Алые лапы кошмара

      Это нечто парадоксальное, противоестественное… Подобного не должно происходить. А если и должно — где-то в глубинах земли, в пустошах. Где угодно, но как можно дальше от человеческих глаз. Тем более — от детских. Слишком… жестоко. Страшный ритуал. Тот, после которого уже никто не может остаться прежним, независимо от эпохи, страны или воспитания. В нём ведь задействован дорогой сердцу человек. Жестоко допускать туда близких. Но каким монстром нужно быть, чтобы не пускать!       Это ужасно. Душераздирающе. После всех лишений, после всего пережитого — ещё и этот страшный ритуал. Господи, за что…       Кастел прижимал дочь к себе. Она была почти неощутима, неподвижна — лишь короткие всхлипы давали понять, что девочка ещё здесь. Она уже не плакала, нет — слёз совсем не осталось. Лишь закрывала опухшие глаза, вжималась лицом в рубашку отца, сжимала чуть дрожащими руками ткань. Не смотрела назад. Не могла смотреть.       А Кастел всё видел. Он не понимал разницы — и с ужасом подавлял нарастающий смех. В чём отличия? Как был труп, так и остался труп! Только теперь труп не дышит, не водит глазами, не шепчет… Всё ещё Эрика. Всё ещё его жена. Она так и не вспомнила — и уже никогда не вспомнит. И Кастел не сможет думать о ней… по-другому. Она вечно будет этим телом на грани жизни и смерти, беспомощной больной, которой лишь хочется, чтобы всё поскорее закончилось. От прежней Эрики не осталось ни следа.       «Я хочу войти в историю!» — как-то сказала Эрика Кастелу. — «Хочу, чтобы меня помнили!»       Это было, казалось, много сотен лет назад. Они оба только-только поступили в институт. Эрика тогда была ещё весёлой, живой и энергичной девушкой, а Кастел — стеснительным, слегка замкнутым и жутко робким. Он и не помышлял, что его чувства могут быть ответными.       «Хочу, чтобы меня помнили!» Сейчас именно эти слова возникали в голове — и били больнее всего. Эрика не хотела, чтобы её запоминали… такой.       Кастел впервые подошёл к ней больше двадцати лет назад и, сгорая от стыда и смущения, промямлил что-то. Похоже, что-то романтичное или хотя бы трогательное. Он помнил, как в её глазах зародилась смешинка, как она грациозно взмахнула волосами… Помнил, как она наклонилась к нему и прошептала, что готова сходить куда-нибудь. Волосы и глаза. Волосы и глаза. Самое прекрасное во внешности этой женщины. А что теперь? Остался только лысый череп и битое стекло. Лицо, искажённое последней в жизни болью, — теперь навечно безучастное.       Эрику уложили в гроб. В небольшой церквушке собрались люди, которых Кастел ненавидел всей душой. Лишь единицы интересовались состоянием женщины во время её болезни, лишь единицы звонили Кастелу, пытались хоть как-то помочь, хоть как-то поучаствовать. Большинство же делали ставки, словно на скачках.       — Через месяц — всё!       — Да ну, ещё годик протянет…       — Полгода, не больше!       — Карман держите шире — а её возьмут и вылечат!       Кастел не знал, что конкретно мешало ему прямо сейчас выйти из этого здания. Уважение к памяти жены — скорее всего. Он бы просто не смог вывести всех тех, кто собрался здесь сейчас. Только не в таком состоянии.       Они сидели на скамейке в первом ряду. Фриск, маленький содрогающийся комочек боли, жалась к отцу. Ей не нужны были слова, не нужно было утешение, она не хотела действий — единственным её желанием была смерть. Церковь понемногу заполнялась, всё больше «друзей» заходило в здание. Уже через несколько минут всё начнётся. Начнётся, чтобы закончиться уже навсегда…       Священник встал сбоку от гроба. Дьячки или кто-то там ещё — Кастел не особо разбирался в религиозных санах — пристроились по бокам со свечами. Яркий свет от канделябра словно потускнел, оставляя прихожан в таинственном полумраке. В свете свечей тени тянулись дальше, постепенно сливаясь с окружающей темнотой.       — Благословлён будь ты, Владыко, в мудрости своей. Благословлён Господь наш, круговорот жизни создавший… Здесь мы, рабы твои, молим тебя о принятии отошедшей души в объятия твои…       Слова, словно имея вес, стучали в черепную коробку Кастела, не вызывая ничего, кроме новой волны безнадёжности. Зачем всё это? Зачем?! Бесполезные, лишние телодвижения и сотрясания воздуха. Она ушла, её больше не вернуть. Зачем они меня мучают?       Священник продолжал говорить уже на латыни. Кастел содрогался от каждого слова, всё сильнее прижимая к себе Фриск. Он не мог отвести глаз от бледного, равнодушного лица Эрики. Ещё несколько минут. Несколько минут, и…       Фриск не поняла, что уже пора идти, пока Кастел осторожно не оторвал её от себя. Девочка взглянула на отца. Тот кивнул. Фриск нехотя встала со скамейки.       Очередь у гроба уже подходила к концу. Каждый подходил, наклонялся к телу и отходил. Фриск видела слёзы, видела смущение и непонимание. Видела сочувствие — всякий раз, когда взгляды пришедших невольно натыкались на её фигурку. Девочке было плохо, её голова раскалывалась, живот скрутило, а горло драло беззвучным криком. Словно пытаться кричать, не имея рта. Фриск могла выдержать что угодно, кроме этих взглядов. Они прожигали её насквозь, добирались до самого сердца и безжалостно сжимали его. Как будто сама девочка виновна в том, что случилось. Никто этого не подразумевал, никто не мог даже подумать о подобном — и всё же Фриск знала, что это целиком и полностью её вина.       Она ведь знала, что её мать прикована к постели! Знала, что болезнь неизлечима, что врачи просто пудрят ей мозги, пытаясь хоть как-то успокоить. И всё равно сбежала. Вышла «погулять» и забралась на чёртову гору. Фриск ненавидела саму себя за подобные мысли, но она действительно хотела всё бросить и уйти. Сбежать от этой жизни, от вечного напряжения и страха, от больной матери и раздавленного горем отца. И у неё получилось — пускай только во сне.       Тот сон… Он казался таким реальным, словно и сном не был. Как будто всю предыдущую жизнь Фриск спала, лишь отдалённо примечая происходящее вокруг её тела, и только толчок от удара о пол Подземелья разбудил её. Там было счастье. Там были друзья. Там была жизнь! И Фриск в неё действительно поверила…       Всё рассыпалось, протекло сквозь пальцы. Друзья, семья, близкие — все те, кого Фриск успела полюбить, исчезли. Они были лишь дрёмой, игрой её взволнованного воображения. Или чьей-то чужой игрой, издёвкой. Её подразнили счастьем, чтобы снова выпихнуть в череду отчаяния и горечи. И при этом указать — это всё её вина.       Эрика всё равно умерла бы. Разница лишь в том, что Фриск ускорила процесс. Разжиженный мозг Эрики не вынес такого удара, как исчезновение дочери, и всё пошло под откос.       Можно ли Фриск гордиться этим? Она сократила муки человека… убив его. Убив родную мать!       Перед Фриск остался только Кастел. Он наклонился к телу жены и, казалось, не мог от него оторваться. Ничего не выражающее лицо, закрытые глаза, абсолютная неподвижность. Трупный холод.       Он прижался губами ко лбу, сам не зная, на что надеяться. Тело никак не отреагировало. Последний в жизни поцелуй.       Кастел едва оторвался от трупа. На его щеках блестели слёзы. Он отошёл к остальным, старательно пряча глаза. Кто-то похлопал его по плечу, но мужчина резко оттолкнул руку. Ему сейчас не нужна чья-то жалость. Меньше всего он нуждался в жалости.       Фриск склонилась над гробом. Эрике было всё равно. Тени от свечей удлинялись, искажая лицо матери. Фриск всегда думала, что, увидев тело, она будет различать в нём хоть какие-то признаки жизни. Трепетание век, судороги мышц, едва различимое дыхание… Ничего. Она больше никогда не проснётся. Фриск не могла заставить себя целовать труп, не могла заставить себя даже притронуться к нему. Она так и стояла, содрогаясь, у гроба. Время текло ужасно медленно, и девочке казалось, что на неё все смотрят. Смотрят с осуждением. Это кощунственно, это жестоко… Это выше её сил. Фриск не может.       Она отошла, так и не притронувшись к телу.       Гроб закрыли, навсегда отрезая умершего от мира живых. Кастел и Фриск стояли чуть спереди, наблюдая, как его медленно и осторожно опускают в яму. Гроб с глухим стуком ударился о дно, священник начал читать молитву.       Фриск чувствовала, как земля просыпается сквозь пальцы. Она взяла горсть и кинула её в могилу, как и все. Отошла в сторону, как и все. Безвольно повисла на отце — ноги были уже не в состоянии держать её хрупкое тельце. Ей хотелось лишь потерять опору и рухнуть прямо в могилу, чтобы и её засыпали заживо. У неё не хватало ни сил, ни духа на этот злополучный шаг.       Застучали лопаты, гулко бились горсти земли о крышку гроба. Яма уменьшалась, скрывая в своём чреве гроб с телом. Небольшой холмик вырос перед надгробием, и металл перестал стучать о землю. Всё было кончено. Люди начали расходиться.       Оставляя лишь Кастела и Фриск наедине с безмолвной могилой.       Санса вскоре выписали. Как выяснилось, у него не было никаких физических повреждений — в противном случае он, скорее всего, уже был бы мёртв. Ему просто дали отлежаться пару дней, а потом пинком под копчик выпихнули из дворца. Санс, кажется, успел толкнуть кого-то из врачей. Он не знал, зачем, но с того момента в его сторону перестали отпускать колкие комментарии. Либо он так сильно толкался, либо всё-таки веса его словам прибавил начавший формироваться драконий череп. Так или иначе, но со скелетом старались больше не контактировать.       Он хотел поговорить с Андайн перед тем, как уйти. Санс не знал, что конкретно хотел сказать. Солгать, что ему жаль? Да, ему жаль… себя. И брата, которому пришлось увидеть его состояние. Но швырнуть эти слова в лицо Андайн скелет не мог — он и так уже наворотил дел. Ему просто хотелось встретиться с рыбой ещё раз. В прошлый раз они расстались… не самым лучшим образом — и это ещё мягко сказано. Но на входе в тронный зал его остановила стража. Кто-то из новичков, наверно, — Санс их не узнавал. Ему коротко заявили, что императрица не желает никого видеть.       Ложь, ложь, чёртова ложь. Она наверняка сейчас плачется там кому-нибудь в жилетку. Но Сансу было плевать. Не хочет его видеть? Слишком изнеженная для этого мира? И ладно.       У меня есть дела поважнее, чем утирать кому-то сопли.       Санс чувствовал, что… зачерствел. Стал жёстче, всё чаще бросал слова не подумав. И, что страннее всего, ему было плевать. Плевать, что скажут и подумают другие — даже друзья.       Увиденное оставило на нём такой глубокий шрам, который не излечит даже время. Словно кусочек его души раскололся на части вместе с костями Альфис. Тот кусок мяса, казалось, не растворился в желудке — он начал гнить, пуская плесень на внутренности. Сейчас этой мерзостью Санс захлёбывался, она перекрывала ему лёгкие. И ему хотелось ещё. Хотелось, чтобы гниль заполнила его, чтобы он сам стал гнилью! Больной, больной, больной…       Ему нет дела до того, что происходит с остальными — нужно позаботиться о себе. Кажется, когда-то Санс был уверен, что эгоисты продержатся в Подземелье дольше… Что ж, похоже, он твёрдо уверился стать эгоистом. Много народу в Подземелье — слишком много. Целая цивилизация не сможет существовать… вот так. Если бы суметь уменьшить число ртов…       Святой Азгор, об этом мне говорила Альфис!       Перед тем, как «накормить»…       Санс чувствовал, как внутри, чуть ниже рёбер, рождается монстр. Чудовище скрежещет когтями о стенки желудка, но не может их прорвать — лишь ранить, причинить боль кокону, в котором оно заперто. Оно бессмертно, вездесуще… и оно вечно хочет есть. Бессмертно, но испытывает ужасную боль — какая ирония! Ненасытный монстр избирателен — его невозможно утопить в той бурде, что осталась в Подземелье. Он требует мяса! Белка, так необходимого организму… Лишь способ получения энергии, лишь желание подавить боль — разве за такое можно судить? Разве в этом можно обвинять?!       Монстр выл, царапал свою тюрьму, тщетно пытаясь вырваться. И Санс чуть не падал от нового приступа боли, сковавшей его желудок. Как же хочется есть! Святой Азгор, как же хочется есть!       Нужно вернуться домой. Там… Папайрус. До Санса только сейчас дошло — за все последующие дни, с момента первого посещения, брат ни разу больше к нему не заходил. Что если с ним что-то случилось? Санс заспешил домой, отчаянно отгоняя мысль, что это его больше не заботит. Нет, боже, нет!       Санс попытался телепортироваться. Он щёлкнул пальцами, и щелчок совпал с оглушительным хлопком в голове. Череп как будто сжали тисками, Санс мог поклясться, что по его костям побежали трещины. Он потерял равновесие и рухнул на колени, чувствуя, как боль раздирает голову.       Через несколько секунд — или часов — боль ушла. Санс осторожно отнял руки от головы и кое-как поднялся на ноги. Перед глазами всё кружилось, мелькало, Санса сильно мутило. Он глубоко вздохнул, унимая взбесившееся сердце. Так ничего не выйдет.       Всё стало только хуже. Всё стало во много раз хуже и больнее. Интересно, факт убийства повлиял на это?       Я же не распался, когда Догго ударил меня в той пещере…       Санс засмеялся. Да, верно — он уже кого-то убил. Разумеется, его LV увеличился. Интересно, сколько ударов он ещё выдержит? А может ли магия противиться с такой силой потому, что он убил живое существо? Санс не хотел знать ответы на эти вопросы. Нужно к брату? Он доберётся, чего бы это ни стоило.       Слухи быстро растекаются по Подземелью. Слишком быстро. Быстрее, чем Санс бы того хотел. Он спиной чувствовал робкие, но всё же прожигающие взгляды. Стоило ему обернуться, как монстры отворачивались, делая вид, что даже не собирались смотреть в его сторону. Словно я слепой! Санс не мог их винить — они наверняка получали информацию приукрашенной, через вторые-третьи источники. Или просто делали логические выводы — асоциальный, нелюдимый скелет убил наводящего на всех ужас монстра. Значит ли это, что он опаснее? Конечно. Конечно, да! Санс не мог их винить.       Но пусть и они не винят меня, если их опасения подтвердятся.       Сансу хотелось запустить груду костей в прохожих — просто так, ни за что. Возможно, это была лишь паранойя и за ним никто не следил — Сансу было плевать. Это был лишь повод, и скелет был готов его принять. Какое право они имеют вообще находиться здесь? Почему слабые сосуществуют с ним, пережившим так много? Где же этот хвалёный естественный отбор, а?!       Психика Санса дала слабину и тут же треснула. Безумцы не понимают, что они безумны? Нет — по крайней мере, не все. Некоторые просто не хотят противиться. Некоторые видят в этом сакральный смысл. Кто-то — спасение.       А Сансу плевать. Какая разница?       Ему просто хотелось уничтожить что-нибудь… или кого-нибудь.       Всё прошло… быстрее, чем в прошлый раз. Санс и не заметил, как добрался до дома. Он двигался быстрее? Нет, невозможно.       Санс вошёл без стука. Прошло чуть больше недели с того момента, как он ушёл на своё расследование к туннелям, и дом, честно говоря, ни капли не изменился. Папайрус, как примерный хозяин, держал его в порядке и чистоте. Санс осмотрел прихожую лишь затем, чтобы не обнаружить ничего лишнего — кроме снега, который он сам и занёс на своих тапочках.       Стоило двери закрыться за спиной Санса, как на кухне что-то закопошилось. Чуть не сорвав дверь с петель, к нему выбежал брат. Надежда на его черепе сменилась диким восторгом, он в одну секунду преодолел расстояние, отделявшее его от брата, и обнял скелета. Санс почувствовал, что его ноги больше не касаются пола, а тело, кажется, начало трещать. Папайрус несколько раз невольно встряхнул брата, прижимая к широкой груди. Он что-то бормотал, иногда срываясь на писк, а из его глазниц катились слёзы.       — Ну что ты, бро? — усмехнулся Санс, едва не задыхаясь в объятиях Папса. — Ну вот же я, живой и здоровый! Может… опустишь меня, а?       Кажется, скелет сказал это чуть жёстче, чем собирался. Папс вдруг встрепенулся, поставил брата на пол и смущённо отстранился. Он явно хотел что-то сказать, но замялся и передумал.       А что знает Папайрус?!       Санс почувствовал, как по позвоночнику разбегаются неприятные мурашки. Насколько Папс посвящён в расследование? Андайн клялась, что всё это останется сугубо между ними… Но кто знает эту рыбу? Она вполне могла отмстить. Да и навряд ли слухи не долетали до Папса. Во что он поверил и сколько он слышал?       Папайрус может быть наивен, но он неглуп. Он сможет сложить два и два — расследование, убийства (Санс уже не сомневался, что брат знает об убийствах), его состояние…       И что, собрался напрямую спрашивать?       — Я рад, что ты здесь… — первым подал голос Папс. — Я переживал за тебя, ленивый ты мешок костей!       — Не стоило, Папс. — Санс хлопнул брата по плечу, чувствуя, что не знает, что говорить дальше. Как дела? Чем занимался? Всё это звучало так натянуто и неправдоподобно, что Санс бы и сам себе не поверил. К счастью, его отвлёк запах из кухни.       — М-м, а что это у тебя там? — спросил скелет, заглядывая за спину брату. — Пахнет вкусно!       Там могла с тем же успехом находиться мусорка с гнилыми объедками. Санс почти не различал запахов после туннелей. Он лишь надеялся, что угадал.       — О! — Папайрус заметно повеселел. — Я кое-что готовлю! Раз уж ты здесь, то считай это сюрпризом! Великий Папайрус зна-ал, что сегодня случится нечто особенное!       И он устремился на кухню. Санс хмыкнул и пошёл следом. Брат всё равно не сможет его удивить, но поесть действительно стоит. Зачем? Санс не знал.       Хотя бы с горячей водой в Подземелье перебоев не было, и сварить спагетти у Папса получилось относительно неплохо. Похоже, всё то время, что Санс не обращал на брата внимание, он усиленно тренировался. Макароны не слиплись, не подгорели и даже не были похожи на однородную кашицу. Не хватало только пасты, но сейчас в Подземелье были проблемы с этим. Скелетам повезло, что Папс закупил спагетти за несколько недель до… до неё.       Санс откровенно пускал слюни, когда брат поставил перед ним пускающую вверх клубы пара миску макарон. Впервые за много дней Санс ест что-то, не похожее на кучу блевоты. Он соскучился по другой пище.       Но спагетти не вызвали ничего. Они были такими же безвкусными и абсолютно пресными, как и любая другая пища. Как и то, что подавали больным, как и то, что ели солдаты и гражданские. Пресно, безвкусно, противно! Санс едва сдержался, чтобы не выблевать еду прямо на стол.       Папайрус выжидающе глядел на брата, и Санс приложил все усилия, чтобы выдавить улыбку. Наверняка вышло очень фальшиво, но Папс радостно улыбнулся в ответ. Он был рад хоть как-то осчастливить брата — пусть и не знал, что Сансу стало лишь хуже.       Он простил брату этот конфуз. В конце концов, Папс ничего не знал. Он не понимал, что нужно Сансу.       А Сансу нужно было снова оказаться в том туннеле. Но на этот раз проглотить больше мяса!       Спагетти падали в желудок, но монстр отказывался их принимать. Он рвал тонкие палочки муки, кидал их гнить в кучу плесени, в ярости рычал. Его не задушить, не закидать обычной пищей! Нужно нечто другое…       Мясо. Мясо — скелетная поперечно-полосатая мускулатура животного с прилегающими… Сок жизни — кровь. Плоть. Источник жизни. Монстр — существо плотоядное.…к ней жировой и соединительной тканями, а также прилегающей костной тканью (мясо на костях) или без неё (бескостное мясо). На моих костях ни капли мяса. Если бы оно было, я бы тут же сорвал его и прожевал! Я готов жрать самого себя, лишь бы вкусить его… Нежное, сладкое, кровавое мясо! Также, мясом иногда называют некоторые субпродукты: языки, печень, почки, мозги, сердце, диафрагмы, мясо голов и пищевода… Мозги, мясо голов… Именно это так влекло Альфис? А у неё есть вкус, у этой безумной суки, ха-ха-ха! Мясо используется преимущественно как пищевой продукт… Пищевой продукт, да? Значит, меня никто не осудит? Мне никто не сможет ничего предъявить — я просто ем! Просто лишаю жизни очередного паразита, загрязняющего землю, чтобы прокормиться и стать сильнее! Выживает сильнейший… Естественный отбор!       — Санс?       Вилка треснула в руках скелета. Осколок отлетел и со звоном упал на пол. Санс видел, что в миску со спагетти из его левого глаза капают синие слёзы. Магия, поддавшись неведомому порыву, рвалась наружу. Его руки дрожали, вокруг горла словно заворачивалось липкое щупальце. На какую-то секунду парализованный Санс даже увидел его где-то на периферии сознания. В следующий миг всё исчезло, и скелет тяжело выдохнул. Его тело медленно отходило от судорог, боль уходила. Оставался лишь Санс и недоумевающий, взволнованный Папайрус.       — Что с тобой? — осторожно спросил Папс. Слишком безэмоционально! Меня тут чуть щупальце не…       Это моё воображение?.. Нет… Нет, не может быть! Или… Господи…       — Что-то не так со спагетти? — Голос Папса прозвучал разочарованно. — Я могу попробовать ещё! Там осталось мало спагетти, но я что-нибудь…       — О, нет-нет! Твои спагетти восхитительны, Папс! — кривя душой, заявил Санс. — Я… просто…       Эй, бро, а ты не видел сраного щупальца, обвившегося вокруг моей шеи?!       — Ты не заметил ничего… подозрительного? — аккуратно, стараясь не сказать лишнего, спросил Санс и уставился на Папса.       — Ну… — Младший скелет задумчиво приложил руку к подбородку и откинулся на спинку. — Вроде, нет…       — Ничего не слышно в последнее время?       Папайрус пожал плечами. Санса это не устраивало. Он мог банально не придать значения чему-то важному, а мог и… скрывать? Мой брат приспосабливается к этому миру?       Младший скелет отрицательно мотнул черепом. Его лицо изображало то самое бессилие — когда он хочет помочь, но при всём желании не мог. Его удручало такое состояние. Санс понял, что зашёл слишком далеко — Папайрус сейчас попытается узнать, что к чему. Тогда он…       — А что происходит, Санс? — спросил Папс. — Что вообще с тобой происходило? Как ты попал в лазарет?       Я убил Альфис, Папс. Я разорвал её на кусочки.       Она убила четверых монстров, четверых живых существ! Я просто защищался, когда пронзал её насквозь и оставлял умирать на распятии…       — Ну… Я, как бы… — Санс замялся. Папс придвинулся, перегнулся к брату через весь стол. В его глазах стояла мольба. И столько невинности.       — Санс, — сказал он таким тоном, что Сансу поплохело, — помнишь, несколько дней назад ты ворвался в дом? Ты кричал, что мне угрожает опасность. А потом обещал, что всё мне расскажешь! Ну, может… пришло время?       Что мне рассказать тебе, Папс? Что Ториэль на самом деле обезумела от голода, сожрала всех мелких монстров в Руинах и чуть не убила меня? Что Альфис оказалась чудовищем, и я её распял? Что я вкусил мяса монстров? Что я смешал Андайн с грязью? Что я с самого начала знал, что такое произойдёт, но ничего не предпринял из-за чёртового обещания? Что я лгал тебе с самого начала?!       — Папс, пойми, я… Я не могу рассказать всё, — выдавил из себя Санс.       — Опиши, что можешь! — отчаянно воскликнул Папайрус. — Пожалуйста, Санс, ты же обещал!       Я не умею держать обещания. Один раз сдержал — вот, что из этого получилось!       — Санс, ты можешь мне всё рассказать! — закивал Папс, взяв брата за руку. — Я пойму.       Не поймёшь. Никто никогда не поймёт!       — Папс, прекрати, — жёстко сказал Санс, вырывая руку из хватки брата. — Пожалуйста, не надо. Я делаю это ради тебя и только ради тебя. — Лжец, лжец, лжец! — И я… не могу тебе рассказать. Прости…       Несколько секунд царило напряжённое молчание. Санс сгорал от стыда и чувства вины и смиренно ждал. Сейчас Папс слегка усмехнётся, поблагодарит, скажет, что ему, наверно, и не следует знать…       — Ты не доверяешь мне?       Слова почти пробили череп насквозь. Санс вздрогнул, ответ застрял у него в горле. Он медленно повернулся к брату.       В глазницах Папайруса стояли слёзы, его нижняя челюсть дрожала. На его лице была такая горечь, такая обида, что Санс чуть сам не зарыдал. Когда-то он поклялся самому себе, что отомстит любому, кто обидит его младшего брата. Теперь… мстить придётся самому себе. Какая ирония! Только Сансу что-то не смешно.       — Эй, бро… — Скелет попытался коснуться руки Папайруса, но тот оттолкнул её.       — Ты мне не веришь! Думаешь, я не выдержу?! Я не ребёнок, Санс! Больше не ребёнок! И я не понимаю, почему мой родной брат, самый близкий мне монстр лжёт мне!       Папайрус вскочил, чуть не уронив стул, и, не обращая внимания на слова брата, ушёл наверх. Дверь в его комнату хлопнула, оттуда донёсся приглушённый всхлип.       — Папс… — Санс поморгал, словно выходя из транса. — Папс, стой! Подожди, я…       Но стоило ему встать из-за стола, как голова закружилось. Вокруг горла обвилось щупальце — обвилось и исчезло, оставив лишь собственный вес. Санса потянуло в сторону, он припал к раковине. Несколько секунд скелет тяжело дышал, наблюдая, как капли пота падают с его лба на металл раковины. Потом к горлу подступил мерзкий ком, Санс захрипел. Его вырвало.       Спагетти Папса смешивались с дерьмовой похлёбкой в тошнотворной смеси. Слив захлёбывался и булькал, словно живой. По поверхности пробегали пузыри. В нос бил отвратительный запах, во рту было кисло. Санс блевал и не мог остановиться. Монстр внутри устал, что на него льют помои и, казалось, решил за раз избавиться от всего.       Когда пищи уже не осталось, Санс просто содрогался и кашлял. Его голова раскалывалась, в уши словно залили расплавленный свинец, а на шею повесили груз под тонну весом.       Господи… Почему?       Мясо! Мясо! Я хочу мяса!       Теперь эта мысль не просто мелькала на задворках сознания — она заняла центральное место в голове. Организм визжал, поглощая разум и подчиняя его единственной цели — выжить. Чтобы выжить, нужно есть!       Санс отпустило. Он отшатнулся от раковины, словно тот самый груз вдруг сняли. Скелет упал на пол, тяжело дыша и прижимая руку к сердцу.       Санс захохотал. Последние доводы разума о том, что это противоестественно, потонули в тупом смирении. Он знал, чего хочет его организм. И Санс это даст. Как тупой, безвольный раб — но живой раб!       А Папайрус…       Поплачет и перестанет.