Алые лапы кошмара

      Андайн пришла в себя только в замке. Она лежала на койке, накрытая тонким грязным одеялом. Во рту появился неприятный металлический привкус крови — похоже, прикусила язык. Грудь болела, уши как будто залили расплавленным железом, в конечностях ощущалась неприятная слабость. Свет от масляных ламп сильно бил в глаза, и Андайн зажмурилась, переворачиваясь на бок. Она сморщилась и свернулась клубочком. Всё тело ныло, грудину словно тянули из груди, пытаясь вырвать. Андайн сморгнула невольные слёзы и попыталась понять, что вообще происходит.       Она была… в Сноудине. У того проклятого люка. Разговаривала с лисичкой, видела… Альфис.       Воспоминания вспыхнули в голове и горящей голубым пламенем магией растеклись по всему телу, пронзая каждый нерв, каждую клеточку шипами боли. Андайн вздрогнула, неприятные холодные мурашки пробежали по спине.       Окровавленные клыки… Слепые глаза… Изуродованное тело…       За ту секунду, пока Андайн вспоминала всё — в мельчайших подробностях, — она, казалось, прожила целую жизнь. Жизнь полную горечи, лишений и смертей. Она пыталась — правда пыталась — вспомнить вечно потные ладони Альфис, её всегда смущённый, потупившийся взгляд, её постоянное заикание. Всё менялось. Ладони окрашивались в алый, глаза хищно сверкали, вместо тихого голоска в голове раздавалось утробное рычание. Андайн тяжело дышала, смотря прямо перед собой. Из её глаз катились слёзы.       Одно дело — знать, что Альфис мертва. Смотреть на письмо, которое Андайн так и не решилась отправить, видеть из замка кусочек крыши Лаборатории — или не видеть, но представлять, что видишь. Приходить на этот проклятый обрыв и смотреть вниз, желая увидеть хоть крошечный блик, хотя бы отблески от разбитого стекла очков… и в глубине души надеяться, что ничего не увидишь. Что никогда не увидишь то, что осталось от твоего друга, от того, кто был тебе больше, чем просто друг! Никогда не увидишь на острых скалах тело, разорванное на части — ударом или падальщиками, неважно. Одно дело — знать, что Альфис мертва.       Совсем другое — видеть, как она умерла.       В первый раз в жизни Андайн жалела, что ей не попали и во второй глаз. Она желала ослепнуть. Но знала, что даже если мир погрузится в темноту — перед ней будет возникать это тело. Эта туша. Эта морда. Это чудовище…       Её любимую убил её лучший друг.       — Ваше Величество! — Тот же доктор, что накануне докладывал о пробуждении Санса, сейчас вошёл в лазарет. Кларс облегчённо вздохнул, увидев, что Андайн в сознании. — Вы проснулись. Хорошо…       Воительница никак не отреагировала. Она вжалась лицом в колени, щедро орошая одеяло слезами. Кларс замялся, явно смущённый столь бурной реакцией. Императрица должна всегда сохранять хладнокровие. А она сейчас…       — Вы… в порядке?       Андайн всхлипнула и проигнорировала вопрос. Это неправда… Это кошмар!       — Вам стоит… проверить давление, ладно?       Врач взял безвольную руку Андайн, нацепил на неё манжету тонометра и уставился в экран. Притворялся, что не слышит тихих всхлипов императрицы.       Это неправда! Мне показалось… Моё сознание издевается надо мной! Он издевается надо мной! Он сумасшедший, чокнутый! Он убийца!       Он пронзил её насквозь, пробил ей шею и грудь, смотрел, как она истекает кровью!       Сумасшедший. Все, все безумцы! Тьма сдавливает грудь, перед глазами мелькает грязный монстр… Андайн понимала, что не может оторвать глаз от чудовища. Не может не думать. Никогда не сможет забыть.       — Вы, похоже, в полном порядке… — Доктор скорее пытался убедить себя. Андайн его пугала. Он надеялся, что его руки не слишком сильно дрожат — рассудок говорил об обратном. — Можете…       Не может. Врач сглотнул. Ей надо полежать, отдохнуть… Смириться с тем, что там произошло. Медленно сняв манжету и убрав аппарат, он двинулся прочь. Схватив под руку какую-то медсестру в коридоре, он прошептал:       — Приглядите за ней. И будьте… осторожны.       Та кивнула. Кларс и сам не знал, зачем шептал — он мог кричать во весь голос, и всё равно Андайн его бы не услышала. Просто… неуютно. Это было жизненно важно. Как будто кто-то мог подслушать. У стен есть уши… Предостерегаться — непонятно, чего, — было необходимо.       Санс уже два дня лежал в этой комнатушке. Тридцать один час, пятнадцать минут, сорок две секунды. Он считал время — больше делать было нечего. Ему приносили еду — ту жутковатого вида жиду, от которой его воротило. По крайней мере там не было мяса! Санс не знал, хорошо это или плохо. Он не понимал, что вообще случилось.       Неужели этого всего достаточно, чтобы выбить его из колеи? Санс расхохотался — он всего-то опустошён. Не мечется, не орёт, как резаный! Это хорошие новости? Он увидел старого друга и убил его! Сожрал кусок своего сослуживца! Что ещё нужно от этой сраной жизни в душном Подземелье?! Что ещё он должен сделать, чтобы над ним перестали изгаляться?!       Он не сумасшедший… Но настоящие безумцы не знают, что они безумцы, верно? Верно?!       Всего-то заставил захлёбываться кровью страшного монстра, чьё создание было результатом его собственных действий! Он всего-то извратил своего друга, превратил его в чудовище, а потом избавился, словно от неудачного результата эксперимента, как от хлама!       Ты смешон. Ты жалок. Ты ничтожен!       Как и все твари в этом месте…       — Санс?       Кто-то постучал в дверь. Санс не отреагировал — если хотят, пусть заходят. Как будто теперь он что-то значит.       Дверь открылась, на пороге стоял Кларс. Он был несколько взволнован, словно собирался рассказывать не самые лучшие новости. Что там ещё?       — К тебе посетитель.       Скелет пожал плечами. Кому он вообще нужен? Если только это не…       В дверях стояла Андайн. В своей броне и мантии, в повязке. Её волосы растрепались, упали на спину и плечи, кое-где обгорели, на лице собирались морщины, взгляд был уверенным и явно не сулил ничего хорошего. Её глаз… опух и покраснел.       Санс был готов умереть. Он хотел сжаться в комочек, лечь и заснуть навсегда. Просто умереть, пропасть без вести, без следа, навсегда. Лишь бы не встречаться с этим взглядом! Лишь бы не оставаться с ней наедине!       Кларс вышел, за что Санс мгновенно его возненавидел. Андайн, сжав кулаки, подошла к койке и села на стул. Она не смотрела Сансу в глаза — не могла поднять взгляд. Не было сил… или желания?       — Ты её убил, — бесстрастно, без обиняков сказала Андайн.       — Да, — также равнодушно ответил Санс.       Он тяжело выдохнул. Санс не хотел говорить об этом! О чём угодно, кроме этого!       Ты бежишь от ответственности…       — Ты её… убил, — повторила Андайн, и её голос надломился.       У ундины не было чёткого плана. Она вообще не собиралась говорить с Сансом о чём-то конкретном. И уж точно не хотела, чтобы он оправдывался, просил прощения или даже просто признавал свою вину! Андайн не знала, чего хочет от него. Она не хотела видеть его — но не могла не поговорить с ним. И только где-то в глубине подсознания тоненький голосочек нашёптывал истинные желания. Больше всего Андайн сейчас хотела выхватить копьё и вонзить его по древко в глазницу скелета. Смотреть, как уже он будет корчится!       Но Санс ведь просто защищался!       Андайн понимала, что это вопрос будет терзать её ещё очень-очень долго. Возможно, до самой смерти.       И если она не будет осторожной, то эта смерть может наступить прямо сейчас.       — Она не оставила мне выбора… — просипел Санс, чувствуя, вина медленно тянется своей ледяной лапой к горлу. Он проглотил комок и хотел ещё что-то сказать, но Андайн его перебила:       — Она же… была твоим другом. Вы же с ней занимались в Лаборатории… Вы же так много времени…       — Я знаю, — рыкнул скелет, теряя самообладание. Она давит на него. Какое право она вообще…       — Как ты мог?       Андайн всхлипнула. Её грудь вздымалась и опускалась, руки дрожали. Санс почувствовал, как энергия начала медленно закручиваться вокруг императрицы. Одно неверное движение, и весь лазарет взлетит на воздух.       Но Санс об этом не думал. Он был зол. Андайн не знала, что он пережил. Не знала, через что он прошёл. Не знала, что он сделал! Она не имеет права его судить!       — Я не хотел её убивать, — рубя предложение на слова, прорычал Санс. — Мне пришлось это сделать! Она нависал надо мной и пыталась… пыталась…       Пыталась свести меня с ума. Накормить чужой плотью! И у неё получилось.       И мне понравилось.       — Она была чудовищем! — надрываясь, кричал Санс. — Она была ужасным монстром, разорвавшим четверых монстров на части! Она отрубала их головы и насаживала на копья!       Скелет тяжело втянул ртом воздух. Андайн вжалась в спинку стула, её глаза дрожали. Она боялась.       Я ужасен.       — Ты думаешь, так легко пронзить горло своему другу?! Думаешь, я хотел этого?! Знаешь, что там случилось?       Из пола, сломав плитку, вылетела кость, и Андайн взвизгнула. Санс поймал её, потянулся и уткнулся костью в ключицу ундины. Та задрожала и осторожно подняла глаза на друга. Санс оскалился и прошептал:       — Сюда, — перевёл кость к груди, — сюда, — и дальше, к горлу, — и сюда. Вот здесь её тело пронзили мои кости. Её подкинуло вверх и насадило! Я лежал под ней, слушая, как она хрипит, стонет, пытается содраться с этого проклятого распятия! Она заливала меня своей кровью, разлагалась надо мной!       Он приблизился вплотную к Андайн. Воительница не могла пошевелится, её сковал первобытный ужас.       — Ты что, думаешь, я смеялся, когда это чудовище перестало содрогаться?!       Санс чувствовал, как эмоции переполняют его. Мир вокруг подёрнулся синим цветом — значит, его глаз горит. Магия рвалась наружу, и Санс едва её удерживал.       А я ведь действительно смеялся…       — Это не Альфис, Андайн… Это уже не Альфис. Это чудовище. Убить её — значит, проявить милосердие. И ты не имеешь никакого права меня судить!       Санс оттолкнул Андайн, из-за чего та едва не упала со стула. Он снова лёг на койку и отвернулся. У него не было сил смотреть в лицо подруге. Не в эти глаза. Он не выдержит больше ни одной секунды этого взгляда!       Стыд. Вина. Ярость. Разочарование. Жгучая обида. Санс не мог вынести всего этого. Эгоистка, считает, что мир крутится вокруг неё! Как будто никто другой не горюет! Как будто кроме неё это чудовище никому не было нужно!       Если бы она сама там оказалась… Если бы она вкусила… это чудное мясо…       Они сидели молча несколько минут, которые длились, казалось, целую вечность. Череп Санса разрывался от всхлипов Андайн, его пальцы сжимали простыню с такой силой, что чуть не разрывали её. Напряжение было почти физически ощутимо, и Санс терял самообладание.       — Она… не мучилась? — Было больше похоже на мольбу. Санс знал, что Андайн хотела услышать. Но ему надоело, что от него вечно что-то хотят. Ему надоело чувство вины!       — Мучилась. — Коротко и ясно. Санс представил себе Альфис, захлёбывающуюся собственной кровью. Упёршуюся лапами в кости, пытающуюся их сломать или снять свою тушу с них. Она долго страдала.       И в больном мозге Санса эта мысль вызвала… злобное счастье.       Андайн встала, уронив стул, и приобняла себя за плечи. Это было жестоко. Сейчас вся её сила, весь её авторитет словно испарился — она снова оказалась той маленькой девочкой, рыдающей в бессильной злобе. Её душа затрещала по швам.       Санс был её единственной надеждой.       И он втоптал её в грязь.       Дверь захлопнулась за спиной Андайн, оставив Санса в долгожданном одиночестве. Он обхватил голову руками, подтянул колени к груди и зарычал. Что же он такое творит? Что с ним не так?!       Он действительно сумасшедший.       Ха-ха. Трус. Он, кажется, решил говорить правду. Ему, кажется, плевать, что подумают другие. Смирение — единственный путь выжить в этом безумии. Но всё-таки этот свободолюбивый дух боялся признаться. Боялся заявить, что хочет мяса!       Она его никогда не простит.       Одно дело — знать о том, что это произойдёт. Наблюдать, как человек медленно хиреет, слабеет, превращается в бездумный кусок мяса. Мысли больного становились всё более спутанными, слова — бессмысленными, движения — дёрганными. Каждый звук, который бедная женщина пыталась издать, превращался в невнятный шёпот. Её руки — такие тонкие и бледные теперь — были холодными, как лёд. В последнее время она почти не просыпалась — только слегка двигалась, когда её касались. Сны были тревожными, врачи отмечали, что она всё чаще просыпалась в холодном поту. Кошмары. Жестоко — мучить человека ещё и в забвении.       Одно дело — знать, что произойдёт, и думать, что время ещё есть. Навещать её, привозить подарки… рыдать, закрыв лицо руками. Со временем свыкаться с мыслью, что мать может больше никогда не проснуться. Держать её за руку, осторожно грея ладонь — словно отогревая замёрзшего человека. Чувствовать, как щемит сердце, как медленно последние капли надежды высыхают. Вместе с остатками слёз.       Она перестала узнавать лица. Было ужасно жаль отца, когда Эрика не смогла вспомнить его имя. Фриск помнила, как сидела около двери в комнату родителей. Когда Кастел заперся и думал, что никто не слышит, как он плачет. Ей хотелось войти прямо сейчас, обнять его, прижаться к нему, хоть как-то утешить! Но Кастел не хотел, чтобы кто-то — особенно дочь — видел его слёзы.       Но когда Эрика забыла уже её… Фриск не сдержалась. Она кинулась к матери и прижалась к её хрупкой груди. Женщина не понимала, что происходит, но не позволяла себе оттолкнуть плачущую незнакомую девочку. Фриск шептала имя матери, пыталась хоть как-то её вразумить, заставить вспомнить…       И у неё получилось! На несколько дней Эрика действительно вспомнила! Она даже нашла в себе силы приподняться и обнять дочь в ответ. И они сидели вместе, плакали, рыдали, жались друг к другу… как будто это могло продлить их время.       Лучше бы она не вспоминала. Ни Фриск, ни Эрика об этом не думали, но где-то в глубине души догадывались — было бы чуть-чуть легче, если бы она не смогла вспомнить свою дочь. Ложная надежда никогда не оборачивается чем-то хорошим. Если бы Фриск тогда об этом знала, то ни за что бы не пыталась вразумить мать. Хотя — кто знает? — она могла бы и отчаянно надеяться на чудо. Кто знает…       Одно дело — знать о том, что вторая стадия заканчивается. Что скоро наступит конец. Что совсем скоро матери больше не будет в живых. И совсем другое — знать, что прямо сейчас всё закончится.       Доктор Глиффски сидел в своём кабинете, обхватив голову руками. Его очки лежали перед ним, отражая свет от лампы прямо в глаза — суровые, покрасневшие глаза. Его руки дрожали, он всё никак не решался набрать номер телефона. Должен был — и не мог.       Этот случай… возможно, самый сложный в его жизни. Не только как для врача, но и как для человека. Он же не чудовище, чтобы так…       У каждого опытного врача есть собственное кладбище. Имена, названия болезней, фотографии, симптомы… время смерти. И каждый врач время от времени возвращается к прошлому, которое так тяготит его, пересматривает списки. Думает, кем могли бы быть эти люди, пощади их болезнь. Или окажись врач — он сам — чуть более усердным. Каждый плачет, осознавая, что он так или иначе причастен к смертям всех этих пациентов. И Глиффски не был исключением.       Он знал, что завтра его кладбище пополнится.       Глиффски опустил руки и зажмурился. Он должен — это его долг! Он обязан набрать чёртов номер!       Доктора чуть не стошнило от волнения, пока он дрожащей рукой брал трубку и набирал номер потными пальцами. Гудки раздавались, казалось, в самой черепной коробке, каждый был дольше другого. Глиффски почти мечтал, чтобы никто не ответил.       На той стороне прозвучал тонкий голосок:       — Алло?       Глиффски почувствовал, как всё внутри переворачивается. Этот голос… Господи, за что?! Почему жизнь настолько несправедлива? К больным, к их семьям, к бедным детям… к нему! Он не мог выносить трели этого бедного существа. Не мог произнести ни слова. Всё его сознание охватила боль, тягучая, тупая, всепоглощающая. Она медленно выедала мысли и слова, оставляя только пустоту. Глиффски не мог заставить себя говорить.       — Алло, кто это?       — Ф-фриск… — просипел доктор, кое-как совладав с собой.       — Да, а кто это? Доктор Глиффски?       — Ты… кхем… Позови отца, пожалуйста.       Всё не могло пойти хорошо — Глиффски просто не тот человек, чтобы справляться со всем. Он, конечно, надеялся, что девочка тут же отложит трубку, позовёт Кастела и больше в разговоре участвовать не будет. И, разумеется, он оказался не готов. Разбивая все его надежды, девочка спросила:       — Что-то с… мамой?       Господи, нет! Её голос мелко дрожал, она знала, что хороших новостей нет и быть не может.       — Ну… она… — Глиффски отчаянно пытался что-то придумать, но в голову лезла лишь одна-единственная правда, которую он бы и под пытками не рассказал. Не ей. Кому угодно, но не ей!       Это просто кошмар. Просто страшный сон! Стоит ущипнуть себя и…       Кошмар бесконечен. Он завершится лишь со смертью, лишь тогда, когда тело умрёт и сгниёт, а дух, разум погрузится в вечную темноту. Кошмар длиною в жизнь. Жизнь и есть кошмар. Бесконечный, выматывающий, превращающий в ничто.       — Доктор? — Он ясно услышал, как девочка всхлипнула. Она догадывалась. Если он промедлит ещё немного…       — Фриск, милая, пожалуйста, позови отца. — Глиффски надеялся, что его голос не дрожит. Или, по крайней мере, дрожит не очень сильно.       — Что случилось? Ответьте! — взмолилась девочка.       — Позови отца, ради бога! — крикнул доктор. Он срывался.       На той стороне всхлипнули. Тишина была невыносимой, гудение телефона отражалось от внутренних стенок черепа и металось по голове с бешеной скоростью. Если бы они положили трубку, всё было бы в разы легче.       — Доктор Глиффски, что происходит?! — Грубый мужской голос. Кастел.       Хах. Он надеялся, что с отцом всё будет легче. Идиот, как же он ошибался! Фриск всё равно всё узнает, а Кастел…       Он любит жену. Безумно любит.       Любил.       Нет-нет, ещё любит! И в этом вся проблема… Эти часы всегда самые сложные. Переход от «ещё» к… «раньше». От прошлого — к настоящему. Пусть тёмному, безнадёжному, но настоящему.       Нужно как-то жить дальше. Как-то… Никто не знает, как.       Что мне говорить? Что я должен сказать сейчас?! Почему я?       — Доктор Глиффски, Фриск прибежала ко мне вся в слезах! Отвечайте, что случилось, или я…       — Мистер Ханс… — Низкий, хриплый голос, раздавшийся, казалось, где-то в груди, сам доктор не узнал. Кастел замолчал в ту же секунду.       Глиффски глубоко вдохнул, свободной рукой налил себе воды в стакан, выпил. Тяжело. Никто не обещал, что будет легко. Никогда не легко.       Он собрался с силами и огласил судьбоносный приговор:       — Эрика Ханс… умирает.       Фриск сидела в коридоре у палаты, уставившись куда-то прямо перед собой. Её тело не двигалось, она не моргала, не дышала, казалось, даже не жила. Её мысли рвались унестись далеко-далеко отсюда, но суровая реальность железной рукой возвращала их в эту голову. Так ещё больнее — ещё больше эмоций. В голове было пусто, но и сотни мыслей роились там одновременно. Парадоксально. Вся жизнь — парадокс. Зачем даровать что-то настолько прекрасное столь жалкому, маленькому, слабому существу? Чтобы потом, усмехаясь, наблюдать, как их жизни обрываются одна за другой? Чтобы упиваться слезами плакальщиков и скорбью семей? Упиваться, зная, что новый поток отчаяния появится почти в ту же секунду — когда остальные перемрут, как мухи. Если это так… это жестоко. Несправедливо. Уж лучше бы жизни совсем не существовало.       Лучше никакая жизнь, чем… такая.       Туда-сюда сновали люди — серые и безжизненные. В открытых дверях мелькали спины в белых халатах, не менее бледные руки и лица то и дело показывались тут и там. Фриск не смотрела на них. Она чувствовала, как горит небольшой огонёк в той комнатушке. И он, слабея под непрестанными порывами жестокого ветра, затухал. Огонёк жизни отбрасывал свои последние отблески.       Кто-то из древних мудрецов утверждал, что весь мир — лишь тень. Человек стоит на пороге огромной пещеры, лицом к тьме, спиной к свету. Всё, что он видит — красота, счастье, радость, творчество, разум… уродство, горечь, грусть, леность, безыдейность, — всё это лишь жалкие отблески, тени настоящего, солнечного мира. И жалкие попытки людей выдавать желаемое за действительное достигли таких масштабов, что они уже перестали верить в лучший мир за спиной. Они не в состоянии оглянуться, посмотреть назад… признать, что всё это время они просто смотрели во тьму, на глупую игру света и тени. Одни углубляются в пещеру, придумывают себе «костры», отвергая единственный возможный источник света — естественный. Солнце. Другие противятся, чувствуют тепло света спиной — но всё равно не могут развернуться. Ещё никому не дано было попасть в тот, светлый мир.       Не знаю, правда ли это. Может быть. Хотите узнать правду? Весь мир — пещера. Сзади ничего нет. Там такая же пустота, чёрный хаос… или глухая стенка, как хотите. Те жалкие «костры» — единственная возможность хоть как-то скрасить мир. Или, наоборот, открыть его истинное уродство. И теней тоже нет — мы придумываем их сами, чтобы не отчаяться совсем.       Хотели правду — получите! Кто сказал, что эта правда — истина? Правда у каждого своя…       Фриск от холодных мыслей отвлекло мягкое прикосновение. Кто-то положил руку девочке на плечо. Она подняла глаза и увидела лицо незнакомой медсестры. Та попыталась выдавить улыбку. Не получится — горечь. Получится — кощунство. Она делала то, что могла. Она нечасто проходила через подобное.       — Фриск? Тебя мама зовёт… — мягко произнесла она.       Девочка безмолвно, безвольно, словно поддавшись какому-то позыву извне, встала со стула и медленно пошла к кабинету. Врачей, как оказалось, было всего двое. Ещё два человека — мужчина и женщина. Фриск, кажется, должна была их знать. Ещё один сидел на краю койки, что-то тихо шептал… плакал, уже не скрывая слёз. Лишь подойдя ближе, девочка услышала:       — Пожалуйста, вспомни!.. Эрика, милая, ты не можешь забыть меня… Пожалуйста… прошу…       И… тело. Оно было ещё живо — комочек боли, по непонятным причинам продолжавший существовать в этом мире. Казалось, единственное, что удерживает его от долгожданного сна — боль. Единственное, что поддерживает жизнь — страдания.       — Я… я… — едва слышно отвечало то, что осталось от Эрики. — Я не помню… Прости… Где… где Фриск? Где моя дочка?..       — Она здесь, — подал голос кто-то сзади. Фриск осторожно подтолкнули к матери.       Худое, иссушенное, истощённое тело. Лысая голова, впалые щёки, красные глаза. Тонкие, почти белые руки. Прямо сейчас казалось, что одеяло весило больше, чем тело под ним. Фриск осторожно подошла к почти мёртвому человеку.       Кастел, отодвинулся, закрыв лицо руками. Она его не вспомнила. Так и не вспомнила. Он медленно поднялся, отошёл в угол и всхлипнул. Ворот его рубахи промок от слёз.       Когда Фриск села рядом с Эрикой, на лице больной отразилось какое-то подобие улыбки. Неужели мышцы настолько атрофированы, что она даже не может поднять уголки рта? Ей очень больно. Просить её улыбаться — жестоко.       — Фриск… — прошептала Эрика слабым голосом, больше похожим на дуновение ветра. — Вот ты где… З-здравствуй, милая…       Девочка кивнула. В горле встал ком, не позволяющий выдавить ни единого слова.       — Ты… ты ведь не плачешь, да? — Эрика слабела с каждым словом, словно они высасывали её энергию.       Фриск всхлипнула в ту же секунду. Она клялась матери, что не будет плакать. Клялась, что пока она не… уйдёт, девочка не будет проливать слёзы. Сдержать клятву оказалось выше её сил.       — За тобой… присмотрят. Кастел… он говорит, что он твой папа… — Женщина посмотрела в сторону рыдающего Кастела. — Это… правда?       Фриск коротко кивнула. Слёзы текли по её щекам, обжигая кожу.       — Он… хороший человек. Он тебя сбережёт, да?       Сколько надежды в её голосе. Пустой надежды. Зачем, боже, зачем всё это?       — Фриск… дай мне… руку… — попросила Эрика.       Девочка словно только сейчас поняла, что происходит. Само её существо взбунтовалось против этого. Она задрожала, заплакала… и коснулась своими пальцами пальцев матери. Те были холодными, как у… трупа.       — Фриск… — Эрика прерывиста вздохнула. — Я лю… люб… люблю тебя…       Весь мир обрушился после этой фразы. Всё вокруг обвалилось, рассыпалось, превратилось в ничто. Город, больница, комната, койка, врачи, отец… хладный труп. Осталась она одна — одна Фриск, наедине со своим непониманием. Непониманием, которое было хуже скорби и горечи, во много раз хуже.       Она не слышала, как запищал кардиограф, давая понять, что пульса нет. Не слышала, как взвыли люди в больнице. Не чувствовала, как её оттолкнули от матери и вытолкнули в коридор.       Девочка очнулась, когда побежала. Бежала непонятно, куда, расталкивая людей, запинаясь обо всё на свете, размазывая слёзы по лицу. Пелена перед глазами ослепляла, в ушах звенели последние слова, разрушая все основы мироздания, которые Фриск успела усвоить за свою короткую жизнь. Стеклянная дверь едва не разбилась, когда девочка выбежала на улицу. Она всё неслась вперёд, и остановилась лишь рухнув на колени. Не осталось сил. Не осталось надежды. Не осталось ничего в этом проклятом мире!       Девочка разрыдалась в полный голос.