Раздай себя даром

Теперь они поменялись местами. Серо более пристально смотрел на широкую спину, иногда даже думая о том, чтобы предложить Джиро обменяться местами – она сидела ближе к Шоджи, являясь преградой между ним и Серо. Серо ловил каждое движение всех шести рук. И стал замечать, что Шоджи всегда говорит только дублированным ртом. Ханте даже захотелось подойти и сдернуть вечную маску с лица, чтобы увидеть, что скрывается под ней. Вот только наглости на такое не хватает. Серо понял, что Мезо, всегда казавшийся тем человеком, предпочитающим одиночество людям, часто мог поговорить о чем-то с Токоями или Оджиро. И Ханту даже брала зависть, что они так легко могут подойти к Шоджи. Слышать их разговоры Серо уже не мог не только из-за расстояния, но и отчасти из-за Каминари, что-то быстро рассказывающего с яростной жестикуляцией и постоянно перебегая с темы на темы, корча забавные рожицы. У его обиды, когда он понял, что Серо его не слушает от слова совсем, предела не было. Но продлилась она от силы минут пятнадцать, и то с большим трудом для Денки, который обижаться вообще не любит. Смотря на Шоджи, Серо понял только одну, но самую важную вещь – он просто сходит с ума. Как просто и очевидно, а, главное, лежит на поверхности. Нормальные люди не следят за действиями других людей, даже вроде как неосознанно и только в пределах Юэй. «Это все Бакуго, — решает Ханта. – Сделал из меня ненормального». И улыбается Катсуки так ярко, как никогда. Потому что, даже долго не ища, нашел в себе силы и все простил. Бакуго только фыркает и отворачивается от этой улыбки – слишком яркой, слишком раздражающей. Они так и не разговаривают друг с другом – слишком сложно. Шоджи оборачивается как раз в тот момент, когда Серо на него вроде как пялится. Без вроде как. Ханта не знает, куда себя деть, жалея, что невозможно провалиться под землю от стыда. Мезо смотрит в ответ, словно спрашивая, а Серо смотрит в пол, чувствуя, что горят даже уши. Они в столовой, где куча народа, а Ханта все равно не знает, где ему спрятаться. Прав был Бакуго – идиот и есть идиот, от этого никуда не деться. Положение спасает Каминари, хватающий друга за руку, куда-то уводящий и снова начинающий что-то рассказывать. Спасибо боже, что на свете есть Денки. Но поблизости нет никого рядом, когда чужая сильная рука касается его плеча. Снова. — Если ты хочешь мне что-то сказать, то говори, — слышит Серо совсем рядом. — А, ну... Да, — быстро отвечает Ханта, краснея и замолкая. Боже, ему дали такой шанс, а он тут же забывает все слова! Прекрасно, просто замечательно. «Никто обо мне еще никогда так не заботился, как ты. И я не хочу это терять». — Хочешь чаю? — тут же выпаливает Серо, запустив руку в волосы на затылке. Говорит быстро и подозревает, что несет полный бред. — Зеленый, с жасмином. Очень ароматный и полезный! Для нервов там... Серо резко замолчал, смотря на Шоджи, который если чего-то и ожидал, то явно не приглашения на чай. То ли Ханта звучал слишком убедительно, то ли «ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!» в его глазах оказалось слишком много, но этим же вечером они действительно пили чай. Вместе. Правда, в общей комнате — Серо постеснялся звать Мезо к себе (не думай о Бакуго, не думай о Бакуго, вообще лучше не думай, это вредно для душевного равновесия), а Шоджи в свою комнату звать не стал. Ханта пил маленькими глотками и все ждал, когда его новый ну-почти-друг стянет с лица маску, чтобы отпить. Ну не будет же он и в самом деле пить одной из своих рук?.. Да, Шоджи действительно не стал пить чай рукой. Вот только перед тем, как сделать очередной глоток, от Ханты отворачивался в другую сторону. Любопытство разгорелось еще больше. Серо начал низко наклоняться, чуть не уронив на себя несколько раз чашку, надеясь хоть мельком хоть что-нибудь увидеть. И чудом возвращался в исходное положение прежде, чем Мезо поймает его за этим глупым и, к тому же, бессмысленным занятием. Шоджи, незаметно используя причуду, и так видел даже больше, чем нужно — и усилия Серо, и слишком сосредоточенный взгляд, и даже сжатые от напряженности момента губы. Внутренне посмеиваясь и еле скрывая улыбку, спокойно делал вид, что стараний Ханты увидеть его без маски просто не замечает. — Очень вкусный чай. Спасибо, — первым прервал тишину Шоджи, выводя Серо из короткого оцепенения. — А... Ага. Все вкусно, когда оно не на тебе, да? — Ханта прыснул от смеха, откладывая уже пустую чашку на стол. Большинство одноклассников уже разошлись по комнатам, занимаясь своими делами — либо делали уроки, либо бездельничали, а кто-то уже погрузился в мир снов. Те, кто изредка проходил мимо, картиной в общей комнате не интересовались или просто не обращали внимания. — Еще раз прости за тот случай. — Это не твоя вина. Серо чувствует, как ногти впиваются в ладонь. Слишком много в этой фразе, слишком. И речь не только о чае. У Ханты сердце просто разрывается на куски, а Шоджи этого не видит – смотрит спокойно, будто все хорошо. «Это не твоя вина». И сразу вспоминаются дети с их искренними улыбками, которые, пытаясь приободрить Серо после поражения на фестивале, кричали ему вслед: — Не беспокойся об этом! А может, они тогда и не о фестивале кричали вовсе. У Ханты голова кружится. От всего этого. Но сильные руки не дают упасть – в бездну ли, с дивана ли. Серо не хочется падать, особенно теперь, когда он с таким трудом поднялся и начал карабкаться вверх. Выше. Серо невольно отпрянул, когда Шоджи протянул к нему ладонь, и выставил руку вперед в нелепой попытке защититься. Защититься... От чего, собственно? Ханта сглатывает испугано, медленно опуская руку. Надо, наконец, признать, что реакция на прикосновения у него стала совершенно ненормальная. — Прости. Я... Просто хотел померить температуру. Мне показалось, что тебе нехорошо. Мезо смотрит на него странным взглядом, в котором опять, опять слишком много беспокойства. И Серо чувствует себя виноватым за это. За то, что к нему вроде как проявляют заботу, а Ханта понятия не имеет, как ее принять. Отвык, забыл. — Кажется, я действительно себя нехорошо чувствую, — Серо улыбается и прикрывает глаза, пытаясь найти в себе силы расслабиться. – Давай, померь, пожалуйста. Может быть, я заболел. «Без может быть», — всплывает мысль в сознании Серо и тут же исчезает, сменяясь абсолютной, звенящей тишиной, когда лба осторожно касается чужая теплая ладонь. Слишком нежно. Совсем не так, как Бакуго. Странно, что последний вообще все еще занимает его голову. Но от этого Серо, наверное, избавится нескоро. А пока можно прикрыть глаза и представить, что он где угодно, но не здесь. Не совсем здесь. — Горячий, — сообщает Шоджи, кивая, словно мысленно подтверждая свои опасения. – Тебе надо отлежаться хотя бы один день, чтобы болезнь не развилась дальше. — Какой отлежаться? – Серо тянется, чувствуя начавшую расползаться по телу слабость. – Мы же в Юэй все-таки учимся. Пропустить хотя бы один день... Ханта на секунду делает лицо «ну это же лучшая академия». — И чувствую я себя просто прекрасно! Лучше всех! – и Серо звучит весьма убедительно. На всякий случай прижимает язык к небу, чувствуя, что вот-вот чихнет. — Как знаешь. Но не загоняй себя. Все-таки я волнуюсь. — Если так волнуешься о моем самочувствии, может, поухаживаешь за мной, чтобы я точно не заболел? Серо полностью и целиком уверен, что внезапно появившаяся привычка сначала говорить, потом думать передалась ему от Каминари и Киришимы. Воздушно-капельным путем, скорее всего. И вроде бы надо перестать общаться с ними денек-другой. Мало ли, что еще может передаться. Вот только все-таки они его друзья... — Прости! – Ханта прячет лицо в ладонях, чувствуя, как горит лицо. Шоджи, наверное, думает, что он придурок – так решил Серо. Вот только Мезо нет причин пытаться прятать лицо – оно и так всегда под маской, и смущение никто не увидит. Сейчас это играет на руку. – Просто забудь о том, что я сказал, я не подумал... — Мне несложно, — отвечает Шоджи, как кажется Серо, слишком спокойно. – Ведь так и поступают друзья. Друзья. Друзья! Даже стараться особо не пришлось. У Ханты в душе сначала искрится, а затем ярко взрывается фейерверк эмоций. И на душе теперь долгожданный покой. «Это этого мне все время не хватало?» — спрашивает у себя Серо, понимая, что и так ответ очевиден. И поэтому с Бакуго все начиналось совсем просто, а в итоге стало сложно, запутано, нестерпимо больно. Потому что на самом деле всего этого не должно было быть. Потому что Серо это было совсем не нужно, а он этого не понял с самого начала. Потому что Бакуго совершенно не такой, как Шоджи. Вот и все. Ханта сопротивляется, но его все-таки поднимают на руки. Кажется, Мезо к тому, что ему надо позаботиться о (не)болеющем Серо, отнесся слишком серьезно. Но это Шоджи – он ко всему относится серьезно, не то что Ханта. А еще у него крепкие, сильные руки, идеально подходящие для того, чтобы держать в них что-то хрупкое, готовое вот-вот разбиться при столкновении с полом. Ханта отлично справляется со своей задачей хрустальной вещи. И даже позволяет себе положить голову на плечо Шоджи, когда наконец-то бросает любые попытки вырваться и дойти до своей же комнаты своими ногами. Серо уже давно не убирался, но стыдиться ему нечего – беспорядок не такой уж и большой. По крайней мере в глазах Ханты так точно. Гении властвуют над хаосом – так же говорят, да? Но вообще, логово Серо очень уютное, и идеально подходит для того, чтобы с наслаждением лениться, абсолютно ничего не делая. Шоджи, стараясь не акцентировать внимание на окружающем бедламе, кладет Серо на кровать. И то, как аккуратно он это делает, заставляет Ханту действительно задуматься о том, что он, возможно, действительно слишком хрупкий на вид. Пока Шоджи стоит возле кровати, думая, стоит ли накрыть Серо одеялом, тот справляется сам, закутавшись в своеобразный кокон, как гусеница. — Что-нибудь еще? – спрашивает Мезо. «Ага. Останься здесь, со мной, сначала на ночь, а потом на всю жизнь. Всегда заботься обо мне, как сейчас, и никогда не отпускай и не бросай. И умри со мной в один день, пожалуйста. Если тебе, конечно, не сложно». — Ага. Там, — Серо вытаскивает руку и указывает куда-то в маленькую свалку на столе. – Стоит увлажнитель воздуха. Включишь? Если тебе, конечно, не сложно. Теперь язык слушается Ханту, а не следует покорно за мыслью. Серо искренне рад – не хотелось бы выставлять себя еще большим идиотом, чем уже успел себя показать. Шоджи довольно быстро ориентируется в бардаке Серо и справляется с поставленной задачей. Ханта опять заворачивается в свой кокон, пряча руку обратно под одеяло. — Я зайду завтра утром, — предупреждает Мезо перед тем, как уйти. – Если тебе станет хуже, то предупрежу Айзаву-сенсея. — Шоджи, — голос Серо останавливает Шоджи как раз тогда, когда Мезо уже открывает дверь. – А ты правда... Ну... Считаешь меня своим другом? — Конечно, — Мезо поворачивается к Ханте. У последнего глаза блестят – то ли свет так упал, то ли слезятся. Но если последнее, то от чего? На какое-то мгновение Шоджи думает, что, может быть, и не надо ему некуда уходить? Но быстро отбрасывает эту мысль. Нет, Серо его просто не поймет. — Ты мой друг. И я действительно беспокоюсь о тебе, — спокойно говорит Шоджи. И, немного подумав, добавляет: — Спокойной ночи, Серо. — Спокойной ночи, Шоджи, — Ханта пытается спрятать слишком широкую улыбку за одеялом. Получается, собственно, неважно. Мезо уходит. Серо вздыхает спокойно, полностью расслабляется в своем коконе и прикрывает глаза, надеясь тут же провалиться в сон. Но голову атакуют мысли, а слишком сильно бьющееся сердце Ханты – невесть откуда взявшееся счастье. В конце концов Серо засыпает спустя время, отставив попытки мысленно переварить весь этот красочный день, за который произошло слишком много событий. Последняя мысль, что надо куда-то вытащить нового друга на выходные, не покидает Ханту даже на следующий день, когда Серо, улыбаясь еще ярче, чем обычно, своей улыбкой заставляет Каминари и Киришиму думать об одном и том же. «Точно влюбился, но не признается».