О тонкостях парного дыхания на Ано

Наша речь стоит между мозгом и тайнами мира, будто пыльное стекло или кривое зеркало. Рудольф Штейнер

Лу спешила как могла и умудрилась привезти всех во французские Альпы засветло. Последние метры машина скатывалась к Нагорной по трассе, как боб по желобу, растрясая и без того вымотанных дорогой и мыслями пассажиров. Со стоянки все толпой направились в сторону центрального входа, хлюпая по мокрому снегу на нечищеных дорожках парка, — после теплого Рима по ногам поддувало моросью. С первого взгляда, который Лу бросила на Нагорную, ее нельзя было назвать просто бывшим зданием психиатрической лечебницы — в постройке чувствовались амбиции начала прошлого века, которые Лу не могла отнести к какому-то одному стилю, громоздкое смешение массы необработанного камня и трогательно-хрупких контрфорсов не вписывалось никуда: на первом этаже глухая стена, на втором — огромные окна на манер дворцовых, в которых поблескивали белые языки включившихся фонарей, на третьем — правильные прямоугольники окон-бойниц в обрамлении толстых рам. Школа, в который Тобиас провел свое детство, выглядела надежно. Но было в этой надежности что-то зловещее. Что бастион, что тюрьма, что колония для несовершеннолетних — Лу не видела разницы. Подумала, что до конца каникул еще две недели и если ей придется все это время оставаться внутри этой громадины, то две недели станут для ее годом в заключении. Рин тоже смотрел на коричневую массу камня и толстого стекла, преградившую им путь. Потом перевел взгляд на вывеску, увидел свое отражение в рамке позолоты — решил, что выглядит ничуть не лучше Тобиаса: бледный, растрепанный, с кругами под глазами, с обкусанными губами. Притормозил перед входом, чтобы хотя бы пригладить волосы, но Юрася уже потянул дубовую дверь на себя, а Бека первым ввалился с сумками в нетопленый холл. Лу вошла последней, как раз в тот момент, когда c другой стороны холла на них двинулась женщина в цветастой, почти цыганской юбке и высоких черных ботинках на шнуровке. Стеклянные браслеты-бублики на ее руках позвякивали в такт движениям. Лу тут же поняла, что это «мама Пэм», было решила, что у женщины милое лицо, полное симметрии и изящества, но потом встретилась с ней взглядом — и это все поменяло. В глазах Пэм мерцал отблеск тщательно скрываемой расчетливости. Чувствовалось, что она не рада гостям, что каждый волосок на ее теле натянут, а шея так напряжена, что наверняка болит и не поворачивается. Лу прекрасно узнала все эти симптомы: за двенадцать часов до месячных у нее были такие же. — Мама Пэм! — Юрася бросился вперед, повис у Пэм на шее, Бека сжал обрубистые пальцы и со всей дури ударил в подставленный для приветствия костистый кулак: — Ты же сказала, что эвакуируешься. — Почему эвакуируется? — тут же спросил Рин, но вместо ответа «мама» Пэм только пренебрежительно посмотрела в его сторону и сказала, обращаясь только к Лу: — Я не хотела оставаться, — добавила, не потому что думала, что приехавшие не поняли этого сами, но потому, что верила в ясность: — Терпеть не могу ни Тоби, ни любого из Гийотов с тех пор, как погибла «Магма», но не могла же я не пожелать счастливого Рождества моим Иннокентиям! — Она взъерошила волосы Юры, — жест, который он принял бы за оскорбление со стороны любого другого — непринужденно обняла обоих: — А еще не могла же я заставить эту милую девушку после дня пути возвращаться в цивилизацию на ночь глядя, чтобы вернуть арендованную тачку? Я не настолько бессердечная. Сама отгоню ее ближайший Авис, или что там у вас за агентство? Вот только провожу до Ривайена. Пойдемте, он ждет. — Кто такая «Магма»? — спросил Рин, но от усталости его голос атрофировался до невнятного шепота. Может быть, поэтому ответом ему было общее молчание. И Рин замаршировал вместе со всеми куда-то в глубь этого детдома для малолетних дышащих, подумал, что позже расспросит от этой Магме у Тобиаса, но после того, как пересек порог директорского кабинета, ему стало уже не до праздных расспросов.

***

Когда в телефонном разговоре Тобиас сообщил, что Сэм жив, Ривайен чуть было не бросил трубку, настолько сказанное показалось ему раздражающе абсурдным. Но сдержался — не в характере Тоби было тратить время на абсурд. Отбросил эмоции и тут же вставил допущение, что Сэм прибывает в здравии в свои уравнения расстановки сил, которые никак не сходились. Как только он это сделал, головоломка из кучи всякого фактологического хлама, который вертелся у него на периферии внимания и которому раньше он не находил применения, собралась моментально. Уравнение решилось и Ривайен согласился с выводами Тоби. Потом согласился с его требованием помочь Рину. Он согласился бы даже на то, чтобы отдать Тобиасу Нагорную, если бы тот попросил. Но тот не попросил ничего для себя, попросил только не втягивать учеников в конфликт, что Ривайен и сам не собирался делать. От этого было отчего-то особенно больно. Так больно, что мэтр не нашел в себе сил, чтобы действовать без проволочек. Посмотрев на часы, спустился в столовую. Там нашел Пэм за столом среди учеников. Терпеливо дождался конца завтрака, выстукивая костяшками пальцев ритм своего учащенного сердцебиения. Только после того, как Пэм попрощалась с кадетами, пригласил своего неизменного заместителя прогуляться по парку. Там рассказал ей все и уже к обеду вместе они определили параметры надвигающейся опасности и меры, которые надо было принимать по этому поводу. Пэм взяла на себя эвакуацию, выиграв тем самым Ривайену немного времени для подготовки встречи с Рином. Он вернулся к себе в кабинет на втором этаже. Ривайен взял с полки сутру — имя первого летописца Абхиджита, запрятанное вреди снов Рина словно сторожевая собака, не давало ему покоя. Футляр, инкрустированный перламутром, привычно лег в ладонь, приглашая своего владельца развернуть письмена Ано. Руки на мгновение стали сухими, точно кожу на них заменили пальмовым пергаментом. Привычное ощущение, которое появлялось у него всякий раз, когда он собирался изучать письмена. Затаив дыхание, Ривайен открыл футляр, развернул сутру — и в кабинете стало на несколько градусов холоднее, словно он оказался в горах на большой высоте. Лицо старого тулку, сморщенное то ли от сурового климата, то ли от лукавства, привычно поплыло над паучьими буквами, украдкой бросая озорной взгляд из-под тяжелых век, словно тот не умер давным-давно, а сидит тут, в его школе, в его кабинете, в нем самом и до сих пор потешается: — А ты уверен, молодой человек, что выплески — это просто взбесившаяся биологические компоненты? Почему Лиззи удалось спасти Тобиаса, а Клоду не удалось спасти никого? Почему зеркала, Ривайен? Почему отражения? Попробуй довести эту мысль до логического завершения. Ривайен отдавал себе отчет в том, что все эти реплики давно умершего человека были иллюзией и игрой нервов. Что тулку не говорит с ним наяву, не живет в нем. Но доводы разума каждый раз слабели перед иллюзией. Поддавшись ей, Ривайен продолжил игру: — Хочешь, чтобы я перечитал внимательнее свидетельство Камаля? Или Сапана? Считаешь, что Сапана. Хорошо. Давай перечитаем. «Его пара — Д’лавснир — погибла. Сапан даже не понял, как это случилось. Когда подошел, она сидела, заплетала косу, смотрела на воду — и вдруг закричала так, словно хотела вывернуть связки наружу…» Ривайен читал и, по мере чтения, каждая паучья буква загоралась под его пальцами, каждая рождала некую химическую реакцию с отметиной на его запястье, с каждым следующим прочтением отрывка летописи, созданной Сапаном, эта реакция набирала силу, наконец, волной прокатилась по всему телу, смывая все сомнения, оголяя истину. Ривайен устало отодвинул от себя пальмовый свиток. В его голове все встало на свои места. Теперь сны Рина и его реакции больше не представляли тайны. Ривайен знал, как прийти мальчику на помощь, как сегодня ему на помощь пришел Сапан. Как до этого приходил Абхиджит, Тобгял, Камаль. Каждый летописец помог Ривайену в расшифровки тайн Ано, в создании собственной методики Дыхания. Каждый внес свой вклад, каждый предостерег от неверных шагов. Каждый повернул его мысль в нужном направлении. Внезапно Ривайен подумал, что время старых летописцев заканчивается. Они уступают место в бесконечном потоке передачи знания. Скоро, очень скоро придет его очередь отметиться в летописи Ано — сразу после Тобгяла встанет его имя и напишется новое предостережение. От этой мысли в животе образовалась странная пустота. Ривайен спрятал рукопись в футляр, посмотрел на часы — было пять утра. Он не спал более двух суток, но мозг работал четко и безустанно, в нем зарождалась теория о том, что они — все они, кто стоял у истоков Дыхания на классическом Ано, — понимали выплески неверно. Теперь Ривайен чувствовал феномен SCP-121-246-V как затерявшихся в Непространстве жестоких и бездумных призраков плоти. Теперь для него они стали результатом неправильного или рискованного Дыхания, когда эфир каким-то образом соединился с биологическими компонентами разума дышащих и сделала эти компоненты извращенными. Ривайен встал из-за стола, нашел на полках и несколько раз перечитал отчеты о смерти Клода Гийота и Лидии со своими подробными пометками, пересмотрел видео их последнего дыхания, переписанные с камер наблюдения зеркального шлюза Института. Переслушал записи катастрофы и Glassena oridanta amitay, которой Клод запечатал зеркала и пространство за ними. Последние семьдесят три минуты до приезда Тоби Ривайен неподвижно сидел на диване, который использовал для обдумывания незавершенных дел, а не за массивным столом, за которым пугал впечатлительных собеседников. Паучья буква на запястье, там, где в свое время его коснулась рука тулку, пульсировала воспаленным пятном.

***

Лу вслед за Пэм, опережая Тобиаса и Рина, продвигалась по коридорам Нагорной и с каждым шагом все больше у нее возникло ощущение, что здание живое и что оно ее невзлюбило. На каждом повороте она спотыкалась, словно повороты эти норовили подставить ей ножку. Дверь, тяжелая и негостиприимная, с незатейливой табличкой «ДИРЕКТОР» толкнула ее через порог так, что она не упала только потому, что схватилась за плечо мамы «Пэм». Невольно обвела взглядом стены, почти полностью закрытые стеллажами и матированными витражами, которые позволяли книгам стать частью интерьера. С дивана навстречу поднялся импозантный мужчина с хвостом длинных волос, стянутых словно струны нервных окончаний. Круглые стекла очков в тонкой золотой оправе смягчали его похожий на рентген взгляд. Лу решила, что человек-рентген похож одновременно на безупречного романтического героя и на того, кто всегда в выигрыше, даже в инвалидной коляске на трассе «Формулы-1». А еще он был чем-то поразительно похож на Тобиаса. Пока Лу его рассматривала, мужчина произнес только одно слово: «Проходите», но таким сухим и разреженным, как воздух в горах, тоном, словно проявлять чувства было для него преступлением. Лу тут же захотелось искать убежище, а не проходить, но она героически сделала несколько шагов вперед и даже не стала отступать за спины Тобиаса и Рина. Пэм с человеком-рентгеном сразу повела себя как дальняя родственница — со скрытым уважением и открытым панибратством; они перекинулись быстрым потоком шипящих звуков с Иннокентиями, Лу их не поняла — наверное это был один из вариантов мертвого языка Ано, — потом человек-рентген, которого Лу еще не решалась даже про себя называть Ривайеном, с распрощался с Пэм, проводил их до выхода из кабинета и только когда тяжелая неприступная дверь за ними закрылась, повернулся к Лу, спросил так, словно она одна имела для него сейчас значение: — Мадмуазель Савар? — на французском у него был удивительно тихий голос, но Лу испытала странную эмоциональную потребность подойти и протянуть руку. Ее пожали просто и неофициально. — Спасибо, что помогли. Потом между пальцами Ривайена материализовалась пластиковая карточка: — Единый ключ. От вашей комнаты на третьем, от столовой и от любых помещений в моей школе. Ужин ждет вас в комнате. Отдохните. Иннокентии вас проводят. Лу, как сомнамбула, двигалась к выходу, но тут угол книжного стеллажа буквально саданул ее в бедро. Она ойкнула, смущенно обернулась на Беку. Перехватила сдержанную улыбку человека-рентгена, адресованную однако не ей, а Тобиасу: еле заметные морщины в уголках рта разъехались, изгиб губ сломал гармонию холодного лица — и все сложившееся у Лу впечатление об этом человеке за долю секунды исчезло. «Вся эта холодность и снобизм — только витрина, щит, способ прятаться, — подумала Лу, выходя в коридор. — Понятно теперь, в кого Тобиас такой снаружи твердокаменный и такой теплый внутри». К счастью или к несчастью, она уже не увидела того момента, когда улыбка Ривайена, натолкнувшись на ледяной взгляд Тобиаса, исчезла. Зато это увидел Рин, облизнул губы от напряжения; по какой-то причине ему стало понятно, что между Тоби и директором произошло что-то непоправимое. Наверное, эта мысль отразились на лице, потому что теперь Ривайен обратился непосредственно к нему: — Ну что же. Вот мы и познакомились, Ринсвальд. — Взглянул ему в глаза, как оценщик в ломбарде, прикидывающий стоимость фамильной драгоценности. Достал из кармана заранее приготовленный электронный ключ, показал его так, точно это было тестовое задание на вступительном экзамене: — Вам с Тоби одну комнату? Рин ощутил себя невеликой фигурой в чужой игре, но кивнул: а как же иначе? А потом, осмелев, возразил: — Только зовите меня Рином, пожалуйста. Краткое имя мне больше нравится. — Вот как? — Ривайен повел бровью, сдержался, чтобы не спросить «почему?» Решил, что у него еще будет время это узнать. Пояснил, наблюдая как Ринсвальд-Рин вертит электронный ключ в руках: — У вас четырнадцатая. Понимаю, вы устали с дороги. Однако мне хотелось бы обсудить с вами обоими сны и зеркала. Без промедления. Тобиас собрался уступчиво сделать шаг вглубь кабинета, но Рин возмутился: — На Тобиаса напали! Дикий файтинг. Он вообще еле живой сейчас. У него нет сил что-то обсуждать! — Если он был способен сюда доехать, то и потратить время на разговор вполне в состоянии. Отдых — это роскошь, и в нынешних обстоятельствах мы не можем себе его позволить. А если ты хочешь, чтобы он почувствовал себя лучше — можешь просто заняться с ним сексом после. Нет лучшего лекарства после тяжелого поединка. Рин пропустил мимо ушей «обстоятельства», покраснел до корней волос при слове «секс», не осмелился спросить у Ривайена откуда у него такая уверенность, зато понял очевидное: ответ «нет» для этого человека неприемлем; усталость, разбитость, ранения — все это для него мелочи; поэтому Рин лишь оглянулся по сторонам и потянул немного заторможенного Тобиаса за собой на диван: как сказал бы Юрася — в ногах правды нет. Ривайен остался стоять между полками своего бесконечного книжного шкафа и чистым массивным столом, на котором был только один предмет — старый черный футляр, инкрустированный перламутром.

***

Напрасно Тобиас думал, что ничего не почувствует, вернувшись. Напрасно считал, что перерос, перешел, забыл в конце концов прошлое. Нет. Вновь оказавшись в кабинете Ривайена он почувствовал, что не было в этом замкнутом пространстве места, чтобы спрятаться от прошлого. Все здесь осталось по-прежнему: по-спартански просто и по-ривайеновски изящно: стол, диван, окно, кресло. Тот самый стол, на котором Ривайен его разложил, то самое окно, в которое он смотрел, чтобы не отключиться, тот самый диван, на котором провел ночь, приходя в себя. То самое кресло, на котором чуть не сдох утром, когда увидел свой рисунок разорванным и небрежно брошенным в мусорную корзину. Да и сам Ривайен был все такой же прямой, уверенный и холеный, только несколько обветшавший. Сев, вслед за Рином, на проклятый диван, он ощутил колоссальное напряжение, от которого свело спину. Тщательно вытесненные из памяти обожание и унижение растревожили сердце. Тобиас никак не мог начать разговор, ради которого приехал. Сосредоточенный на борьбе с собой, не заметил, как Ривайен снял тонкие золотые очки, обезоружил лицо, потер глубокие розовые следы на переносице и позвал: — Тоби! Это восклицание, эти интонации, это движение все в Тобиасе перевернули. Он взглянул в лицо Ривайена и точно не знал, что хочет сделать: задушить «любимого» наставника собственными руками или встать на колени перед ним и умолять защитить Рина. Рин, словно почувствовав хаос, который творился в душе Тобиаса, положил ему руку на его колено и сжал, показал, что рядом, что понимает, как Тобиасу непросто оставаться рядом с человеком, с которым у него непростые отношения, если они вообще есть. Тобиас благодарно набрал в легкие побольше воздуха и начал: — Согласен с тобой. Не время для отдыха. Поговорим о снах Рина. Насколько я могу судить, все началось в день смерти его отца и Лидии. Ривайен снова спрятал душу за стекляшками и стал слушать не перебивая. Тобиас старался говорить четко, но быстро, чтобы сократить по максимуму время разговора, — ничего личного, ничего о чувствах, — время от времени поворачиваясь вполоборота к Рину, чтобы тот подтвердил или опроверг его слова: — Так? Рин исключительно неловко кивал, ковырял заусенец и, время от времени, кидал тревожный взгляд на футляр на столе, который притягивал его как магнит. Ривайен заметил его взгляды, взял древний на вид футляр со стола и начал вертеть в руках с таким видом, словно все его внимание было отдано этой штуковине, пахнущей прогорклым маслом, а не тяжелым тревожным словам, заполнившим пространство его кабинета. — Мы приехали узнать, что ты обо всем этом думаешь, — подытожил Тобиас. — Я думаю, — Ривайен присел на корточки перед Рином, взглянул не столько ему в глаза, сколько, как Рину показалось, непосредственно в голову. Взгляд был спокойный и холодный, словно мэтр точно знал, как Рин отреагирует на его слова: — Я думаю, что Glassena oridanta amitay было новаторской и эффективной нан-шуб, созданной для взаимодействия с глубинными слоями эфира Непространства. Для взаимодействия, но не для уничтожения. Я читал заключения экспертов Института. Считается, что Glassena уничтожило выплески, потому что их присутствие с того дня больше не было зафиксировано ни разу. Нигде. Но как такое возможно, если выплески всего-лишь феномен, появляющийся в результате ошибок Дыхания, которые за двадцать лет все были вычислены и пронумерованы? Почему, сознательно совершая те же самые ошибки Сэм не смог вызвать выплески? Почему в Америке и в Японии они тоже не появились, если все дело только в ошибках? — Значит, дело не в них? — полу-спросил, полу-подтвердил Тобиас. — Не в ошибках, — кивнул Ривайен. — Выплески, которые Институт рассматривал как явление безличное, подобное падающим звездам, или протуберанцам, таковым не является. Выплески уникальны и каждый раз, когда мы становимся свидетелями их появления, речь идет о том же самом явлении, с той же самой сигнатурой, впору хоть имя присваивай. Вот как Летописец Сапан описал этот феномен. Ривайен развернул сутру, пробежал чуткими, как сенсоры, пальцами по необычным мелким паучьим буквам, которые расползлись по пергаменту, наезжали друг на друга, словно вели друг с другом вечную борьбу за существование, прочитал: «Иногда же получалось и страшное: мертвыми находили заклейменных на берегу реки или становились они бесноватыми, или темнели они на глазах и оборачивались пылью черной, тенями в сумраке. Потом видели их отраженья в медных зеркалах и называли их Черными жнецами». Ривайен сделал драматическую паузу, как актер на сцене: — Разве это не точно описывает то, что видит в зеркалах Рин? — На этот раз сказал имя без запинки, привыкая, — Разве не похоже это на то, что появляется в пространстве снов Рина? Если предположить, что когда-то на заре времен неправильно произнесенное нам-шуб рассеяло по эфиру Непространства чью-то человеческую личность, вернее ее остаточные компоненты, то сейчас именно с этой личностью мы и имеем дело. Или двумя личностями. Потому что выплески практически всегда появляются попарно. — Но это было тысячу лет назад, если не больше, — возразил потрясенный Тобиас. — В Непространстве, где времени не существует, биологические компоненты могут сохраняться вечно. — Но кроме того факта, что выплески изобретательно напали на Дышащих, никто никогда не предполагал, что речь идет об одной и той же паре. Каждый раз феномен имел свои особенности, по-разному реагировал на глифы, а потом и на нан-шубы. С чего такие выводы? — еще не веря в выводы Ривайена, спросил Тобиас. — То, что каждый раз, по нашим наблюдениям, выплески реагировали на Непространство и Дышащих по-разному, говорит только о том, что они эволюционируют, как мыслящие сущности. — Эволюционируют? — ощетинился на слова Ривайена Тобиас, — почему ты говоришь в настоящем времени? Ты сомневаешься, что Клод уничтожил SCP-121-246-V? — Сомневаюсь. — Протер очки Ривайен. — В этом мире ничего не уничтожается, только меняет форму. Glassena, разъединив отражения на свет и не свет, преобразила материю зеркал в нечто вроде удерживающей мембраны. В тюрьму, если хотите, которая запечатала эфир вместе с Выплесками в том сегменте Непространства, который простирается за зеркалами и зеркалами же ограничивался. Будучи запечатан, сам феномен никуда не исчез. Остался там, где был застигнут. — В осколках, — выдохнул Тоби. — В осколках, — эхом отозвался Ривайен, ободряюще улыбнулся сообразительности Тобиаса, хотя знал, что улыбка его стоила дешево. Тут же стер ее с лица и начал выкладывать аргументы, как Великую Китайскую стену, медленно и основательно: — А потом по стечению обстоятельств Сэм привез осколок черного стекла в подарок младшему брату. На день рождения. В преддверии Рождества. Именно в тот промежуток времени, когда мембраны между материальным и нематериальным истончаются, остаются по-прежнему непроницаемы для звука и света, но не для бестелесной мысли. Запечатанный феномен, имея в своем составе разумные компоненты, мог свободно просочиться из одного пространства в другое, не встречая сопротивления. И я почти уверен, что именно это и произошло в результате контакта зеркала с Ринсв… Рином. Твой мальчик, Тоби, чем-то притянул Черных Жнецов, словно якорь. А потом стал для них неким подобием ретранслятора. Он видит странные сны? Думаю, эти сны диктуют Жнецы. Он откуда-то узнал и применил совершенно новым способом такой сложный и редкий глиф как «панацея». Думаю, знания он тоже получил от Жнецов. Но каким образом они на него воздействуют? И с какой целью? Ривайен замолчал, подумав, что начал говорить как тулку, пристально посмотрел на книжные полки, почти ожидая увидеть в пространстве между собой и книгами лицо лукавого настоятеля монастыря, но вместо тулку неожиданно ясно увидел ответ на свой вопрос, оживленно продолжил скорее теперь разговаривая сам с собой: — Их цель стать Ревенантами! Травмированные смертью, эти сущности с зачатками сознания, одержимы только одним — взнуздать какое-либо человеческое тело и перевоплотиться! — Ривайен покачал свой воняющий прогорклым маслом свиток, — Именно это они пытались сделать с Анатолем, Клодом и Лидией. Но, видимо, что-то в этих телах им не подошло. Но с Рином им удалось каким-то образом взять под контроль тонкие механизмы его рассудка: пространство снов и мышечную память. Именно через сны они пытаются действовать на его сознание, а через мышечную память в момент стресса передают знания. Тобиас проглотил желчь в задней части горла и спросил: — Ты хочешь сказать, что в ближайшее время жизни Рина ничего не угрожает? Ривайен пожевал губами, словно готовясь сделать неприятное заявление: - Жнецы не покушаются на его жизнь, только на его тело. Но для полной уверенности надо провести биохимию латерального гипоталамуса. И сделать сканирование головного мозга. Думаю, что на снимках увидим, что те участки, которые непосредственно связаны со страхом будут чрезвычайно активны, потому что психика Рина задействовала их в качестве ресурса обороны. — Делай что угодно, но избавь Рина от этих тварей! — не удержал в себе восклицания Тобиас, — Он не твоя собственность, он сам решит, что делать дальше и соглашаться ли стать твоим подопытным кроликом. — А вы что по этому поводу думаете, молодой человек? — обратился Ривайен к Рину, совершенно проигнорировав восклицание Тобиаса, - вполне может так оказаться, что не только вы в плену у Жнецов, но и Жнецы в плену у вас. Этот симбиоз может быть очень выгоден. А что мог думать Рин? От всего услышанного, его то бросало в жар, то подташнивало. Вопросов у него было миллион, но он совсем не был уверен, что этого количества хватит, чтобы охватить всю сложность проблемы. Да и задавать их уже не было никаких сил. Однако показать свою бестолковость или сослаться на недомогание, чтобы улизнуть из директорского кабинета, тоже было как-то неправильно. Поэтому Рин сверкнул на Ривайена, потом на Тобиаса глазами, похожими в этот момент на пару черных алмазов, и выдавил из себя: — Так вы предлагаете мне перестать быть личностью? — Я считаю, что любой другой на твоем месте мог бы уже давно потерять собственную волю, желания, суждения. Но ты сопротивляешься, моторика твоей души удивительна, и это дает нам надежду на лучшее. Тобиас резко встал с дивана: — Спасибо за лекцию. Нам надо отдохнуть и подумать.

***

Рин шел рядом с Тобиасом по коридору, иногда спотыкался под грузом полученной информации, иногда рассеянно замедлял шаг, иногда останавливался у окна, чтобы посмотреть на сумерки и непогоду, а еще на отражение Тобиаса: лицо серое, щеки ввалившиеся, глаза запавшие, сутулится больше, чем обычно, наверняка, от грызущей боли во всем теле. Или это не от слов Ривайена? Рин нахмурился. Его эмоции и разум заработали на пределе возможностей, готовые взорваться от чрезмерной нагрузки. Как всегда в такие моменты, ему захотелось есть и урчание в животе немедленно известило об этом Тобиаса. — Посмотрим, что оставила нам на ужин Пэм. Если не понравится, бросим вещи, и я отведу тебя вниз перекусить, столовая уже закрыта, но хлебные автоматы всегда работают. Можно выпить кофе и съесть горячие круассаны, — Тобиас распахнул дверь в выделенную им комнату. Это была большая и отлично обставленная студия, но в ней стояла только одна кровать. Тоже большая. Рин остановился на пороге от неожиданности и отрицательно покачал головой. Тобиас понял его реакцию по-своему. Поспешно сказал: — Я, наверное, пойду спать к Лу, — но в его голосе не было энтузиазма. — Нет! И в столовую не пойдем, — запротестовал Рин, хотя голод начал преследовать его как гончая жертву, плюхнулся в изнеможении на кровать. Настроение его заколебалось между желанием расплакаться от страха перед опасностью, которая поджидала его тело и разум где-то и когда-то в будущем, обрекая умереть молодым или сойти с ума; и желанием спрятаться в объятиях Тобиаса и поцелуях от этой опасности и от всего плохого, что могло с ним случиться. Тобиас посмотрел на салат из моркови, хлеб из муки грубого помола, четыре сиротливых йогурта и записку: «От мамы Пэм с любовью». Заглянул в холодильник: — Тут ничего нет, кроме льда в морозильнике и сахара в поддоне, — сел рядом с Рином, вытащил айфон: — Доставка? Иди пока в душ, я поищу что-нибудь на Деливеро. Пока Рин был в душе, Тобиас открыл в телефоне приложение, пробежал глазами по пиццам, куриным крылышкам под соусом «вырви глаз», суши и макаронам с морепродуктами. Список заканчивался шурмой и китайским комби с салатами. Их Тобиас и заказал, переоделся в спортивные штаны и чистый лонгслив с высоким горлом. Под плотной тканью не было видно пульсирующей стигмы. Заторопился в холл, чтобы там встретить развозчика снеди. Пока ждал, прикидывал, когда лучше рассказать Рину о Сэме. Конечно, сделать это нужно было чем раньше, тем лучше, но, с другой стороны, еще одна порция информации, заряженной противоречивыми эмоциями, могла сломать кого угодно. Тем более Рина. Тем более сейчас. «Подожду до завтра,» — решил Тобиас.

***

Когда он вернулся с пакетами еды в комнату, Рин сидел на кровати нахохлившимся галчонком: ноги поджаты под себя, мокрые волосы всклочены, зеленый свитер сполз с плеча, пижамные штаны наизнанку. Тобиас подвинул к кровати кресло, разложил на нем картонные богато и терпко пахнущие чесноком и перцем коробочки, палочки и кругляши лепешек с кунжутом, пристроился на краешке тумбочки и смотрел, как Рин набрасывается на кусочки мяса, которые судя по их виду умерли на сковородке в мучительной агонии. Без особого аппетита отставленную Пэм мелко нарезанную маринованную морковь. Заставил себя проглотить половину. Когда все коробочки были опустошены, а Рин начал удовлетворенно отдуваться, растянувшись на кровати. Тобиас собрал остатки трапезы в пакет для мусора и выставил его в коридор. Только после этого позволил себе прилечь. Рин тут же заводился у него под боком. Тобиас, спросил: — Тебе тесно? Рин, которого теперь преследовал вовсе не голод, а слова Ривайена про секс, нашел на одеяле руку Тобиаса, перебрал пальцы, засопел, надеясь, что этого хватит и не придется сказать вслух то, что было у него на уме. Касание Рина было бесхитростным — переплел пальцы, ничего особенного, — но Тобиасу и этого оказалось вполне достаточно, чтобы возбуждение предательски скрутило низ живота. Нестерпимо захотелось вжать Рина в себя — гибкого, отзывчивого. «Нет», — одернул себя Тобиас. Не сейчас, не в тот момент, когда Рин более всего уязвим — в незнакомом месте, неуверенный в своем будущем. Тоби отодвинулся и резко сел на кровати, свесив ноги, чтобы в любой момент можно было спастись бегством. Только вот не сумел сделать голос безразличным, скал: — Знаешь, я, пожалуй, все-таки пойду к Лу. Надо столько с ней обсудить… К его удивлению, Рин тоже сбросил ноги с кровати, сел так, чтобы касаться бедром бедра, посмотрел на Тоби взглядом, полным наивного, неистребимого желания быть любимым: — Я никогда до тебя ни с кем не целовался. Я никогда никому не говорил, что люблю. И я никогда ничего так не хотел, как… твоего внимания. Иногда я уверен, что ты чувствуешь то же самое, а иногда — я сомневаюсь. Вот сейчас ты закрываешься от меня, словно прячешь что-то плохое. Мне тяжело так, Тоби. Слова дались Рину с трудом, он каждое взял приступом, но оно того стоило. Потому что два удара сердца Тобиас молча смотрел ему прямо в глаза, а потом решительно провел большим пальцем по губам, давая понять: «Молчи. Твои слова разрывают мне сердце». И наконец все-таки ответил на откровенность откровенностью: — Я действительно прячу от тебя кое-что плохое. Свою худшую половину. Боюсь тебе ее показать. Но должен. Рин сказал запальчиво: — Я люблю тебя всего, а не только твою лучшую половину, — и заложенное в каждом Гийоте своенравие с этими словами вырвалось наружу. Одним движением опрокинул не ожидавшего ничего подобного Тоби на спину поверх одеяла, одним махом оказался верхом, хотя сам не знал, что умеет так делать, уперся ему в плечи, зашуршал голыми ступнями по одеялу, словно стрекоза крыльями. — И не могу ни на чем другом сосредоточиться. Черты Рина в этот момент стали жесткими, почти властными, словно мелькнула в комнате и наложилась на младшего брата в это мгновение тень Сэмюэля. От болезненной тяжести этой ассоциации Тобиас замер, услышал свое колотящееся сердце, упустил момент, когда мог справится с возбуждением. Спросил себя: «Какова вероятность, что если все зайдет достаточно далеко, я буду вести себя с Рином точно также, как приучил меня вести с собой Сэм? Какова вероятность, что впущу Сэма в свою голову, перенесу в постель с Рином его привычки и все испорчу?» Сам себе честно ответил: «Больше, чем хотелось бы». Рин, уже сообразив, что навязывается, покраснел как помидор, но не отступил, потерся пахом о пах, обхватил Тобиаса ногами поплотнее, поудобнее, начал ерзать — губа закушена, на высоком лбу крупные капли испарины. Тобиас было засмотрелся, но перехватил Рина за бедра, не давая двигаться дальше, боясь, что потеряет голову и самообладание, сказал хрипло: — Рин… Завтра я расскажу тебе все, что ты должен знать. И если ты меня за это не возненавидишь… мы сделаем все, как ты хочешь. А сейчас я… давай я просто сниму тебе напряжение… Рин закапризничал: — Руками? Ртом? Мне Юрася рассказывал с подробностями, между прочим, как это делается. Почему только так? Чего ты боишься? — Рин снова начал ерзать. Тобиас забыл как дышать, ощущая свой член зажатым между расступившимися в свободных пижамных штанах ягодицами. Ему тоже захотелось большего, сегодня, а не потом. Чтобы жарче, чтобы ближе, чтобы сильнее… с безумством и самозабвением. Рин чуть повел бедрами — Тобиас охнул и все-таки сдвинул его выше, на живот. От греха подальше. Рин скорчил недовольную рожицу, поднял голову, чтобы заглянуть Тоби прямо в глаза: — Ну почему? Почему? Потому что нечестно воспользоваться чувствами Рина, зная, что те могут кардинально измениться, как только Рин узнает, что его брат жив и значит, Тобиас никогда не сможет быть с ним рядом, никогда не сможет пойти против приказов Сэма, выжженных стигмой в кортексе его головного мозга. Когда поймет, что Тобиас и не человек вовсе, а послушное орудие его брата. Это, во-первых. А есть еще и во-вторых. Хотя Рин и настаивал на близости, это вовсе не означало, что он имел полное представление о том, что делают люди, когда совокупляются и какие желания испытывают. Будут ли ему нравиться сильные объятия, или он, как Сэм будет держать дистанцию? Будут ли ему нравиться ласки языком и губами, или он, как Сэм, будет требовать, чтобы ему грубо зажимали соски зубами до крови? Будет ли Рину нравиться, если Тобиас положит ему руку на живот, чтобы лучше направлять себя, пока он в нем? Или он, как Сэм, будет направлять Тобиаса голосом? Слишком много вопросов, и сегодня совершенно неподходящий вечер, чтобы искать на них ответы. Только не сегодня. Но как все это объяснить распаленному шестнадцатилетнему мальчику? Никак. Тобиас поменялся в лице и отвел глаза: — Потому что первый раз это неприятно, Рин. Больно. И негигиенично, Но ты лишком возбужден и тебе надо кончить. Не дал Рину ответить, вжался в его губы, подтолкнул, чтобы тот перевернулся на спину, и слегка раздвинул бедра, стягивая широкие пижамные штаны. Рин вздрогнул, затаился, но, почувствовав легкие и приятные прикосновения, дал себя трогать, закрыл глаза и позволил пальцам Тоби летать вниз-вверх по члену. Они были нежные и трепетные, трепет разлился от них по всему телу, дошел до сердца, вышел через стон. У Рина закружилась голова, он словно провалился куда-то, или взлетел. «Тоби…» — захотелось сказать, чтобы Тоби остановился, потому что у Рина не было больше сил, чтобы все это терпеть… но он передумал. Тоби сжал сильнее, задвигал рукой быстрее. Тело Рина напряглось, выгнулось… Захотелось сказать, чтобы Тоби не останавливался, но Рин опять передумал. Балансировал на тонкой грани между «да» и «нет», превращаясь в жар и нити — в сотни, тысячи, миллионы нитей, и все они тянулись туда, где рука Тоби двигалась в шаманской пляске, то ускоряясь, то замедляясь, то сжимая пальцы вокруг члена, то поглаживая, то отпуская, то прихватывая яички. С каждым новым движением натяжение становилось все сильнее, словно Тобины пальцы вытаскивали наружу что-то тяжелое, неведомое, запретное. Вдруг все нити разом порвались, и, широко распахнув глаза, Рин посмотрел куда-то между. Комната стала призрачной, потеряла очертания, ушла на второй план. Рин провалился в белый туман, и закладывающая уши тишина заполнила все. Запахло дождем, прелой листвой, старым садом. А потом Рина окружил сон, сквозь который он слышал, как Тобиас говорит ему какую-то милоту, чувствовал, как укрывает его и целует, а потом не чувствовал больше ничего, кроме холода зеркал.

***

Как только Рин заснул, Тобиас отправился под струи холодной воды. Представил Рина, хрупкого и доверчивого, рядом. Дал волю рукам, начал передергивать с ожесточением, ненавидя себя за то, что ищет утешения именно в этом. Все ускорял темп, сжимал член со всей силой и яростью. Прикусил губу, чтобы из ванной не вырвалось ни единого звука, кроме шума воды. Когда его накрыла первая волна, сухая и грубая, он едва не потерял равновесие и чувство реальности. Удовольствие было яркое и всепоглощающее. Едва оно отступило, Тобиаса захлестнул второй приход. Когда теплая струя спермы ударила в ладонь, он мог только беззвучно открывать и закрывать рот и надеяться, что сердце не пробьет ребра. От судороги в бедрах и животе он не мог пошевелиться, мог только рвано дышать. Вернувшись из ванной, снова лег на кровать и закрыл глаза. Слушая, как Рин сопит, прижавшись к нему всем телом, Тобиас почувствовал тяжесть от того, что ему предстояло рассказать и от того, к каким последствиям его рассказ может привести. Он лежал и привыкал ее терпеть. Как в детстве привыкал терпеть боль. Тяжесть была нужна ему, как гравитация, чтобы собрать в голове в одном месте летучие слова-объяснения. Утром. Утром он расскажет, что Сэм жив, и ответит на все вопросы Рина, которых будет миллион. А после станет еще тяжелее, потому что ответы могут сломать так неожиданно построившиеся отношения. Но по-другому больше нельзя. Рин должен знать, кто такой Тобиас на самом деле. Рин заслуживает правды. Перед ним нельзя все время стоять на цыпочках, казаться выше и стройнее. Дав себе твердое обещание, Тобиас провалился в белый туман сна.