет хорошо. Все будет хорошо. Только не умирай. Тобиас кивнул и снова закрыл глаза, как будто исчерпав этим кивком все силы, задышал поверхностно, но ровно. Ритм его дыхания перебил гудок автомобиля, который раздался где-то поблизости; вслед за резким звуком на тропинке появился Бека: — Ну что? — Пару раз приходил в себя. Кровь вроде стала свертываться. В больницу? Бека внимательно посмотрел на Тобиаса, на Рина, на начерченный в пыли глиф: — Я думаю, больница отменяется. Только время зря потеряем в пробках и в очереди. Я не знал, что Тобиас научил тебя «панацее» и у тебя хватит умения ее применить. Про этот глиф много трепятся, но обычно от него пользы не больше, чем от квашеной капусты. Молодец. Дальше я справлюсь сам. Накладывать швы и повязки я научился лучше любой хирургической медсестры. Не плачь, теперь все будет хорошо. — Я не плачу. — Вот и хорошо, — Бека быстрым жестом вытер щеки Рина, размазав по ним ночь, свет фонарей и сгустки чего-то рыжего и глинистого. Прикрикнул: — Юра, помоги! — и рывком, словно штангу, поднял Тобиаса за плечи. Юрася ухватился за ноги. Убер мигнул фарами, а Рин встал, озираясь. Все это время ему казалось, что вокруг была глубокая ночь, а на самом деле фонари горели белым на полную мощность и было светло как в полдень. Небо же все еще было того светло-фиолетового цвета, каким бывает оно только в Италии сразу после захода солнца. Тьма вилась лишь у самой земли, Рин носком ботинка разогнал последние ее ошметки, рванул вперед к уберу отодвигать переднее сиденье по максимуму. На нем устроить Тобиаса будет всего удобнее.

***

На пьяцца Паганика Юрася вытащил из прохода на середину и разложил дубовой стол, который стал тут же больше похож на операционный, чем на обеденный. Втроем они водрузили на него бессознательного Тобиаса. Раздели. Нашли в кармане разодранной куртки пропитанный кровью сложенный вчетверо лист акварельной бумаги. — Надеюсь, ничего важного, — нахмурился Бека и выбросил бумагу в мусорку, вслед за курткой и другой одеждой, протер бетадином руки, поразглядывал располосованную, кое-где висящую ошметками, кожу: — К старым шрамам прибавятся новые. Но шрамы украшают мужчину, так, Рин? — Не настаивая на ответе, стал методично копаться в своей почти профессиональной аптечке то ли сапера-подрывника, то ли пластического хирурга, выбирая нужное. Юрася тем временем тяжело опустился на стул, стянул с себя худи. Рин спросил: — Это был какой-то дикий файтинг? Юра неопределенно пожал плечами. Рин снова спросил: — А те, другие, они живы? — Я пульс не проверял. Нафиг. Вдруг они зомби. К девяти вечера Бека наложил последний пластырь, вколол седативные и обезболивающие. Сказал: — Ну все. К утру на нем все заживет как на собаке. В ответ на недоверчивый взгляд Рина пояснил: — Ты применил «панацею». Это лечит. Спроси у Юраси, если мне не веришь. Теперь кладем его на нашу постель и идем в пиццерию. Сил нет как в животе урчит. Юра, захвати карточку — у меня кэш кончился. Идешь, Рин? Рин отрицательно покачал головой. Он не хотел есть, хотел только одного — сорваться с места и уехать немедленно, прочь из Вечного города, который навсегда потерял свое очарование, прочь от опасности. Вот только никто из них не имел водительских прав, они не могли ни вернуть арендованную тачку в Милан, ни продлить аренду до Нагорной.

***

Первую половину ночи Иннокентии висели на телефонах — Рин удивлялся, что у них столько тем для обсуждения с Лу и мамой Пэм, а еще больше тому, что до этого они никогда никому на его памяти не звонили. Вторую половину они убирались, отмывали квартиру, слонялись между паркингом и готовыми к отъезду дорожными сумками. В шесть утра Юрася притащил последнюю настоящую итальянскую пиццу. Поесть перед дорогой. Все это время Рин, слушал их возню, их рингтоны, их разговоры и не вмешивался, пристроившись рядом с Тобиасом, который вытянулся в наркотическом сне на сбившихся простынях двуспального «траходрома»: грудная клетка стянута бинтами, бинты на руках, на лбу, одно ухо порвано, в другом печально поблескивает перламутрово-кровавый гвоздик. Ужасное зрелище. Но куда более приемлемое, чем вчера на Форуме. Рин сидел по-турецки сложив ноги, дышал в такт равномерно работающими легкими Тобиаса, держал забинтованную руку у себя на коленях, чувствовал, как из нее постепенно уходит жар, уходит все то, что причиняло Тоби боль — сейчас и раньше. Может быть всю жизнь. И все смотрел и смотрел то на место, где теперь была рваная мочка и не было перламутрового гвоздика. Было чувство, что это не у Тобиаса вырвали сережку, а у него, Рина, отобрали ощущения контроля над собственной жизнью, опять поселили в нем страх и неуверенность. Вчера он сказал Тобиасу, что любит его. Но было ли это сказано искренне или слетело с губ бесконтрольно под влиянием паники? Или вины? Рин был не уверен. Позавчера он бросился в объятия Тобиаса. Но было ли это сделано под влиянием взаимного притяжения или под влиянием импульса? Рин снова был не уверен. Ближе к утру впадина у Тоби под кадыком стала такой глубокой, что казалось, она провалилась до позвоночника и хочет его задушить. Тобиас зашелся сухим надрывным кашлем. В полумраке Рин увидел движение ресниц, потом увидел как блестящие от навернувшихся слез глаза Тобиаса зафиксировали его положение в пространстве: — Привет, — прохрипел Тобиас и попытался сесть. Рин помог ему, притиснулся почти вплотную, словно контакт тел мог лечить, спросил, как на Форуме спрашивал Беку: — Это был дикий файтинг? Тобиас помотал головой, сел прямо, так, словно готовился вскрыть болезненный и опасный нарыв. Открыл было рот… — Нет, не отвечай, — Рин быстрой фразой попытался скрыть смятение в своем сердце. Ему вдруг стало страшно: вдруг то, что скажет Тобиас разрушит магию всего хорошего, что случилось между ними. Из другого конца квартиры раздался очередной звонок, на этот раз в дверь: — Мальчики! Вот и я. С вами все хорошо? Приезд Лу был сигналом, что надо вставать, брать сумки, выдвигаться к паркингу. Но Рин не спешил отстраняться, слушал, как далеко, кажется, на кухне, приехавшая Лу отчитывает за что-то Иннокентиев, слушал как близко, почти в нем самом, сильно и быстро бьется сердце Тобиаса. Сердце, которое вчера остановилось. Рин не хотел выходить к Лу и Иннокентиям пока снова не возьмет свою жизнь под контроль. Пока не разберется в себе, в своих желаниях, в правильности всего происходящего. Сейчас. Когда алкоголь никак не влияет на его разум. Когда он чувствует себя скорее победителем, чем виноватым. В дверь постучали: «Лу приехала. Пора сматываться отсюда!» Рин быстро, пока не передумалось, развернулся к Тобиасу, нашел его губы. Знал, что целоваться он не умеет, но сделал все, что мог. Получилось мягко и долго. Получилось так, словно все тело Рина лишается кожи, становится чувствительным. Слишком чувствительным. Он ощутил каждую кость в своем теле — они словно вышли наружу, а тело стало мягким и податливым как пластилин. Рин невольно прогнулся, когда забинтованные руки Тобиаса сжали его в объятиях, горячие, как молоко, но в отличии от молока, никуда не убегающие, сильные и, кажется, уже вполне здоровые. Еще один поцелуй, и в голове у Рина стало легко и тяжело между ног, как будто вся кровь отхлынула туда. Это ощущение смущало. Но и делало счастливым. Тогда, в первый раз в жизни, Рин перестал в себе сомневаться. — Я люблю тебя, — сказал и густо покраснел. Хорошо, что темнота не позволяла Тобиасу увидеть поразительные изменения в цвете. Сколько раз это банальное утверждение слетало с миллионов губ, сколько раз Тобиас зарекался никогда больше не придавать ему значения, но не сейчас. Сейчас его сердце от этих слов перестало биться. Умом он понимал, что Рин ошибается. Это было очевидно для любого нормального человека очевидно, как очевидно, что вслед за днем наступает ночь. Но, даже сказанные по ошибке, в устах Рина эти слова обладали властью. Вместо банальных становились уникальными. Обладали силой рыцарского меча. Тобиас даже не подозревал, насколько всегда хотел их услышать из уст Рина. И ничто не могло запретить ему в них поверить: ни сожаления, ни ошибки прошлого, ни возвращение Сэма. Третий поцелуй, и нити их личностей сплелись, ментальная связь потекла через них как, как вода, как время, как кровь. В дверь снова постучали: — Или вы выходите, или я запускаю к вам Юрочку! Рин приоткрыл глаза, через прищур увидел светящиеся нити, заполнившие собой всю комнату. Подумал у Тобиаса в голове: — Значит, сережки и боль совсем не обязательны. — Значит, — шепотом отозвался Тобиас. Рин соскользнул с кровати, повысил голос так, чтобы за дверью услышали: — Дайте нам пять минут, чтобы одеться.

***

К девяти утра они вместе вышли из полумрака спальни под утренний свет, бледный и бескровный, который к этому времени осветил все, что смог. За столом разглагольствовал Юрася: — Мама Пэм сказала, что школа в нашем распоряжении. Но пустая. Там только Ривайен и остается. Мама всех эвакуирует. Говорит, еще заложников ей не хватало. Если Ривайену хочется на старости лет ввязываться в неприятности с целой сворой уродов, которых кто-то науськивает, — пусть ввязывается в «дрючку», а ученики тут ни при чем, ей одной «Магмы» хватило, — Юрася закончил мысль с набитым ртом, жестикулируя с куском пиццы в руках и показывая эту самую «дрючку». Кругляш колбасы отклеился и смачно приземлился Беке на плечо, получилось уморительно, и немного нервный смех разрядил атмосферу. За смехом жесткость и страшный смысл сказанного Юрасей остались незамеченными. Тобиас закончил жевать пиццу. Несмотря на томаты, сыр и оливки, во рту остался неприятный привкус крови и какой-то обреченности, и ни кофе, ни зубная паста перед выходом так его и не перебили. Садясь в машину, он не столько радовался тому, что неожиданно остался жив, когда уже и не надеялся на такой исход, сколько беспокоился о том, что собрался отвезти Рина туда, где у него самого был выбор ребенка, бессильного по отношению к взрослому, который отдавал приказы. По сути своей, вообще не было никакого выбора. Правильное ли решение он принял? Но передумывать было уже некогда.

***

В дороге их ждали пробки, напряжение и красные сигналы светофоров. В довершение ко всему, когда они проезжали Пизу, небо прохудилось. Крупные капли сначала ритмично колотили в крышу и багажник, потом вода начала падать пополам со снегом. «Дворники» размазывали по лобовому стеклу налипшее, пока по шоссе их втягивало в Альпы. Через час они уже пробивались через снежный град и машину колотило глухо и без всякого ритма. Внутри было натоплено и душно; слышно только то, как ревет мотор и шепотом матерится Лу. Тобиас дремал на переднем сиденье, обмотанный красным, огромным и плотным шарфом, который Рин купил накануне. Смотрелось стильно. Иннокентии наверняка думали, что он накрутил вокруг шеи эту красную тряпку, чтобы выпендриться, Лу — чтобы не простудиться в дороге, а Рин знал — это чтобы скрыть кровотечение из стигмы, которое открылось внезапно перед выходом, и не было бинтов, чтобы его остановить. Незадолго до поворота к Нагорной Тобиас открыл глаза. Взгляд у него был под стать непогоде за окном, словно он не очень хотел ехать в альма матер, а Рин с удивлением понял, что ему вот как раз все равно куда ехать, лишь бы рядом с Тоби. Кроме того, не терпелось наконец увидеть Ривайена en chair et en os.