Алые лапы кошмара

      Каково это — смотреть в глаза безнадёжно больному? Неприятно. Чувствуется некий дискомфорт, верно? Нужно объяснить диагноз, пытаться успокоить… глядеть, как надежда медленно исчезает, блеск в глазах угасает, уголки губ опускаются. Сидеть у себя в кабинете, подписывать бумаги, назначать лекарства, зная, что ничего уже не изменить. Одной своей подписью, одним назначением ты лишь продлишь мучения безнадёжно больного. Это… угнетает. Ты идёшь мимо палаты… и тишина. Абсолютная тишина. Давящая, пустая. И плач. Всхлипы, от которых разрывает сердце и голову. И ты сидишь у себя, запустив пальцы в волосы. Желая вырвать их из головы. Желая разорвать себе череп, вырвать мозг — лишь бы не слышать стонов умирающих.       Ты не можешь сделать ничего. Ты ясно понимаешь это. Ты пытаешься убедить себя в этом. И всё равно ты виноват. Звенящий голосок в голове, прерываемый тихими всхлипами, молит тебя о помощи. Он думает, ты в состоянии что-то сделать. И ты готов проклясть самого себя за то, что не можешь помочь.       Ты ничего не сделаешь, даже если захочешь. Ха… Какое странное выражение — «даже если захочешь». Как будто ты не хочешь. Казалось бы, небольшая деталь, но даже она имеет вес. Так говорят постоянно. И тебе кажется, что ты и вправду не хочешь. Ты ненавидишь себя. Ненавидишь самой жгучей ненавистью. Тебе постоянно кажется, что на тебя смотрят с презрением. Ты не спас человека. Хотя тебя умоляли об этом. Ты не выполнил свою задачу. Не справился.       Ты ничего не сможешь сделать. Но где-то в глубине твоего подсознания пускает корни страшная, губительная мысль — ты мог бы. Если бы постарался чуть больше, если бы приложил больше усилий. Если бы… Если бы…       И ты понимаешь, что не получишь сожаления. В лучшем случае — равнодушие. В худшем и куда более частом — ненависть. Ведь ты должен был справиться! Ты обязан был справиться!       Хочется взвыть. Зачем ты вообще делаешь что-то? Разве нельзя дать человеку уйти быстро и спокойно? Но нет, чёртова болезнь так не действует. Она сводит с ума — и, похоже, не только пациента, но и тебя.       У каждого опытного врача есть личное кладбище. И твоё — если не сегодня, то завтра — пополнится.       Новый день — и новые страдания. Ты, как обычно, совершаешь обход пациентов. Кто-то опять забыл закрыть окно в коридоре — подол твоего халата развевается от случайного сквозняка. От твоего бейджика отражается свет ламп. Надпись на бейдже гласит: «Доктор С.З. Глиффски».       Ты снова проходишь мимо злосчастной двери. Стрелка часов медленно приближается к двум. Скоро обед. Самое плохое и самое тяжёлое ты оставил напоследок. Зря. Очень зря.       Около палаты Эрики ты останавливаешься в нерешительности. Опять. Опять этот слабый, хриплый, скрипучий голос, ножом режущий твою голову. Если бы она замолчала, всем было бы легче. Замолчала навсегда.       И второй голос — как же без него? Тоненький, дрожащий, девичий голосок. Опять она здесь. Опять разговаривает с Эрикой. Кто её впустил? Им не хватило прошлой истерики? Кто?! Господи, зачем зачем зачем зачем зачем зачем…       Кто настолько бессердечен, что впустил её сюда?       Ты тянешься к ручке двери… и одёргиваешь руку. Ты не смеешь прервать разговор. Ты бы прервал какой угодно, но только не этот. Несколько секунд ты стоишь, не зная, что предпринять. А потом отходишь к противоположной стене и садишься на холодную металлическую скамью. Ты не будешь подслушивать. Тебе и так достаточно страданий.       Фриск не хотели пускать. Охранник на входе прекрасно знал её в лицо. Знал, с какой проблемой столкнулась их семья. Странно, что он до сих пор не уволился. Такое мало кто мог стерпеть. Он смог.       — Нельзя, — непреклонно покачал головой Сэмуэль, надевая солнечные очки. Солнца не было совсем — над больницей нависали свинцовые тучи. Это просто позволяло не смотреть в глаза бедной девочке. Он же не чудовище. — Доктор Глиффски запретил.       — Дайте мне пройти! — взмолилась Фриск. — Пожалуйста!       Он всё равно взглянул вниз, на девочку. Всего на секунду его взгляд задержался на её личике, а затем уже не мог от него оторваться. Худое, вытянутое лицо, распухшие и красные глаза, засохшие дорожки слёз на щеках, бледность. Словно сама смерть. Страшнее смерти. Охранник сжал губы, отвернулся и начал шарить по карманам.       — Пожалуйста! — почти закричала Фриск. Её голос надломился.       Сэмуэль дрожащей рукой достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. Нельзя было, но он в критической ситуации. Осторожно, стараясь ничего не уронить, обхватил сигарету губами и несколько раз чиркнул зажигалкой. Голубой язычок пламени заплясал в воздухе, от сигареты потянулась вверх струйка сладкого дыма. Мужчина втянул приторный запах и выпустил воздух носом. И так расшатавшиеся за всё время работы нервы чуть-чуть успокоились.       — Хотите, я на колени встану? — тихонько спросила Фриск.       Сэмуэль закашлялся. На его глазах выступили непроизвольные слёзы. Он всё правильно расслышал? Да ну. Врёт. Давит на жалость.       У неё получается.       Сэмуэль повернулся к пепельнице, стоявшей на его столе, осторожно сбил пепел в неё и снова затянулся. Было тихо. Никто не плакал. Ушла, наверно. Хоть раз. Хоть раз ему не придётся отчитываться перед начальством за невыполнение прямых указаний. Ему бы так уметь давить на жалость. Ему бы такую отговорку.       Сэмуэль вздрогнул, чуть не обматерив самого себя. Мысль сама по себе была ужасно аморальной, а он ещё и всерьёз думал над ней. Чёрт подери… С этой работой он перестаёт нормально соображать.       В опустившийся тишине было ясно слышно тяжёлое дыхание, которое Сэмуэль сперва принял за своё. Но нет — Фриск действительно была ещё там. И охранник её заметил. Она действительно стояла на коленях. Сигарета выпала изо рта мужчины.       — Ты… что делаешь? — спросил он.       — Пожалуйста! — взмолилась Фриск. — Там моя мама…       Зачем ты всё это снова рассказываешь? Как будто я не знаю…       Сэмуэль сжал зубы. Он едва не прогнал Фриск матом. Люди вокруг уже начали поглядывать на них. Наверно, выглядит это не очень красиво — девочка стоит на коленях перед ним, взрослым мужчиной. Сэм чуть под землю от стыда не провалился. Ну зачем она всё это делает?!       — Ладно! Ладно! — выкрикивает охранник. — Иди! Вставай! Иди, чёрт с тобой…       Фриск встала на ноги и медленно прошла мимо охранника. Задержавшись на секунду, она прошептала:       — Спасибо…       Сэмуэль устало опустился на стул и опёрся руками на стол. Что же с ней делать? Всё равно прорвалась. Но он же не изверг! Вот только начальству наверняка плевать. Надо подумать. Успокоиться. Покурить.       Фриск осторожно лавировала между пациентами и врачами, один раз прижалась к стене, наблюдая, как мимо провезли человека. Его глаза были закрыты, грудь не вздымалась. Врачи что-то орали друг другу. Все вокруг всполошились, охали, хватались за сердца. Уже наверняка едва дышащего человека везли в операционную. Как скоро он попадёт в больничный морг?       Как скоро её мать к нему присоединиться?       Фриск пыталась не думать об этом. Только не сейчас. У неё ещё есть время. Ещё есть время!       Девочка, раньше других посетителей больницы пришедшая в себя, заторопилась вперёд. Она огибала кучки людей, несколько раз сворачивала, пока наконец не оказалась перед злополучной дверью. Дверью с единственным пациентом.       Что говорить? Как себя вести? Фриск вдруг осознала, что совершенно не продумала… ничего. А стоило бы. Нужно уметь говорить. Особенно сейчас. Но, может, так даже лучше? Искреннее, правдивее.       Кому нужна искренность, если она такая болезненная?       Вдох-выдох. Вдох-выдох. Спокойно. Нужно быть сдержанной. Лишнее слово может всё испортить. И отнять самое дорогое, что у них осталось — время.       Фриск осторожно толкнула дверь.       Иссохший труп — так можно было описать того, кого увидела Фриск. За ту неделю, что прошла после отъезда Эрики в больницу, она стала выглядеть ещё болезненнее. Фриск сглотнула, глядя на худое, бледное тело, накрытое одеялом.       Глаза Эрики были закрыты, на лице растянулась странная улыбка. Фриск показалось, что мать вздрогнула, потом ещё и ещё. Вторая стадия. Она уже началась.       Дверь хлопнула от сквозняка, и Фриск едва не вскрикнула. Однако мама, несмотря на болезнь, всегда спала чутко. Её веки затрепетали, глаза раскрылись. Она с трудом повернула голову и взглянула на побледневшую девочку.       Несколько секунд длилось напряжённое молчание. Тишина давила, казалось, время совсем остановилось. А Фриск молча молилась.       Узнай меня. Пожалуйста! Узнай меня!       Уголки губ Эрики медленно поднялись. Она с трудом улыбнулась и слегка вздрогнула.       — Фриск!       — Мама… — прошептала Фриск. Она приблизилась и обняла Эрику. Обняла осторожно, словно мать была хрустальной, а Фриск боялась её разбить. На спину девочки легли холодные худые руки. Фриск прижала мать к груди. Она едва сдерживала слёзы.       Не плакать! Не плакать! Не плакать!       — Ты долго на этот раз, — шутливо укорила дочку Эрика.       — Уж прости. — Фриск натянуто улыбнулась. — Пришлось с охранником разбираться… Разыграть драму.       Разыграть? Как будто драма не разворачивается прямо сейчас…       — Ты всегда была хорошей актрисой… — улыбнулась мать. От этой улыбки Фриск стало больно. Лицо Эрики напряглось, она побледнела, по её виску скатилась капелька пота. Словно любое движение было ужасно трудным, практически невозможным для больной, а при этом и причиняло ей ужасную боль. Но нет, это не так. Движения не были болезненными — болезненной было само состояние. Вечная боль. Которую прервёт только лишь…       — Это точно! — Девочка активно закивала.       — Кстати, а как дела с Домом творчества? — вдруг спросила Эрика. — Как твои оценки?       — Ну… Относительно неплохо! — Фриск почувствовала, как всё внутри похолодело.       — Плохо учишься? — прищурившись, слабо рассмеялась Эрика.       — Ну мама! — Девочка надула губы. — Всё у меня хорошо!       — Ладно-ладно! — Мать сделала странный жест. Фриск даже показалось, что это просто очередные судороги. Лишь через несколько секунд до девочки дошло, что Эрика просто попыталась поднять руки, давая понять, что сдаётся. Фриск становилась параноиком. В такой ситуации это немудрено. Это даже нормально в таком-то положении.       Фриск уже не знала, что нужно считать нормальным.       — А как там… э-э-э… Ну, тот красивый мальчик… — Эрика ухмыльнулась. — Эрик, да?       — Мама! — возмущённо воскликнула Фриск, легонько толкнув мать в плечо.       Лицо Эрики слегка искривилось, она потёрла ключицу. Фриск вдруг помрачнела. Она сделала ей больно? Кажется, только едва дотронулась… Фриск осторожно сдвинулась на самый край койки. Она никогда бы…       — Так что с ним? — после некоторой паузы повторила вопрос женщина. — Ты всё ещё влюблена в него?       Фриск почувствовала, как её уши и щёки заалели. И не столько из-за того, что мама угадала. Совсем не из-за этого.       — Ну, в общем… — Фриск помедлила. — Я… да… В целом, да…       В голове слова звучали как бессвязный бред. Навряд ли на выходе было лучше. Однако Эрика, видимо, поняв всё и без внятных объяснений, улыбнулась. На её лице даже промелькнуло что-то вроде счастья.       Но Фриск видела в глазах, за маской смеха, такую страшную боль, что её невозможно было описать словами. Девочка едва смогла отвести глаза от лица матери — такое фальшиво-счастливое, но при этом скорбное. И Фриск отчаянно искала себе оправдание. Ей пришлось солгать. Хотя бы для того, чтобы мать была чуть радостнее. Да, из Дома творчества её выгнали ещё несколько недель назад. Да, Эрик — парнишка постарше — оказался тем ещё куском дерьма, и они рассорились окончательно и бесповоротно. Но этого нельзя говорить. Не так. Не сейчас. Никогда.       С другой стороны — какой смысл? Всё равно эта горькая улыбка — лишь маска. Лучше не будет никогда…       — Ох, точно! — вдруг спохватилась Эрика. — Милая, сегодня же особый день!       Женщина засмеялась. Слабо, сипло, но засмеялась!       Смех сменился громким кашлем, и Эрика, чуть приподнявшаяся на локтях, вновь опустилась. На её глазах выступили невольные слёзы. Женщина откашлялась, тяжело вздохнула и ткнула пальцем в сторону тумбочки у изголовья кровати.       — Посмотри там, дорогая, — обратилась она к Фриск.       — Что там? — спросила девочка, подходя к тумбочке.       — Сюрприз, — хитро улыбнулась Эрика.       Фриск раскрыла дверцы и осторожно вытащила небольшую коробку. Обычная непримечательная коробка. Фриск осторожно осмотрела её, потом повернулась к матери и кивнула на свою находку подбородком.       — Что это?       — Открой, — вместо ответа сказала Эрика.       Фриск осторожно сняла крышку и отложила её в сторону. На дне коробки лежал альбом в цветастой обложке, поверх — набор фломастеров, цветных карандашей, кисти и акварельные краски. Фриск удивлённо наклонила голову. Её глаза восхищённо заблестели. Это же тот самый набор, который она так хотела! Ещё до маминой болезни. Но…       — Это… что это? — спросила Фриск, придя в себя. Она удивлённо взглянула на мать. Эрика тихонько смеялась.       — Это тебе, дорогая… — Женщина закашлялась. — Подарок. У тебя же сегодня день рождения!       Фриск передёрнуло. Она дрожащими руками вытащила подарки на свет и осмотрела их. Её глаза увлажнились. Это же настоящие сокровища! Девочка прижала альбом и прочие принадлежности к груди и с благодарностью взглянула на мать. Эрика улыбнулась в ответ. Фриск осторожно, словно боясь хотя бы на секунду расстаться с подарком, положила его на тумбочку, присела на край койки и обняла мать. Прижала её к груди, уткнулась в плечо и заплакала. Слёзы горечи и счастья текли из глаз, одежда Эрики намокала. Женщина тихонько гладила дочь по голове.       А Фриск совсем забыла. От всего, что приходилось пережить, девочка перестала думать о таких мелочах, как собственный день рождения. А вот мама помнила. Она помнила! Несмотря на проклятую болезнь, несмотря на собственное плачевное состояние, несмотря на ужасную боль — она помнила. Фриск почувствовала, как в груди разливается тепло. Прямо сейчас хотелось лишь одного — прижаться к родному человеку и никогда не отпускать его. Девочка обнимала свою увядающую мать, не желая поверить в то, что рано или поздно самый родной человек уйдёт. Навсегда.       Она не доживёт даже до собственного дня рождения…       — Спасибо, мама… — прошептала Фриск, всё ещё прижимаясь к Эрике.       — Это ещё не всё! Я сегодня поговорила с папой — на выходных мы будем праздновать!       Шокирующее заявление. Фриск, наверно, удивилась бы меньше, если бы ей сказали, что динозавры воскресли. Или что в том лесу, где она постоянно гуляла, водятся монстры.       Или в той горе…       Фриск тряхнула головой, отгоняя назойливые и неуместные мысли.       — Праздник? — переспросила она, стараясь всем своим видом выражать радость и благодарность. — А… а что там будет?       — А вот это уже секрет, — загадочно прошептала Эрика. — Узнаешь!       Фриск закивала, сморгнув слёзы. Давала понять, что согласна чуть-чуть потерпеть. Лишь бы маме стало лучше. Лишь бы она улыбалась. Лишь бы хотя бы на секунду забыла о боли!       Они ещё несколько минут сидели, прижавшись друг к другу. Тихо разговаривали. Делились впечатлениями, мыслями. Рассуждали. Лгали друг другу. Отчаянно пытались не плакать. И понимали, насколько их жалкие потуги смешны. Обе, когда закончится эта встреча, забьются куда-нибудь в уголок и будут рыдать. Ждать неизбежного.       В дверь постучали. Ни Эрика, ни Фриск не шелохнулись. Они привыкли, что их прерывает доктор Глиффски. Несколько секунд царило молчание, а потом дверь открылась. Доктор вошёл.       — Миссис Ханс, — поздоровался он с Эрикой. — Время ваших процедур. — Глиффски смерил Фриск изучающим взглядом, затем произнёс: — Здравствуй, Фриск. Извините, что прервал вас.       Эту фразу он повторял каждый день, при каждой встрече матери и дочери. Точь в точь. Даже тошно.       Фриск медленно повернула голову к Эрике, посмотрела на неё и встала. Девочка отошла в сторону, отпуская руку матери. Доктор Глиффски укоризненно смотрел на Фриск до тех пор, пока она не отошла к двери. Потом, решив, что разговор окончен и девочка сейчас уйдёт, он сел на стул около койки и принялся осматривать пациентку.       Фриск молча помахала матери и уже собралась уходить, как вдруг заметила, что Эрика тоже подняла руку. Она взмахнула ей несколько раз и вдруг замерла. Одновременно остановилась и Фриск. Доктор Глиффски проверял показания приборов, не следя за их безмолвной беседой. Фриск заметила, что рука матери едва заметно вздрогнула. Потом ещё. И ещё. Эрика задрожала всем телом, её рука безвольно упала на живот. Она наклонила голову вперёд и так же резко опустила её на подушку. Тело под одеялом встрепенулось, ноги женщины резко ударили по матрасу. Она подпрыгнула на койке, и доктора передёрнуло от неожиданности. Он подсел ближе к приборам, его зрачки сузились, рот раскрылся. Казалось, он пытался закричать.       — Нет-нет-нет-нет! — Глиффски надавил на кнопку вызова медсестры, находящуюся на боку койки. Эрика что-то крикнула и несколько раз ударила доктора по локтю.       Через несколько секунд двери распахнулись, и вбежавшая медсестра ринулась к Эрике.       — Что случилось? — спросила она, переводя взгляд от мечущейся пациентки на доктора.       — Приступ! — коротко ответил доктор. Он что-то делал с приборами, пока медсестра носилась вокруг Эрики. — Господи, да позови ты уже кого-нибудь! Ей нужно в реанимацию!       Медсестра коротко кивнула и выбежала из комнаты.       Фриск стояла на месте, уставившись на мать. Её лицо было белым, словно лист бумаги, зрачки сузились, рот бесшумно открывался и закрывался. Её словно оглушило — она не слышала ничего, кроме криков матери. Её страшные всхлипы и неясное бормотание железным штыком вонзалось в голову, раздирало мозг. Фриск попятилась и, уткнувшись в стену, осела на пол.       Что происходит?..       Её грубо оттолкнули. Фриск упала на пол и медленно поднялась. Два медбрата быстро настроили что-то и повезли койку в коридор. Они резко развернулись и укатили куда-то влево. Доктор Глиффски помогал им толкать койку, параллельно что-то делая с Эрикой. Послышался топот ног, и в одну секунду Фриск осталась одна.       Она не знала, сколько прошло времени. Может, час, может, всего несколько секунд. Но девочка всё-таки нашла в себе силы подняться на ноги и, пошатываясь, выйти из палаты.       — Стойте… — прошептала она и побрела за койкой. — Мама… Мама!       Она понеслась вперёд, не осознавая, что делает. Стены, окна, лампы, врачи, пациенты — всё слилось в одно неясное пятно. Была лишь она и дверь в самом конце коридора. Дверь, из-за которой она, казалось, слышала крики. Фриск бежала, но не приближалась к цели. Она тонула в болоте, в зыбучих песках собственного сознания. Её тянуло назад.       Фриск всё-таки смогла добраться до двери — спустя целую вечность. Она врезалась в неё и сползла на пол. Дверь была закрыта. Фриск забарабанила в неё кулаком.       — Откройте! Откройте! — завизжала она. — Впустите меня!       С той стороны донеслись приглушённые крики. Фриск забарабанила сильнее. Она разобрала «Уведите». Дверь резко распахнулась, чуть не ударив девочку, и рослый медбрат схватил Фриск за руку. Она пыталась отбиваться, но все попытки были тщетны.       — Ну уведи же её! — Заорал доктор Глиффски. — Уведи, мать твою! Быстрее!       Брыкающуюся Фриск уволокли прочь. Она пиналась, била руками, царапалась и кусалась. И рыдала. Слёзы лились из её глаз нескончаемым потоком.       Темнота. Везде было темно. Тьма давила на тело, затекала в рот и нос, заполняла голову. Тьма чёрной смолой текла по венам, плавила мозг… прямо как при этой проклятой болезни. Прямо как у матери.       Холодно. Фриск чувствовала, что тьма медленно закручивает её в свой водоворот. Липкий, бесконечный. Её затягивает в бездну собственной горечи, она погружается с головой, её тянет на дно. Лапы оплетают тело, вскрывают затылок, пытаются ворваться в мозг. Забирают самое лучшее, что осталось, — воспоминания. И девочка забывает. Забывает всё хорошее, что с ней когда-либо происходило. Помнит лишь всё самое худшее — смерть своего щенка, попавшего под колёса фуры, болезнь матери, собственное исчезновение… жуткое Подземелье, полное монстров…       Но чудовищу, похоже, надоело ждать, пока Фриск захлебнётся. Её лёгкие уже наполнились тьмой, но какая-то неведомая Фриск сила всё ещё держала её душу в теле. А чудище было нетерпеливым. Оно вдруг схватило тельце Фриск, схватило вскрытую голову и оторвало её. Затем липкие пальцы монстра взяли её за веки и оторвали и их. Её заставляли смотреть.       Эти лапы были темнее. Темнее, чем сама тьма вокруг. Из-за этого почерневшие глаза Фриск продолжали видеть все движения неведомого чудовища. Она следила, как лапы взяли её тело и крутанули его в разные стороны, выворачивая позвоночник. Затем ещё раз — в противоположные стороны. А потом лапы просто порвали девочку пополам. Она наблюдала, как её внутренности таят в кромешной тьме.       Но эта боль не шла ни в какое сравнение с той болью, что испытывала Фриск от вонзённых в её мозг пальцев. Ни в какое сравнение с болью душевной.       Лучше бы её действительно так и убили…       Её голову — последнее, что осталось от тела, — взяли две руки. Она почувствовала, как давят на виски. Мозг, отравленный тьмой, начал медленно вытекать и растворяться. Её поглощали. Её впитывали. Её пожирали. Живьём.       Череп треснул, осколки костей полетели во все стороны. Чёрная кровь брызнула из глаз, носа и рта. Виски продырявило пальцами чудища. Фриск почувствовала, как голову расплющило. Она чувствовала всё, словно её тело ещё существовало. Но осталось лишь сознание. Боль раздирала её душу.       Её Решительность отравлена.       Фриск медленно открыла слипшиеся веки. Голова раскалывалась, словно в неё вбили клин. Лоб ломило. Фриск едва смогла поднести руку к затылку и прощупать его. Острых пальцев, сотканных из темноты, там не было. Зато была довольно большая шишка — наверно, она ударилась обо что-то, когда её оттаскивали от…       Воспоминания ударили в голову, отдавшись новой болью в черепной коробке. Фриск резко приняла сидячее положение и обхватила голову руками. Больно. Очень больно. Девочка что-то прошипела и закусила губу до крови.       — Лежи! — приказал кто-то властным тоном. — Тебе надо лежать.       Фриск еле-еле смогла лечь, не спровоцировав новую вспышку боли. По голове словно стучали отбойным молотком. Кровь в висках пульсировала, уши наполнились звоном.       — Ты здорово приложилась о тот косяк… — В голосе звучали виноватые нотки. — Осторожней надо быть.       Когда белая пелена перед глазами рассеялась, Фриск увидела строгое лицо доктора Глиффски. Он сидел на стуле, закинув ногу на ногу. Сама Фриск лежала на диване — похоже, в кабинете самого доктора. У стен стояли стеллажи с папками, свет из окна освещал огромный письменный стол.       — Что… случилось? — Язык плохо ворочался во рту, и Фриск стоило больших усилий сказать это.       — Ты и сама знаешь. — Голос Глиффски дрогнул. Или просто показалось? — У твоей матери случился приступ. Это… вторая стадия.       Фриск вздрогнула. Из её глаз брызнули слёзы.       Она знала, что это рано или поздно случится. Знала и понимала, что всё начнётся в ближайшее время. Но понимать — одно, а видеть всё собственными глазами — совсем другое! Это было совсем не так, как себе представляла Фриск. Это было во много раз хуже.       Доктор Глиффски подошёл к дивану, опустился перед Фриск на колени и осторожно стёр слёзы с её лица. Он заставил её посмотреть себе в глаза.       — Она в порядке, — сказал доктор. — Мы вкололи ей успокоительного и пару других лекарств. Она пришла в себя. Сейчас отдыхает.       Фриск всхлипнула ещё пару раз и затихла, с надеждой глядя на врача. Чего она ожидала? Что Глиффски вдруг скажет, что этими чёртовыми лекарствами, которые позволяли лишь усыпить пациента, можно излечить неизлечимую болезнь? Что её мать резко пошла на поправку? Глупо.       — Я позвонил твоему отцу, — сказал Глиффски. — Он должен приехать с минуты на минуту.       Фриск кивнула. В её голове роились сотни мыслей. Что она скажет папе? Девочка чувствовала себя виноватой за то, что происходит. Почему? Она не знала.       — Но, Фриск, ты должна понять, — продолжил врач, — что так больше продолжаться не может. Чего ты добилась тем, что пришла сюда? Очередной истерики.       К чему он ведёт? Он же не собирается?..       — Так больше не может продолжаться. Я поговорил с твоим отцом, и он со мной согласился. Теперь общаться вы с матерью будете по телефону строго определённое время.       Фриск уставилась прямо перед собой. По телефону? Нет! Нет-нет-нет! Этого не может быть! Как он смеет такое говорить?!       — Я не…       — Я не закончил! — перебил Глиффски раздражённым голосом. — Отныне тебе запрещён вход на территорию больницы. К Эрике может приближаться только медперсонал…       Доктор продолжал что-то говорить, но Фриск его уже не слушала. Она уставилась на воздух прямо перед собой, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Её ногти впились в ткань шортов. Дыхание стало дрожащим, мелким и прерывистым. Фриск зажмурилась и уткнулась лицом в колени. По щеке скатилась слеза.       Этого не может происходить! Это не может быть правдой!       Девочка разрыдалась.