О тонкостях парного дыхания на Ано

Слова способны влиять на сердца при условии, что и те и другие верные. Юн Ха Ли

Рин, догонявший Тобиаса со всех ног, опередил Иннокентиев на последнем лестничном пролете, с разбега уткнулся в Тобины сутулые лопатки, переводя дыхание застыл на месте с открытым ртом как раз в тот момент, когда незнакомец, стоящий рядом с Ривайеном, повернулся к нему и в хмуром свете зимнего утра стал похожим на брата, произнес медленно, почти на распев: «Ринсвальд! Иди сюда мой родной!». Рин поперхнулся собственным дыханием: полное имя, произнесенное на итальянский манер с двумя густыми, томными гласными! Так мог позвать его только Сэм. И хотя незнакомец не использовал Ано, но его интонации во втором предложении, его утяжеленные согласные были Рину тоже очень хорошо знакомы. Это были те самые интонации, те самые утяжеления, которым пытался научить его брат. Но это не мог быть Сэм. Здесь была какая-то ошибка с акустикой. Наверняка, ошибка, но в груди ухнуло — другого такого голоса не было во всем мире! — Простите? — Рин отодвинул Тобиаса в сторону, чтобы он не мешал ему получше рассмотреть человека в кабинете Ривайена. Мельком удивился, что Тобиас ничего не говорит и ничего не делает, что у руки его бессильно повисали вдоль туловища, словно у сломанной игрушки, у которой вдруг кончался завод. Но сейчас для Рина это было не главное. Он сделал еще один шаг вперед через порог темного кабинета: — Сэм? Теперь видел лучше и четче. На расстоянии всего каких-то пары метров от него действительно стоял Сэм. Красивый, уверенный в себе, стильный. Одетый в бледно-голубое с отливом хорошо наточенной бритвы. Но как? Как? КАК?! Да в конце концов, какая разница! Ответы на эти вопросы тоже показались Рину далеко не главными? Главным было то, то Сэм стоял перед ним живой, здоровый и такой любимый! Все остальное отошло на второй, далекий, как северный полюс, план. Ничего не видя, кроме сияющего словно хрустальная лампа посреди хмурого утра Сэмюэля, Рин сделал следующий шаг вперед, потом еще один и еще, поскользнулся на чем-то вязком. Невольно посмотрел себе под ноги, и в этот миг в огромные окна мрачного кабинета робко заглянуло солнце, поменяло освещение, и Рин увидел кровь у себя под ногами. Перевел взгляд на Сэма и увидел багряные брызги на голубой кофте, на лице брата. Растерянно обернулся и увидел, что у опирающегося на Лу Ривайена вместо щеки кровавое месиво, а глаза затуманены от болевого шока. Увидел, что непривычно угрюмый Юрася материализовал в ладони какой-то хитрый прибор и впрыскивает что-то в щеку мэтра. Застыл, застигнутый врасплох чувством, что вошел не в кабинет мэтра, а в очередной кошмар, ошибившись дверью. Почти шепотом испуганно спросил ни к кому конкретно не обращаясь: — Что здесь происходит? — Ответом ему стала короткая тяжелая пауза, которую оборвал Сэм, широко улыбнувшись своей фирменной улыбкой, сказал ровно и доверительно, как всегда говорил с Ринсвальдом в особенно трудные моменты: — Сейчас нет времени объяснять, но в дороге я отвечу на все вопросы. Не хочешь обнимать — не надо. Тобиас, возьми со стола сутру. Мы уходим. Доверительность, словно зараза передалась Рину, он потянулся вперед, собираясь кинуться в объятия брата… — Ы-ых-х-х… — Издал утробный, бессмысленный звук Ривайен, пытаясь что-то возразить, но только напугал Рина еще больше. — Рин, если ты с ним уйдешь, то не сможешь сюда вернуться, — глухим, надтреснутым голосом, выдавил из себя Тобиас, — и тогда все о чем мы говорили станет невозможно. — Быстро же ты нашел мне замену, — брезгливо стряхнул с губ Сэм, — а ведь когда-то обещал поддержать все мои планы. — Он не замена, — голосовые связки подвели, Тобиас продолжал сорвавшимся голосом: — Можешь унижать меня сколько угодно, но впутывай в свои дела Рина. — Замолчи, Тоби, — для того, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что он отдал приказ, Сэм показал запястье со святящейся стигмой в росчерках разодранной до крови кожи. Тобиас попытался сказать что-то еще, но на этот раз из его горла вырвался только хрип, тогда он двинулся вперед, отсекая Рина, оставляя его за спиной. — Вот как? — Голос Сэма сделался непроницаемым и жестким — не просто голос, а наказание. — Ты очень разочаровал меня в Риме. Советую не разочаровывать впредь. Иди возьми со стола сутру и передай ее мне. Тобиас хотел ослушаться, но его затрясло, как после удара шокером. Он бросил на Рина виноватый взгляд, на нетвердых ногах сделал первые два шага в сторону стола. Потом еще два, осознавая, что его воля ломается словно хрупкое стекло под давлением. — Сэм! — пискнул Рин, пытаясь это прекратить. — Скажи мне, что все это розыгрыш? Ты же не в-всерьез? — Рин поморщился от того, как потеряно и по-детски наивно прозвучали его вопросы, да и сам он показался себе наивным до глупости. — Очень даже всерьез. — Кривой изгиб улыбки Сэма больше не был обращен в сторону Рина, брат сосредоточил все свое внимание в том месте, где Тобиас вялой рукой взял со стола черный футляр, который вчера Ривайен разворачивал перед ними, чтобы зачитать цитаты. — Ы-ых-х-х… — снова издал свой ужасный звук Ривайен, а Рину стало тяжело дышать, словно воздух входил в легкие свинцовыми шариками. Он начал задыхаться от собственной никчемности. Как он может прекратить этот кошмар? Даже Ривайен не смог. — Пожалуйста, оставь Тобиаса в покое, — услышал себя Рин словно со стороны, почувствовал, как горят вокруг ногтей обгрызенные заусенцы, потеребил самый свежий на большом пальце, добавил, словно извиняясь: — Ради меня. Молчание Сэма было абсолютным целое мгновение, потом он расхохотался: — Что? Рин сострадальчески посмотрел на брата. В его глазах он все больше превращался в раненного зверя, который нападает на все без разбора, повторил: — Я люблю тебя, Сэм. Но Тобиаса тоже люблю. Пожалуйста, не заставляй его делать что-то против воли. Пожалуйста! — удивился, что в этот раз звук начинался у него в животе, очень низкий, затем стал выше, громче, уверенней. Вместо тихого блеяния все услышали его полный голос, долгий, словно эхо в горах. И веселость Сэма вдруг стремительно улетучилась, сменилась раздражительностью и потерей терпения. Он больше не пытался говорить доверительно, улыбаться и казаться радушным: — Прекрати капризничать. Мы с тобой семья и должны держаться вместе. В его речи появились те раздражающие нотки, которыми пользовалась Мэри перед тем, как приступить к решению проблемы быстро и силой. — Я буду учиться у Ривайена, — поражаясь собственной решимости перебил брата Рин, — Я обещал! — запоздало спохватился, что выпалил последние слова как-то с ненужным вызовом и злостью. Не надо было. Зачем? Это же Сэм, он поймет, что иначе поступить невозможно. Чуть позже, когда они останутся одни, Рин сумеет ему объяснить, что за этот год его представление о мире и об отношениях людей в нем сильно изменилось, и изменилось еще сильнее, после того как Ривайен, словно медик, без брезгливости вчера покопался в болячках его прошлого. Он все разложит по полочкам, и брат опять превратиться в хорошего парня. — Или ты со мной, или против меня! — вырвал его из предвкушений Сэм. Рин опешил. Что брат имеет ввиду? Уйти с ним или отказаться от него? Выбрать между Сэмом и возможностью избавиться от выплесков? Уйти с Сэмом и отказаться от Тобиаса? Рин оглянулся на Лу и Иннокентиев, чуть заметно кивнул Беке, встретился взглядом с Юрасей. Уйти с Сэмом и отказать от друзей? Рин не знал, какая из этих альтернатив была бы кошмарнее. Тряхнул головой, словно мог вытрясти из нее нужный ответ, и только тогда увидел, как Сэм стремительно пересек кабинет, словно перешел на другую сторону Вселенной, и резким движением развернул Тобиаса перед Рином, как разворачивают породистого коня перед покупателем. Дернул за волосы, отвел голову назад, спросил громко: — Это он тебе голову заморочил? Он?! Влюбил тебя в себя? Был добрым и ласковым? Делал вид, что заботиться? И ты поверил этой шлюхе? Морщишься? Слово не понравилось? А одно очень даже точно выражает суть. Твой драгоценный Тобиас — машина, работающая на сперме как на топливе. Был шлюхой Ривайена. Потом моей. Поди и тебе себя предлагал. У него нет ни гордости, ни чувства собственного достоинства. Если я его подою, он кончит при тебе. Не веришь? Сейчас докажу. Идем, Тоби, подойдем к Рину поближе, покажем мальчику, кого ты любишь на самом деле. Прежде чем по-хозяйски вцепиться цепкими и сильными пальцами Тобиасу за подбородок, сказал ему на ухо: — Если дернешься, прикажу убить… например, Лу. Ты ведь знаешь, что не сможешь сопротивляться? — притянул и укусил Тобиаса в губы, засосал, провел рукой по паху, засунул руку между ног, задвигал ей медленно, с нажимом. Тобиас с отсутствующим видом и восковым лицом смотрел куда-то в дальний угол, словно пытался заставить себя не дышать, но эрекцию скрыть было невозможно, а Сэм все приговаривал: — Вот, братец, вот как Тобиас соскучился. Мы ведь с ним Неразлучники! Видишь? Разве любящий тебя человек мог так легко возбудиться от чужого прикосновения? Разве позволил бы тебе смотреть на все это? Разве не стал бы защищать ваши отношения, если бы они у вас были? — Он не может тебе сопротивляться, — возразил Рин, — Это не то же самое, — и вместе с Тобиасом ощутил во рту горечь стыда, вместе с Тобиасом почувствовал покорность и безысходность, какую еще никогда в жизни не чувствовала. Вместе с Тобиасом стал заложником посреди ужасной сцены, без права голоса, без права выбора, без права сопротивления. А Сэм все продолжал двигать рукой, все быстрее, все жестче, остановился, когда по ткани джинс расползлось мокрое темное пятно, отер руку о штанину, сказал: — Видишь! Ему это нравится! Нравится, когда я владею им, как вещью. А вещи, Ринсвальд, не умеют любить! Горло Рину клещами сжало отвращение, он хотел отвести взгляд, но тот словно приклеился к руками Сэма, к паху Тобиаса. Хотел заставить брата прекратить, но язык словно прилип к небу и отказывался слушаться. Разозлился на себя: «Почему я не в силах остановить все это!» Уцепился за эту злость, чтобы не расплакаться от разочарования, чтобы оставаться сильным. Все повторял и повторял про себя: «Это сон. Этого не может быть. Это сон. Нужно проснуться». Злость и раж выжгли из Сэма любое сочувствие, любое сопереживание, он не замечал ни бледность Ринсвальда, ни его дрожащих губ и рук. Чтобы доказать свою правоту, он зачастил скороговоркой, как Ривайен делая паузы, чтобы Рин успевал осмыслить его слова, но не успевал реагировать: — Загляни внутрь себя, Ринсвальд. Загляни и ты поймешь. Ты никогда его не любил. Что ты сделал ради него? Чем пожертвовал? Чем рисковал? Ничего не сделал. Ничем не пожертвовал. Ничем не рисковал. Так что твоя любовь просто детская фантазия. А что ради тебя сделал я? Я пожертвовал собой, Ринсвальд. Я умер, чтобы сделать тебя сильнее. Чтобы пробудить у тебя вкус к Дыханию. Думаешь, мне легко было так поступить? Думаешь, мне легко было видеть, как ты горюешь? Но это было необходимое зло. Как и твое участие в фестивале. Я должен был заставить тебя поверить, что кто-то хотел моей смерти. Месть — лучшая мотивация для персонального роста. И я был горд тем, как ты вырос. Каких результатов достиг. Они превзошли все мои ожидания. Надо было забрать тебя с собой сразу после фестиваля, но я не мог. Школы была еще не готова, стигмы не вшиты. Я был не готов, и мне пришлось довериться матери. Надеюсь, что за это ты меня простишь, потому что теперь, когда мы вместе, это больше не имеет значения. все эти Иннокентии, Тобиасы, Ривайены — все они позади нас. Я твое будущее, Ринсвальд. — Сэм положил ту руку, на которой еще недавно красовался толстый резиновый браслет, на плечо Рина, сжал: — Я и только я. Теперь Сэм и Рин стояли друг против друга, смотрели друг на друга, чувствовали друг друга, были так близки, что Рин видел лихорадочный блеск глаз, след ногтей на коже запястья, видел черные волоски в носу брата и капельки, которые на них дрожали; и видел тонкую сеточку полопавшихся капилляров на глазном белке, словно что-то в мозгу Сэма слетело с предохранителя и оставило после себя запутанный кровавый след, вот только вместо будущего в глазах брата Рин видел пропасть, в которую, если ничего не предпринять, их затянет обоих. Рину захотелось обнять Сэма, встряхнуть, как встряхивают дорогие, но забарахлившие наручные часы, чтобы привести их в порядок, но те связи его мозга, что отвечали за братскую любовь вдруг дали сбой, а те, что отвечали за логику бесстрастно сопоставили услышанное с пережитым. Ошеломленный, Рин спросил: — Значит, ты знал, что мать заперла меня в подвале? — Она сделала это для твоего же блага, Ринсвальд, — все той же скороговоркой ответил Сэм. — И ты знал, что Тобиас повез меня в Рим? — Конечно! Я хотел, чтобы Кейто и Кейто привели тебя ко мне в Рождество. — Почему меня должны были привести? Почему ты не мог прийти сам? — Потому что я не хотел, чтобы кто-то кроме тебя узнал, что я жив. Это все-еще несвоевременно. — Кейто и Кейто? Они чуть не убили Тобиаса? — Это была расплата, за то что он не позволил нам увидеться в Риме. — Расплата? И все кто тебя увидел сегодня тоже должны расплатиться? — Ты так об этом говоришь, словно для тебя не важно жив я или мертв! Вся эта компания на тебя явно плохо влияет. Но мы это исправим. Мы все исправим, Ринсвальд. Вместе. Тебе достаточно протянуть мне руку. Ведь Дыхание любит нас. — Исправим? То есть убьем? — Рин посмотрел на Сэма взглядом упертого подростка — когда брат стал такой сволочью? — сказал с той же жесткой интонацией, с какой Сэм еще недавно говорил с Ривайеном: — Прекрати называть меня Ринсвальдом. Я — Рин. — Он вдруг понял, что здесь и сейчас это имеет значение. — И я не разрешаю тебе никого здесь и пальцем тронуть. — Ты мне не разрешаешь? Сэм широко, показывая полный рот зубов, улыбнулся и потянулся к запястью — резинка всегда помогала ему вернуть контроль в катастрофические моменты, — но там был только глубокий след, горящая стигма и расцарапанная кожа. Сэм впился ногтями в мясо, а потом, не дав себе труда обдумать, что делает, замахнулся для пощечины, посмотрел в расширенные от ужаса глаза младшего брата и в последний момент очертил контур скулы Рина в миллиметре от кожи. Ладонь не нанесла удар, а погладила. Рин затаил дыхание, ненавидя себя за мимолетное желание прижаться к этой ладони щекой. — Ты мне не разрешаешь?! — иронично переспросил Сэм, принимая мгновенное решение быть бессердечным ублюдком до конца: — Я могу приказать Тобиасу уложить вас здесь всех. Думаешь, для этого ему понадобиться твое разрешение? Тобиас — убийца. Убийца, который получает от насилия удовольствие, и здесь всем это понятно, кроме тебя. Не криви губы — я говорю тебе правду, нравится она или нет! Ты ведь ее хотел услышать?! — Ты и меня хочешь сделать убийцей, Сэм? — вопросом на вопрос ответил Рин. Сэмюэль изобразил неловкую попытку сохранить лицо. Сказал с досадой: — Тебя — не хочу. А вот Тобиас — другое дело. Он принял мою стигму сознательно и от чистого сердца. Моя воля — его воля. Могу еще раз продемонстрировать. Да, Тоби? Тобиас дернулся, как если бы его дернули за цепь на шее: — Да. Это «да», глухое и пустое, еле долетело до Рина. — Нет, — Ривайен отстранил Лу, косолапо и осторожно, держась за стеллажи двинулся к центру. На шее у него запульсировали взбухшие вены, выдавая усилия, которые директор Нагорной предпринимал, чтобы двигаться и говорить. — Ты ничем ради брата не пожертвовал, — слова выплескивались из исковерканного финкой рта булькающим хрипом и только одному богу было известно, как мэтру удавалось ворочать языком и не корчиться от боли: — Ты даже не понял, почему Рин здесь, — Ривайен сплюнул сгусток крови, над одной частью своего лица он потерял контроль, но зато другую заставил подчиняться и складывать звуки в понятные для слуха слова: — Ради чего ты собираешься устроить еще одну бойню при Рине? Неужели нейроингибиторы совершенно отшибли твое рациональное мышление? Неужели думаешь, что все, что ты творишь может остаться безнаказанным? Неужели не видишь, что мальчику плохо от тебя. Если ты действительно его любишь, то сейчас же уйдешь. Один. Булькающий голос Ривайена неожиданно подействовал на Сэма как резинка. Кровь перестала стучать в ушах, отливала от висков, в голове стало предельно ясно. Он словно с высоты птичьего полета увидел всю ситуацию. Тупик, в который он сам себя загнал, и единственную тропинку, еле заметную, но вполне надежную, которая могла его из этого тупика вывести. Как удачно получилось, что перед Нагорной он наведался в Ниццу и увидел, что тайник, который он соорудил в совей комнате в тот самый день и в тот самый час, когда специально подобранный для дела человек убивал Лагоса, вскрыт. По словам матери это сделал Тобиас. Но сейчас, сейчас Сэм в этом очень сильно засомневался. Закусил изнутри нижнюю губу — почти незаметное движение, такими выдают себя игроки в покер. Он больше не сомневался, что в партии с Ривайеном проиграл Рина, но теперь точно знал, что выиграл у Рина Тобиаса. Не то чтобы Тоби имел значение сам по себе, но не уходить же с пустыми руками! Возможно, этот небольшой выигрыш даже пойдет на пользу дела, как машина, которая уже выработала свой ресурс, но все еще состояла из множества полезных запчастей. Если найти ему подходящую пару, он будет даже полезнее Ринсвальда. Сумеет сломать всех, кто встанет на пути Сэма в борьбе за власть. — Ставите мне условия, мэтр? Хорошо, — для вида сдался Сэм и самодовольно обвел взглядом всю компанию, — Я могу проявить гибкость. Но уйду только при условии, если Рин отдаст мне флешку. Перед отъездом он выкрал ее из тайника. На ней записана технология вшивания односторонней стигмы. Моя технология. Я никому не позволю у меня воровать. Даже родному брату. Рин ошарашенно посмотрел на Сэма, сунул руки в карманы зеленых джинсов и костяшками левой уперся в твердую пластмассу. Флешка! Рин достал ее, протянул головой Джимми Парсонса вперед: — Вот. — Сделал паузу, чтобы переждать спазмы в горле. — Уходи! — Сказал, но внутри все-таки почувствовал себя палачом. Сэм сдержал улыбку. Ему осталось только сделать последний ход. И он, надев на себя маску безупречности, его сделал: — Ринсвальд… Рин, послушай… Прости меня, я тут наговорил тебе всякого, я был не в себе… Давай забудем все. Хочешь, чтобы Тоби остался? Он останется! Хорошо… Пускай! Пусть остаётся. Пользуйся. Попроси его сделать тебе минет. Сегодня ночью будет самое то… А карту памяти… я ее потом заберу. Она мне пока не нужна. А сутру… да фиг с ней с сутрой. Может быть, Ривайен, прав. И ты пришел сюда не просто так. Может быть, сутра окажется для тебя нужнее. И я… я тебе ее доверяю. Никто больше не произнес ни звука, и в этой тишине было что-то окончательное. Сэм развернулся в сторону двери, медленно с чувством собственного достоинства вышел в коридор, теперь окончательно уверенный, что даже если сейчас уйдет с пустыми руками, без последствий его визит не останется. Рин выбежал за ним следом и смотрел в спину до тех пор, пока Сэм не скрылся за пролетом лестницы. Потом еще долго стоял у окна, надеясь увидеть брата на дрожках парка. Но он там так и не появился. Когда понял, что смотреть уже не на что, он смотрел в пустоту, и на его еще детском лице появились первые жесткие линии. Но они разгладились, как только сзади тихо подошел Тобиас: — Лу и Иннокентии увели Ривайена в медпункт. С ним все будет более или менее хорошо. А как ты? Вместо ответа Рин сжал его подрагивающие пальцы так сильно, как мог бы сделать человек, которому без наркоза отрезали здоровую ногу, сказал: — Мне так жаль. Стараясь успокоить бьющееся, как зверек в клетке, посмотрел Тобиасу прямо в потускневшие глаза, потом скосил их на мокрое пятно в паху. Сказал, чувствуя себя вмиг повзрослевшим ребенком, который впервые покупает что-то за собственные деньги: — Тебе надо переодеться. Пойдем?