О тонкостях парного дыхания на Ано

И безумие боли моей Все вокруг заражает. Хью Кук

Рин проснулся ни свет ни заря в объятиях сильных рук Тобиаса. Сладко потянулся и выскользнул из них, чтобы обрадовать Тоби кофе и круассанами в постель, — где-то внизу должны быть хлебные автоматы и кофе-машина! — сунулся за чистой одеждой в сумку, критично обнюхал несколько худи и лонгсливов. Остановился на оранжевом с принтом DIVERSITY. Из джинсов носибельными оказались только зеленые, те, что он наспех натянул на себя в день отъезда из дома в Рим и до которых больше не дотрагивался. Рин вытащил их на свет божий, натянул и почувствовал, как что-то уперлось в бедро. Засунул руку в карман — нащупал флешку с пластиковой головой Джимми Парсонса вместо колпачка (Она там так и лежала с момента отъезда из дома). Переложил ее в задний карман, бесшумно закрыл за собой дверь, отступил на шаг и… чуть не сбил с ног Ривайена. Подскочил на месте — Ой! — спросил: — Что вы тут делаете? Вид у Ривайена был смурной, словно он так и не сумел заснуть этой ночью, в ожидании когда же можно будет продолжить начатый в его кабинете разговор. Снял очки, протер и начал почти дружелюбно: — Что надумал насчет того, чтобы остаться? Рин поморщился: утро было прекрасным, и он был категорически против принимать на себя груз проблем и чужой бессонницы, которая коварно поджидала его под дверью: — А надо что-то надумать? По-моему, Тобиас привез меня сюда именно ради этого. Он считает, что это очень важно. — Мне надо знать, что считаешь ты. — Вы уверены, что я в своих снах общаюсь с сущностями, которым десятки тысяч лет? — Ни одно из имеющихся у меня соображений этого не исключает. — И вы считаете, что они для меня опасны? — В интересах паранойи я буду настаивать на этом и на поиске возможностей их окончательной изоляции. Рин помрачнел. Ривайен все-таки сумел нагрузить его проблемами и испортить такое прекрасное утро. Но потом Рин за всем этим рассмотрел светлую сторону: чем раньше он согласиться, тем раньше все это закончится и он вернется к нормальной жизни с Тобиасом. Рину даже стало любопытно — как же Ривайен собирается изгонять феномен из его пространства снов? Следом неожиданно возникло желание поскорее это любопытство удовлетворить. В итоге оба чувства превратились в гремучую смесь предвкушения и нетерпения. Рин сказал: — Тогда я весь ваш. — А как насчет других планов на будущее? Рин непонимающе посмотрел прямо в очки Ривайена. Затем отрицательно покачал головой. — Мне показалось, что ты и Тобиас подходите друг другу. Ты не хочешь потом попробовать себя в парном Дыхании? Рин почувствовал, как этот человек на него давит всем своим авторитетом и возрастом. Невольно оглянулся на дверь. Поковырял заусенец на большом пальце. Ривайену ответить было легко, а что, если такой же вопрос задаст ему Тобиас: «Хочешь дышать со мной на Ано?» Он же не знал, как на такое ответить. В твердом «нет» он уже не был уверен. И мать, и Сэм хотели, чтобы он Дышал. И Тобиас, ближе которого, так получилось, у него теперь не было никого на свете, приложил не мало усилий, чтобы у Рина начало получаться. И глиф, который он начертил на черной земле форума был реальным подтверждением того, что Рин может. Но вот должен ли? И это «но» под очками Ривайена стало тяжелым и объемным. В Риме Рин распробовал то, чего только слегка коснулся во время пирсинга. Власть над телом Тобиаса. Переход от сумасшедшего волнения за его жизнь к почти физическому удовольствию от вида затягивающихся под ладонями ран был невероятно будоражащим. Это было как стоять на краю неба и держать на цепи ручного ангела, и знать, что он тебе подчиняется. Как такое может не понравиться? Почти непреодолимый прилив нежности и тяжесть в паху были этому подтверждением. И у Рина не было никакой уверенности, что при первом удобном случае он не дернет цепь, чтобы натянуть ее посильнее. Это было страшно, соблазнительно и… неправильно. Кроме того, было еще и воспоминание о фестивале конца лета, стойкое, как запах крови. Рин задумался, надо ли все это говорить Ривайену, чтобы тот перестал смотреть на него как на идиота, ответил чуть осекшимся голосом: — Он для меня в-важен. Я хочу быть ему парой. Но не в Дыхании. Фестивали, файтинги, батлы — я решил держаться подальше от этого. — Тебе не понравилось побеждать? — Мне не понравилось насилие. Оно не делает из меня хорошего человека. — А тебе никогда не приходило в голову, что без насилия в этой жизни ничего не достигается? В ней, как в игре, побеждает тот, на чьей стороне сила. И сторону тебе придется выбирать. Рин своенравно мотнул головой, собираясь возразить, но Ривайен поднял руку вверх, останавливая его: — И выбирать придется очень скоро. Думаю, Тобиас тебе еще не сказал, что… Но Рин уже не слушал, в ушах вместо слов кто-то разбил огромное зеркало и стеклянный хруст осколков заслонил его от всего мира. Рин бросился назад в их с Тоби комнату. — …что твой брат… — Ривайен холодно пожал плечами и философски сказал куда-то в открывшееся перед ним пространство чужой жизни: я старался. Потом не спеша отправился к себе в кабинет.

***

Добравшись до своей комнаты Лу отпустила Иннокентиев (они ужасно торопились что-то сказать «маме» Пэм до отъезда), вставила ключ-карту, толкнулась вперед, но петли оказались такими тугими, что дверь чуть не выжала из Лу все соки, пока та протискивалась через нее вместе с дорожной сумкой в комнатку. Но на этом ее злоключения не закончились. Здание Нагорной и все, что в нем находилось, продолжало демонстрировать ей свою нелюбовь. Пластиковый кронштейн стульчака ослаб именно в тот момент, когда она решила пописать, и с постельным бельем, оставленным для нее на кровати, возникли очень сложные взаимоотношения, когда она попыталась засунуть одеяло в пододеяльник, а подушки в наволочки. Остывшие гамбургер с картошкой Лу тоже не порадовали. Чтобы хоть как-то себя утешить она пошлепала к кофе-автомату в конце коридора, но тот плюнул в нее горячей водой. Расстроенная и брошенная всеми, Лу с добытой с боем порцией кофе пристроилась у окна, с высоты третьего этажа увидела, как в сопровождении Иннокентиев по парку идет к арендованной в Италии машине Пэм, выбрасывая вперед длинные ноги в тяжелых армейских ботинках: руки сложены за спиной, колени выбиваются из-под разрезов цыганской юбки. Лу подождала, пока Пэм завелась и уехала, сбежала в холл, перехватила Иннокентиев на обратном пути. Вместе они поднялись к ней в комнату, разделили на троих гамбургер и картошку, добавили к этому печенье и минералку. Потом Юра затеял показ учебных комнат, любимого тренировочного зала с черными кругами дуэльных зон на полу, где-то в соседнем коридоре открыл дверь конференц-зала, потом спортивного зала и даже довел ее до бассейна. Вернувшись к себе после экскурсии, Лу вытянулась на втиснутом в пододеяльник одеяле, надеясь, что ночь принесет утешение. На новом месте она долго лежала в темноте без сна, вспоминая встречу с Ривайеном; прокручивала и прокручивала в памяти его тихий голос, его улыбку, адресованную не ей, а сама все ворочалась и ворочалась. Никак не могла освоиться — не то с неудобным матрасом, не то с мыслью о том, что Ривайен совсем не похож на того человека, которого она себе представляла. Не заметила, как забылась тревожным сном. В шесть утра, когда снаружи еще не успело развиднеться, ее разбудил будильник. Лу попробовала потянуться и поняла, что тело требует немедленной компенсации за неудобный матрас и за сидение в консервной банке под названием автомобиль десять часов безвылазно. Наскоро переоделась в некое подобие спортивной формы: кроссовки, мягкие джинсы, майка — и стала похожа на кошку; только кошка обшаривает газоны и дворы на предмет особой травки, а Лу принялась обшаривать темное пустое здание, пытаясь вспомнить, как Иннокентии вели ее вчера вечером к спортивному залу. На пробу поворачивая то влево, то вправо, она не узнавала коридоры, заподозрила, что школа спонтанно меняет планировку — вылитый Хогвартс! — нашла только бассейн, попыталась открыть его двери единым картой-ключом, выданным ей вчера Ривайеном, но в данном случае ключ оказался совершенно бесполезным. Зато, поднявшись по случайно подвернувшейся лестнице на третий этаж, Лу увидела дверь с дюжиной наклеек футбольных команд. Догадалась — Иннокентии! Шагнула с лестничной площадки в темный коридор и увидела две тени. Обе показались ей совершенно незнакомыми, но кто кроме Иннокентиев мог бродить в это время по совершенно пустой школе? Лу приподняла руку, помахала: — Эй! Бека! Юрася! Я потеряла спортзал. Одна из теней замерла, а вторая, ускорившись, превратилась в размытое и многослойное пятно; в конце коридора распахнулась дверь черного хода, и на всем этаже вспыхнуло электричество. Лу зажмурилась от неожиданности, а когда открыла глаза, в нескольких метрах от нее всплыло недоброе незнакомое лицо с недовольно выпяченными губами из-за загубленного прикуса. Молодой человек, похожий на обиженного медведя-шатуна, сделал шаг в ее сторону. Шестым чувством Лу отчетливо поняла, что это не случайно вернувшийся ученик. — Беги предупреди Ривайена, он у себя в кабинете, — послышался где-то рядом звонкий голос Юры. Шатун потерял к Лу всякий интерес, развернулся на голос, по его шее с левой стороны побежал каскад огней. Лу подумала, что это оптический эффект от электрического освещения, вскрикнула и рванула куда-то по бесконечным лестницам-коридорам, не совсем соображая, в какую сторону и на какой этаж нужно бежать. Оставляя Иннокентиев разбираться с пришельцем.

***

Когда Лу скрылась за поворотом, Юрася схватил за руку подоспевшего Беку, заорал: — Чё за нахер творится? Мама Пэм сказала, что у нас в запасе есть два дня, чтобы подготовиться! Выскочил вперед и завопил непрошеному гостю в лицо: — Выметайся! Твои фейерверки на шее нас не впечатляют! Гость притормозил, напролом лезть поостерегся, обратился к Беке как к главному: — Пусть шлепогубый заткнется. Мы сюда не по вашу душу пришли, и лишние жертвы ни к чему, но если будете мешаться на дороге, обоим не поздоровится. «Мы?» — мельком подумал Бека, а Юрася, не обращая внимания на предупреждение — этот хрен с горы ему вообще не указ! — прочертил глиф в воздухе быстро и еще быстрее, заговорил без интонации, но четко, сопровождая каждый толчок дыхания легким перемещением, как учил их Тобиас: — Дождь заблудившихся солнц! Этот глиф Юрася бережно хранил к следующему фестивалю конца лета, он сейчас было уже не до фестивалей. Солнечные стигмы на кончиках Юрасиных пальцев полыхнули адским заревом, сгустили слова и интонации в огненные завихрения — одно, второе, третье; пылающие кольца полетели вперед, скрутили соперника в жалкий комок бессильной плоти. По этажу разлетелся горловой крик незваного гостя — тонкий, отчаянный. «Скорее так кричала бы чайка, а не медведь-шатун, — подумала Лу, прыгая через три ступеньки, — как внешность обманчива! Молодцы мальчики!» Но с Иннокентиями было не все так радужно. Юрасю накрыло рикошетом ударной волны, раскаленной до черноты. Удар разбил губу и нос, отбросил к стене, а гость начал подниматься, складывая пальцы уже не в глиф, а в нам-шуб. Юрася попытался что-то этому противопоставить, нервно сглотнул боль, вспоминая, чему учил их Тоби, — Бека оказался быстрее. Вид разбитого лица Юрочки привел его в бешенство; он мазнул пальцами по кровавым теплым слюням, поднес их к губам и прорычал: «Коллапс». Кровь откликнулась и сорвалась с пальцев. Еще один высокий крик, мат, глухой стук коленей о пол — и тишина. Сильный запах разложения, характерный для больничной палаты после неудачно проведенной операции, когда тело не принимает вмешательства, ударил Беке в нос с силой нашатыря. Юрася присвистнул сквозь щель покоцанного переднего зуба: — Повезло. Стигма у суки была сделана недавно. Плохо еще прижилась. На что Бека рассудительно возразил: — У этого плохо прижилась, но, Юрочка, он сказал «мы»! Как думаешь, где остальные суки? Не один же он сюда явился. Юра, злой, вспотевший и весь в крови, поднялся с пола как доморощенный терминатор: — Где-где?! В пизде! Куда дальше? К Ривайену или к Тоби? — Ривайен большой мальчик, давай за Тобиасом, он чуть в Риме концы не отдал, еще в альма-матер ему подохнуть не хватало.

***

Тоби смотрел в зеркало, но видел не себя, а беззубого сгорбленного старика в шубе из птичьих перьев. «Проснись!» — заорал старик и удавил посохом по зеркалу со своей стороны. Стекло пошло узором трещин, напоминающих жилы живого существа, и Тоби сел рывком на кровати. Смаргивая с глаз остатки сна, пошарил по пустой, но еще теплой простыне. Симпатическим резонансом дотянулся до Рина, почувствовал его совсем близко. Но успокоиться не успел, потому что стигма невыносима запульсировала — вот-вот вскроется и разорвет глотку — выдавливая из Тобиаса все мысли о Рине, превращая его любовь, которые со вчерашнего вечера ощущались особенно ярко, в еле заметную ниточку, рваную, как октябрьская паутина. Замещая ее на связь с Сэмом, присутствие которого Тобиас ясно почувствовал в своей голове. — Тоби! — Рин распахнул дверь настежь. — У тебя все хорошо? Только от одного присутствия Рина рядом воздух сразу стал легким, перестал дышать угрозой. Тобиас вдохнул его полной грудью. Рин присел рядом, заглянул в глаза: — Я хотел принести кофе, но меня перехватил твой Ривайен. Он все-таки … Рин вдруг услышал как сильно и нервно стучит сердце Тоби и его биение эхом отдается в его собственной груди, заставляя гореть щеки, шею, плечи. Оборвав себя на полуслове, Рин потянулся к жаркими губами к губам, прижался так, что едва заметная утренняя щетина Тобиаса пощекотала кожу как мелкий речной песок, и все тревоги, все проблемы обоих поплыли вдаль, исчезли в паузах между поцелуями. Стигма на горле Тобиаса успокоилась, как ручная приласканная зверушка, и Тобиас подумал: «Еще не все потеряно. Пока мы вместе, Сэм не сможет взять меня под полный контроль». — Вот вы где! — раздался над самым его ухом голос с присвистом. — О! Целуетесь! А мы вот спасать вас пришли! Рин подскочил от неожиданности, повернул голову. Увидел Юрасю в разорванной майке, на его лбу и подбородке живописно были растерты потеки крови. Рядом героически стоял Бека с заплывшим левым глазом и зреющим фингалом на раздувшейся правой скуле. — Мы минут пять назад с одним козлом разобрались! Но наверняка есть еще! Хватит лобызаться. Поднимайте задницы и бежим в кабинет Ривайена. Все самое важное наверняка там происходит. Скорее! Тобиас выпустил Рина из объятий, неохотно и тяжело поднялся на ноги. — Что случилось? Кто на нас напал? — ошарашено спросил Рин. Затаив дыхание и стараясь отогнать панику, потерянно поводил глазами по разбитым лицам Иннокентиев, по превратившемуся в бездушную маску лицу Тобиаса, и запас его храбрости, который после вчерашнего разговора с Ривайеном изрядно поубавился, совсем истощился. Или, возможно, в нем просто уже не оставалось места для новых плохих известий. Сердце Рина прыгнуло из груди в живот, и ему очень захотел в туалет. — И-идите, я вас догоню, я запомнил дорогу, — крикнул Рин, бросаясь со всех ног в ванную комнату. Тобиас понял, что что-то объяснять стало уже поздно. Скоро Рин сам все увидит и готовить его к этому зрелищу уже поздно — время упущено и только он сам в этом виноват. Сказал Иннокентиям: — Останьтесь с ним. Вы знаете, что делать, если чужие появятся на пороге, — а сам зашагал к Ривайену так, словно отправился на четвертование.

***

Лу бежала и бежала, сама не зная, куда точно ведут ее лестницы и коридоры. Но ведь главное сейчас не «куда», а быстро. От пережитого у нее немного дрожало всё сразу: губы, руки, ноги. Было немного стыдно, ведь еще день назад она считала себя железным человеком и каменной стеной, а от одного вида этого медведя-шатуна едва в обморок не упала. Пробегая мимо какого-то аппендикса с очередным запасным выходом, краем глаза заметила распахнутую дверь и за ней какое-то слабое движение. Затормозила. Услышала голоса. Вернулась. Судя по белой гриве волос и блеску очков, которые она увидела у огромного письменного стола с порога — здесь и находилась цель ее забега. Лу перевела дух и ворвалась без стука. По другую сторону стола, рядом с окном, в кабинете присутствовал еще один человек. Молодой, очень похожий на Рина. Он выглядел вроде бы непринужденно и расслаблено, но кончики его пальцев безостановочно тарабанили, тарабанили, тарабанили по краю стола. Лу ощутила спазм ужаса (почему-то ей показалось, что живой назад в коридор она не выйдет), словно лично попала в «Восстание живых мертвецов», и замерла на пороге.

***

Утренний разговор с Рином вместо удовлетворения вызвал у Ривайена зуд; еле сдерживаясь, чтобы не почесать ладони. Вернулся в кабинет, где его ждал кофе и тост. И Сэмюэль Гийот, который вольготно расположился в его кресле. Красивый, уверенный в себе, стильный. Одетый в бледно-голубое с отливом хорошо наточенной бритвы. На языке цветов это означало «душевное спокойствие». Ривайен про себя решил, что не даст Сэмюэлю чувствовать спокойствие сегодня и в этом кабинете. — Здравствуйте, мэтр! Давно не виделись, — начал Сэмюэль мягким голосом, в котором Ривайен явственно расслышал угрозу; сделал длинную паузу, в звенящей напряжением тишине невозмутимо снял и протер очки, снова водрузил их на переносицу и только в тот момент, когда тишина стала удушающей, сказал: — Ты рано, Сэмюэль. Я ждал тебя только завтра. Оттого, что в голосе Ривайена не было удивления, Сэм насторожился. От того, что на губах мэтра мелькнула улыбка, как будто они обменялись между собой некой шуткой — разозлился: с самого детства воспринимал манеру говорить этого человека как физическое давление. Но не ожидал ощутить его сейчас. Разве он не вломился в его святая святых, проявив и талант, и характер, и находчивость, а кое с кем и жестокость? И где же эмоции по этому поводу? В один момент вместо чувства реванша у Сэмюэля возникло чувство, что он для Ривайена не противник, а назойливый комар. Рука со стигмой предательски дрогнула. Сэмюэль дернул за широкой эластичный браслет на запястье — последний подарок Никколо. Надо успокоиться. Чтобы получить у Ривайена все его рабочие записи и сутру, которой он так кичится, и учеников, которые лишившись учителя ничего не смогут сделать против его людей, важно охладить голову. Резиновый браслет — верное средство. И улыбка. Сэм всегда считал, что улыбаться очень важно, особенно врагам. — Не делайте вид, мэтр, что ждали, — Сэм растянул уголки губ, показывая Ривайену ровные передние зубы. — Никто не знал, что я жив. — Тобиас знал. Сэм почувствовал ловушку: — Он меня увидел в боулинге? — В боулинге? Нет. Он тебя вычислил. Как черную дыру, которую вычисляют по картине окружающего мира, который она искажает. Вычислил и позвонил мне в Рождество. Сказать, чтобы я подготовился к неприятным сюрпризам. Но все равно поздравляю. Ты нашел способ оборвать синхронизацию почти на год. Вполне ожидаемо от человека, который не побоялся вырезать искусственную стигму на горле моего воспитанника, не задумываясь о последствиях. Мастерство твое выросло, как и амбиции, но для меня потеря контроля над ситуацией очевидна. Ано уже сделало тебя мнительным и жестоким, но это только начало. Если ты не остановишься, оно сожрет изнутри, Сэмюэль, и сожрет окончательно. — Смешно, что это вы, мэтр, предостерегаете меня от жестокости. Вы шли к цели по головам. Я вас ненавидел за это. Но теперь понимаю. В жестоком мире жестокие методы. — Не надо ставить между нами знак равенства. Я учусь на своих ошибках и делаю выводы. Даже поделюсь с тобой одним. Чем чаще мы Дышим, тем сильнее подвергаем опасности наш собственный разум и разум наших близких. Особенно когда принимаем нейроингибиторы. Как поживает… Никколо, например? Необратимых изменений, как у Мэри, еще не наблюдается? Сэм смахнул с рукава воображаемую пылинку. Сделал вид, что задумался. Только не над словами Ривайена. Тот, с кем он пришел сюда, должен был уже давно появиться, но его нет. Почему? Не может же это быть ловушкой? Сэм открыл было рот, чтобы задать пару уточняющих вопросов, но вдруг сообразил, что Ривайен не разговаривает с ним как с равным. Он отчитывает его. Смотрит на него так, как брезгливый человек мог бы смотреть на грязный носовой платок, зажав его между большим и указательным пальцами. Гребаный педагог! Губы у Сэмюэля побелели, он нащупал стягивающий запястье эластичный браслет, под которым пряталась стигма. Прилипшая к коже резинка вывернулась из-под торопливых пальцев, и отрезвляющего щелчка не получилось. Дерьмо! Чертовы китайцы, даже в этом на них нельзя положиться. Сэм на этот раз ногтем подцепил браслет. Аккуратнее. Не хватало еще порвать. Содрал кожу в кровь, натянул до предела, так, чтобы ударило изо всех сил. Щелчок — и моментальное успокоение. Резинка сработала. Как и всегда. Сэм расслабленно улыбнулся: — Хм. Действительно. Знак равенства между нами ставить не стоит. Что осталось от вашей репутации? Десяток учеников и здание, затерянное в горах? Через пять лет про вас все забудут. После смерти Лагоса к вам относятся с подозрением. Его смерть бросила тень и на вас. В Фонде ничего не могут доказать, но считают, что за ней стоите вы. Лагос ведь так и не закончил расследование смерти капитана Йорты Карима Зуктана. Вашего протеже. Вы теперь для белых пиджаков — почти никто. И станете окончательно никем, как только я заберу сутру. Потому что будущее Ано — это я и мой брат. И я еще вам не рассказал самое интересное. Сэм сделал театральную паузу, чтобы запомнить, как дрогнули губы Ривайена, как задвигались мелкие мышцы у него на горле, как на долю секунды изменилось дыхание. Сказал, довольный произведенным эффектом: — С Тоби приключился дикий файтинг в Риме. С моими учениками.Не думаю, что вы с ним еще раз поговорите. Кейто и Кейто. Великолепная пара. Их двойная искусственная стигма — мой новый шедевр, — вгляделся в переставшее быть надменным лицо, предвкушая реакцию. Удивился, когда единственной реакцией стала невозможно долгая пауза. Пока она длилась, с раздражением подумал: «Бездушный старый пердун!» Нащупал резиновый браслет на запястье. Щелкнул им, когда красивое лицо Ривайена исказила недобрая усмешка: — Значит, ты пришел всего лишь за сутрой? От этих слов Сэма передернуло: почему эта самонадеянная сволочь задала такой странный вопрос? За чем же еще он мог сюда приперется? Стоп. Сэм чувствовал, а значит — знал, что за тут скрывается нечто очень и очень важное. Одним мгновенным движением переместился почти вплотную к Ривайену. Спросил наугад без причины дрогнувшим голосом: — Ринсвальд здесь? — а про себя как «отче наш» затвердил «спокойно, спокойно, спокойно». — Да, вчера приехал. И сказал, что ему больше нравится, когда его называют коротким именем. Не скажешь, почему? — Его так медсестра назвала в больнице и ему понравилось, — против своей воли улыбнулся Сэм. Но он все-таки не мог окончательно решить, хорошую новость услышал или плохую. Хотя хорошее и плохое всегда были для него понятиями очень изменчивыми и нестабильными, легко перетекающими одно в другое. Да и какая, в конце концов, разница. Одно только упоминание Рина, одно только знание, что брат рядом, делало для Сэма этот мир чуточку лучше. Но он все-таки уточнил: — Он тут с Иннокентиями? — И с Лу. Помнишь такую? Подруга Тоби. Нет? Хорошая девочка, надежная. Сэмюэль сделал вид, что вспоминает, хотя точно знал, что подруги Тобиаса, его учеба и прочая личная шелупень его давно уже не особенно интересовали, а сам лихорадочно думал: все-таки ловушка. Так вот куда подевался мой человек. Иннокентии его заметили и остановили. Или он их остановил? В любом случае, на помощь не придут. Пэм? Ее должен был остановить другой человек. И, судя по тому, что все тихо, ему это удалось. «Да это не просто хорошая новость, это — джекпот!» — мелькнуло в голове Сэма. Он заберет не только сутру, но и Рина! И кто его остановит? Может быть, Ривайен в теории и сильнее, но на практике — точно нет. Или старый чистоплюй думает, что Сэм побоится замарать руки? — Мэтр, — губы Сэма растянулись в ангельской лучезарной улыбке, — вы можете сколько угодно делать вид, что вам ничего не грозит. Но это не так. Как видите, я здесь, и Иннокентии меня не остановили. — Не остановили, — согласился Ривайен и, как Сэму показалось, нервно посмотрел на распахнутую дверь, — Поэтому бери сутру, ты ведь за ней пришел, и уходи, пока все не испортил. Тебя уважают в твоей мафиозной школе. По крайней мере те, с кем я разговаривал. А я разговаривал со многими. Если в твоем понимание уважение — хороший рычаг, но страх лучше, не буду тебя разубеждать. Если хочешь при помощи сутры добраться до пропахшего смертью и интригами поста, который занимал Лагос — флаг тебе в руки, но с моей точки зрения это скучно как жизненный план. — Ну, нет. Сутрой тебе от меня теперь не отделаться. Если мой брат здесь, мы уйдем вместе. Он будет счастлив, когда увидит меня. — А был ли он счастлив, когда ты обманом заставил его думать, что погиб? Был ли он счастлив, когда чуть не убил твоих людей на фестивале? Был ли счастлив, когда Мэри измывалась над ним в подвале вашего дома в Ницце? А когда твои… Как ты их назвал? Кейто? Чуть не убили Тобиаса на Форуме? Был ли твой брат счастлив и от этого? Не задумывался над этим? Как он поступит, если узнает, что за всеми его бедами стоял ты? — Ривайен позволил себе небольшой смешок, трескучий, как мороз сибирской зимы. — Тобиаса чуть не убили? — переспросил Сэм, выцепив из потока речи мэтра самое для себя важное, — То есть он жив? — и тут к нему пришло ясное и отчетливое понимание собственной опрометчивой самоуверенности — надо было дождаться конца файтинга, лично убедиться, что с Тоби покончено. Он допустил ошибку. Еще одну. Но Сэм продолжал сопротивляться очевидному: — Вы лжете. Двое против одного. Тобиас не мог выжить, — завел левую руку назад и оттянул резинку. Щелчок. Еще щелчок. Не сработало. Сэм натянул эластичный браслет в третий раз, и тот не выдержал. Порванная резинка упала на пол, адреналин вырвался, сжигая все на своем пути и окрашивая зрение красным. Сэму стало трудно держать цепь рассуждений в голове: — Но как ему удалось? — Сам спросишь, когда он сюда придет. Заодно расскажешь брату, как собирался убить Тобиаса. Или я ему расскажу. Думаешь, Рин согласится пойти с таким монстром? — Если говорить о монстрах, то Тоби еще больший монстр, чем я! — вскипел Сэм чистейшей ненавистью, в которой оплавилось все его напускное очарование; Ривайен, довольный своей провокацией, оглянулся на дверь, — к сожалению, он ошибся в расчетах. Там стояла только Лу и хлопала своими большими выразительными глазами, в ее выпяченном подбородке и в том, как медленно, стараясь, чтобы руки не дрожали, она сжимала дверную ручку, читался страх. Не ее ждал Ривайен в сложившейся ситуации, и может быть, именно поэтому его сердце припустило вскачь. А может быть потому, что для победы в этом диком файтинге Ривайену нужно было больше зрителей. В ожидании их ему пришлось подлить масла в огонь: — Мой мальчик тебе не чета! — отчеканил он, засучивая рукава. На линии от запястья до локтя зазмеились, обнажаясь, рваные шрамы, — Ему не нужно портить себе кровь наркотиками, чтобы Дышать. Ему не нужны чужие сутры, чтобы творить! — Ваш мальчик?! — глаза Сэма остекленели от гнева, воздух между ним и Ривайеном наэлектризовался, потрескивал — вот-вот ударит током. — Или вы уже забыли, как отдали его мне? И в каком состоянии?! Он мой и навсегда таким останется! Пока Сэм плевал слюной и метал слова, словно тяжелые снаряды, Ривайен скосил глаза к двери: за спиной Лу появился Тобиас. Значит и Рин вот-вот будет здесь. «Пора!», — решил Ривайен, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Сэм же в пароксизме гнева не замечал ничего вокруг, кричал в полный голос: — Искусственная стигма, которую я на нем вырезал, — это присяга на верность болью, кровью, спермой, жизнью! Кто бы мог так присягнуть? Да никто, кроме Тобиаса. В нем был такой потенциал! Но вы его сломали, сломали еще до этого. Обманули и его, и меня. Видит бог, я старался все исправить. Но так и не смог его починить. Мне ничего не оставалась, как отдать его Кейто и Кейто. Но хорошо, что он выжил. Хороший нож в моей коллекции никогда лишним не бывает. Ривайен вскинул руку, чтобы положить конец бессмысленной перепалке, но в этот самый момент Сэмюэль в свою очередь метнул взгляд на дверь и вдруг успокоился: — Так тебе были нужны зрители! Они твой источник вдохновения? Так пусть увидят, какое ты ничтожество! — В руке у него что-то блеснуло, он резко подался вперед и нанес молниеносный удар, но совсем не тот, к которому Ривайен так тщательно готовился и который смог бы отразить с легкостью. Финка, которую Сэм все это время прятал в рукаве, вошла по самую рукоять в щеку, соскользнула с зубов, утопая в пустоте рта, наткнулась на рыхлое сопротивление языка и, чиркнув о кость нижней челюсти, вырвалась на свободу под подбородком, порождая булькающие пузыри алой крови, смешанной со слюной. Ривайен не мог позволить себе слабость закричать — столько лет он учил Тобиаса управлять болью! Ривайен покосился туда, где в проеме распахнутой двери стояли бледная, ошеломленная просиходящим Лу и Тобиас с лицом, похожим на опущенное забрало, на котором ни удивление, ни боль, ни вина не могли оставить вмятины. Теперь пришло время дать ему последний мастер-класс. Ривайен перенаправил боль в мышцы, перехватил запястье Сэмюэля и сжал с той же остервенелой силой, с какой несколько минут назад держал паузу. Сэм попытался сопротивляться, попытался протолкнуть финку вверх и переломить скуловую дугу — не получилось. Ривайен заблокировал его намертво и продолжал давить. Сэму показалось, что кости его предплечья прогибаются под кожей, мука стала невыносимой — Сэм впервые пожалел, что не прошел той десятилетней подготовки управления болью, что висела за плечами Тоби, — пальцы разжались сами собой, финка звякнула об пол. Из ступора Лу вывел металлический звук, который забренчал в ушах, как осколки зеркала на каменном полу. Лу вздрогнула и мгновенно переключилась из режима паники в режим заботы, бросилась к Ривайену, который мог стоять прямо, как ей показалось из одной лишь гордости, а когда она подскочила к нему, то благодарно оперся на подставленное плечо. «Со старым хреном покончено», — улыбнулся Сэм, теперь он ничего не сумеет рассказать Ринсвальду, и обернулся к двери, где так и стоял Тобиас, как победитель. Но тут же перевел взгляд на родную макушку Рина, которая маячила за спинами Иннокентиев, улыбнулся фирменной улыбкой, помахал рукой: — Ринсвальд! Иди сюда, мой родной!