Алые лапы кошмара

      На Санса смотрели с подозрением и презрением — он в этом уже не сомневался. Но в эту странную палитру примешивалось что-то ещё, что-то новое, сладковатое на вкус, едва уловимое, как ложка мёда в бочке дёгтя. Нет-нет, не то чтобы Сансу не нравилось… Как странно — ненависть стала вызывать в нём радость. Презрение в его сторону — способ закрыться от загнивающего мира. Санс никогда бы не сказал, что является социофобом. Но всё же лучше разлагаться одному, ага? Да и нельзя сказать, что подозрение было необоснованным. То, о чём он думал… За мысли здесь уже убивают? Нет? Странно, странно… Санс бы себя с удовольствием убил!       Но всё-таки это неприятно. Та частичка скелета, что ещё не желала признавать необратимость своих же действий, скрежетала зубами. Чего она хотела? Скорее всего, увидеть то, что эти твари жалеют о своём отношении. Не адекватности, нет — адекватные здесь не выживут! Чего-то… такого знакомого, но уже, увы, недоступного. И вот этой-то уже ненужной, но не желающей отмирать частичке было неприятно. Даже… обидно в какой-то степени. Уязвлённая гордость? Наверно…       Так приятно спорить с человеком, зная, что он ошибается. Так приятно понимать, что он погружается в пучину, барахтается в ней, захлёбывается — но продолжает гнуть своё. И так досадно, что он не осознаёт собственной ничтожности! Признание ошибок, конечно, добавило бы ему очков интеллекта, и ты бы уже казался не настолько лучше. Но как же хочется увидеть горечь на лице оппонента, увидеть его признание, его жалость, увидеть его раздавленным и смешанным с грязью! Следить, как тень сознания собственной глупости ложится на его гордое лицо!       Я понимаю. Почему же они не понимают?!       Они просто чокнутые. Безумцы, все-все-все — безумцы!       И ещё вопрос — кто безумнее? Сошедший с ума или сохранивший остатки рассудка? Нет, это не то, что нужно знать. Хочется — но не нужно. Тогда такой вопрос — кто в такой ситуации протянет дольше? Плохо ли, хорошо — неважно. Он или продолжит слоняться, выполняя какие-то бездумные рефлексы, навязанные ему прошлой жизнью, или продлит агонию. И всё-таки — кто?       Санс не знал ответа. Ему было плевать. Какой смысл — путь уже намечен, с него не свернёшь. Но всё равно неприятно.       Та самая последняя частичка, последний огонёк радостно затухал, крича напоследок: «Вы все сгниёте, сгорите, захлебнётесь!» И как же Сансу хотелось крикнуть это вслух! Чтобы они поняли, чтобы ощутили.       А вторая часть… Что ж, ей это нравилось. Ей нравился вкус «уксуса», кислота, которой его обдают монстры. И ей, разумеется, нравилась та «ложка мёда», которой являлся страх. Как бы уверенно они ни выглядели, бросая на него свои полные ненависти взгляды, Санс чувствовал — не видел, лишь чувствовал, — как трясутся их колени, как увлажняются глаза. Его боялись. Страх рождает уважение и признание. И ту уверенность, что никто не вонзится когтями тебе в глотку. По крайней мере, не сейчас.       Он брёл по улицам Сноудина, садился за свой прилавок — чисто из-за привычки. Продавать было нечего. Можно сказать, они разорились. Но сейчас в подобном положении были все — разницы никакой. Оставалось только злорадствовать, и это злобное счастье было хоть каким-то лучиком надежды. Кощунственным и аморальным, но всё же. Понимание того, что не только твоя жизнь катится к чертям… успокаивает. Умирать — так вместе. В конце концов, можно всегда толкнуть товарища по несчастью и продержаться чуть дольше.       И пусть никто из них не замечает, что на них смотрят. Смотрят и смеются. Гогочут от их страданий, захлёбываются смехом от жалких попыток. От их ощущения превосходства над другими. Рано или поздно их всех поглотят! И тогда останется только один — ОДНА — та, что будет смеяться последней.       Папс притворно обижался. Гордо задирал голову, прикрывал глаза и стремительно покидал комнату. Санс беспокоился. Совсем чуть-чуть волновался, что брат… Санс не знал, как закончить предложение — не знал, чего конкретно боялся. Но он уже твёрдо решил, что пора прекращать быть настолько бездарным старшим братом. Папс слишком долго глядел на мир через розовые очки, а Санс слишком долго оттягивал момент, когда их нужно будет снять. Теперь времени осталось совсем мало — или они разобьются, изрезав глаза. Пора научиться воспитывать брата. И себя самого.       Папс мог быть хоть тысячу раз обижен, но сказать ничего не мог. Слишком мягкотелый, слишком добрый, слишком… слишком Папайрус! И Санс знал, что это исправить уже не успеет — прошло слишком много лет. Нужно хотя бы дать ему понять, что не все твари разделяют его мировоззрение. Его могут обидеть. Ранить. Убить. Санс… не знал, что бы он делал. Было бы ему горько, больно? Наверное. Всего пару месяцев назад скелет не мог даже подумать о подобном — а теперь всерьёз рассуждает. Как стремительно всё изменилось. Как изменился я сам.       Санс всё больше и больше уходил в себя, отказываясь общаться с кем бы то ни было, кроме Папайруса. Они перекидывались парой фраз, не особо значимых, не особо нужных. Горделивый голос Папса с каждым днём сходил на нет, Санс был всё также равнодушен. Между братьями было то неприятное напряжение, когда проблему решают не они сами, а время. Их ссора медленно, болезненно — особенно для Папайруса, — заминалась.       А в груди Санса зарождалась тревога. Он не знал, не понимал, но чуял — что-то грядёт. Скоро что-то должно случится. Что-то, что станет переломным моментом в истории всего мира! И… кто знает, чем являлся этот самый мир? Возможно, лишь красивая, но пустая оболочка, которую собираются разбить. Подобные мысли посещали голову скелета, когда он лежал на кровати, пытаясь заснуть. А тревога всё росла, соразмерно головной боли. И всё чаще Сансу мерещились склизкие отростки, заползающие в глазницы.       Всё случилось неожиданно. В какой-то день, ничем не отличающийся от остальных серых, болезненных дней, которые теперь являлись лишь нарывами на жизни, в дверь дома братьев-скелетов застучали. Хотя, «застучали» — не то слово: в неё забарабанили с такой силой, что чуть не выбили.       Санс рыкнул и поднялся с дивана. Кого там ещё принесло, чёрт его дери? Он медленно, шаркая и почти не поднимая ног, подошёл к двери и взялся за ручку. Потом подумал, наклонился к двери и крикнул:       — Кто там?       — Открывай, Санс! — послышался раздражённый голос с той стороны.       Ха, Догго изменился — хотя бы «фонетически». Если раньше хрипота едва различалась в его голосе, то теперь он был… прокуренным. Пёс уничтожал сигарет по двадцать в день, не иначе.       Санс открыл дверь. Он не хотел, но какое-то нездоровое любопытство погнало нейроны от мозга к руке, и скелет повернул ручку.       М-да, Догго действительно изменился. Его зубы пожелтели, глаза из изумрудных стали почти красными, как у токсикомана. Шерсть свалялась и поредела, как будто пёс вдруг решил постричь её тупым ножом. Его лапы покрылись новыми шрамами, а лицо было таким кислым, что Сансу стало противно. Его майка выцвела, но на фоне опустившегося сумрака казалась ещё более яркой. Жалкая насмешка над Сансом. Ему захотелось сорвать майку с Догго и испепелить её. Или испепелить самого пса — как вариант.       По бокам от Догго стояли двое новичков, подозрительно поглядывающих на появившегося на пороге скелета. Они, видимо, желая показать собственный статус, чуть выдвинули мечи из ножен. Редкие блики света отражались от лезвий и били в глаза. К чему всё это напускное величие? Санс знал таких — самый дерьмовый вид солдат. Могут прирезать лишь чтобы покрасоваться. И зачем они только притащились?       — Чего тебе? — грубо спросил Санс, устало облокотившись о дверной косяк.       — Прекращай бездельничать, Санс, — пора работать, — сквозь зубы проскрежетал Догго. — Собирайся.       — Куда это? — с вызовом спросил скелет. Работать? Он, должно быть, ослышался.       — Приказ императрицы, — хмыкнув, объяснил Догго. — Каждый житель Подземелья должен трудиться. Ты знаешь, в каком мы… положении.       Он явно хотел сказать что-то другое. Санса передёрнуло. С каких пор он «каждый»? Разве Андайн не…       Неужто он вдруг потерял её расположение? Похоже, Андайн затаила обиду. Но мстить таким способом… Во-первых, это чертовски по-детски и мелочно. Во-вторых, это его действительно задевало. Какой смысл? Зачем, боже, зачем всё это делать?! Полевые работы и лесозаготовки? Мы лишь опустошим Подземелье, перед тем как сдохнуть голодной смертью! Лишь продлим чьи-то ненужные жизни. Возможно, самые ненужные — свои.       Неужели Андайн — та самая великая воительница, императрица, настоящий солдат — решила ему мстить? Мелочная и обиженная, хах.       А я ведь всего-то убил Альфис.       — А не пойти бы тебе к чёрту, Догго? — огрызнулся Санс, захлопывая дверь.       Тяжёлый сапог пса появился в зазоре между дверью и косяком, и Санс едва не вырвал ручку из-за резкого появления преграды. Он слегка отшатнулся, и Догго зашёл в дом. Новички остались снаружи. Санс выругался про себя. Какого хрена он творит?!       Он нарывается.       — Мне плевать на твоё мнение, Санс! — гаркнул Догго. — Приказ есть приказ — и ты обязан его исполнять!       — Пошёл ты! — Скелет едва сдержал желание плюнуть псу в лицо.       Удар последовал незамедлительно. Перед глазами всё закружилось, мир помутнел, и Санс рухнул на пол. Мозг не успевал обрабатывать поступающую информацию. Его… ударили? Нет… Нет, что-то не так! Санс попытался отползти, но его перевернули на спину. Колено Догго упёрлось ему в грудь, зубастая пасть оказалась в сантиметре от лица.       — Либо ты сейчас же пойдёшь и начнёшь работать, — прошипел солдат, — либо я прямо здесь и сейчас превращу тебя в кучку пыли!       — Не посмеешь… — прошептал Санс. Слова вырвались сами собой, он даже не успел понять их смысла.       — О, правда? — В руке Догго появился клинок, лезвие упёрлось в подбородок скелета. — Может, проверим?       Санс сглотнул. Да он же просто псих!       Лезвие медленно прошло от подбородка к щеке, оставляя небольшой порез на кости. Санс почувствовал, как острая боль медленно растекается по черепу. Он сжал зубы и прошипел что-то невнятное.       — Что-что? — с издёвкой спросил Догго, хотя оскал на его лице никак нельзя было назвать злорадной улыбкой. Санс чувствовал запах его дыхание — и его мутило.       — Слезь с меня! — чуть более внятно пробурчал скелет.       — Ты пойдёшь с нами, — тоном, не терпящим возражений, заявил Догго. — И принесёшь хоть какую-то пользу Подземелью.       «Хоть какую-то»? Да что ты знаешь, мразь?!       — Санс?       О боже… Нет, нет, только не это!       Папайрус наконец-то пришёл на шум. Он застыл в дверном проёме, глядя на не совсем понятную картину. При его приближении новички зарычали, один обнажил меч.       — Стоять! — приказал Догго. Он приподнял голову, чуть ослабив давление на Санса. Скелет наконец-то смог вздохнуть более-менее свободно.       Папайрус явно недоумевал. На его лице изобразилась явная тревога. Его руки слегка дрожали, но он всё-таки сделал шаг вперёд и спросил:       — Что здесь происходит?       Что это — неужто в голосе маленького Папса появляются стальные нотки? Санс бы гордо посмеялся, если бы не обстоятельства.       А если Папса тоже…       В черепе Санса разорвалась атомная бомба. Нет… Нет, она бы никогда не посмела… Они не могут забрать и Папса! Он же там и дня не протянет!       «Поплачет и перестанет». Сейчас Санс проклинал себя за эти слова. Как он мог так думать?! Его брат — последнее, что осталось в этом мире, последнее, ради чего вообще стоит жить! Единственное существо, которое можно назвать по-настоящему невиновным. По-настоящему заслуживающим лучшей доли!       Стоит его воспитывать… Я не позволю им утянуть его в ту пучину ненависти и жестокости! Что угодно, только не он!       — Папайрус! — Догго оскалился и уже открыл рот, чтобы продолжить, но тут его за горло схватила рука Санса. Скелет притянул пса к себе, почти стукнувшись своим лбом о его морду, и прошипел:       — Тронешь его — и я тебя убью!       Они несколько секунд вели безмолвную дуэль. Санс смотрел пустыми глазницами в раскрасневшиеся глаза Догго, замечая, как на его лице проступает осознание. Глаза пса чуть задрожали, в них блеснуло нечто, что раньше Санс не замечал. Зачатки страха? Если так, то…       Я хочу видеть это чаще!       — Мы пришли поговорить с твоим братом, — кривя душой, сказал Догго. — И, похоже, он не очень настроен на диалог. Может, ты сможешь его убедить?       — А что вы хотите предложить? — Снова восторг и интерес. Папайрус неисправим.       Если они переманят его на свою сторону…       — Ладно, я согласен! — прорычал Санс. — Не вплетай в это Папса.       Догго, похоже, понял, что дёрнул за нужные ниточки. Чёртов манипулятор… Он сохранил равновесие, не вызвав гнева Санса, но при этом напугав его. А когда Санс всё понял, было уже поздно показывать мускулы. Он на крючке, и сорваться можно лишь порвав себе рот.       — Что там у тебя? — пробурчал скелет, понимая, что ввязывается во что-то нехорошее.       Догго победно улыбнулся — сколько желчи и злобы было в этой улыбке. Он кивнул и сказал:       — Не волнуйся, Папс, мы защитим твоего брата. Может, он даже станет чуть менее ленивым…       И под какой-то невнятный радостный лепет Папайруса Санса вывели из дома. Стражники конвоем повели его куда-то. Санс яростно сжимал кулаки, вонзаясь пальцами в ладони. Из его рта то и дело доносился рык. Как же он сейчас ненавидел всё и вся!       — Не кисни, Санс! — Догго хлопнул его по плечу. Скелет едва не вмазал ему по лицу. — Зато теперь у тебя будет любимое занятие!       Стражники дружно захохотали.       — Ты ударил меня, тварь… — прошипел Санс.       — И?       — Ты мог меня убить!       Догго не настолько безответственный или озлобленный, чтобы «забыть» о таком нюансе, как всего 1HP Санса. Значит, он сделал это намеренно. Зачем?       — Ой, брось, Санс! — Догго отмахнулся так, словно они сейчас не обсуждали чью-то жизнь. — Все знают, что убийцы куда более живучие! Верно говорю, ха!       — Я не…       — Ну Альфис же ты зарубил. Или уже забыл?       Догго знал, куда нужно бить.       Санс остановился, чувствуя, как судорога пробегает по всему телу. Его дыхание стало мелким и прерывистым. Кулаки сжались сами собой.       Гнев захлестнул сознание, не оставляя места здравому смыслу; огонь горящим бензином разлился по венам; нейроны, казалось, врезаются в мозг, словно бомбы. Голова отдавалась острейшей болью, но Санс её совершенно не замечал. Весь мир померк — остались только он, Догго и жгучее желание сломать шею псу.       Магия давалась болезненно, но никакая физическая боль не могла сравниться с яростью Санса в тот момент. Огромная кость выскочила из снега прямо под Догго и ударила его в подбородок. Послышался влажный хруст, что-то глухо упало в снег. Через секунду Догго уже валялся на земле, прижимая лапы к сломанной челюсти. Из его рта текла кровь, он тихонько скулил.       Санса тут же скрутили и повалили лицом в землю. Один солдат заломал руки скелета, едва не выдернув их из предплечий, и вдавил его в землю. Второй подбежал к Догго и помог ему принять сидячее положение.       Санс знал, что чёртовому псу больно. Но это не была и десятая часть того, что заслужила тварь. Санс жалел, что не смог вызвать заострённую кость.       — Мразь… — Догго едва ворочал сломанной челюстью. — Ты ответишь за это! Слышишь меня, ответишь! Я тебя уничтожу! — Он почти визжал.       — Ты не смеешь меня обвинять! — закричал Санс. — Ты не знаешь, через что я прошёл!       — Ты убил её — вот что я знаю! — огрызнулся Догго.       — Я избавил её от страданий!       На секунду воцарилась гнетущая тишина. Новички переглянулись. По их лицам Санс прочёл одно-единственное слово — «Сумасшедший». Догго заскрежетал зубами, терпя боль. Он повернулся к Сансу. В его глазах горел огонь. Он был готов сорваться.       — Любишь помогать другим, да? — прошептал он. — Любишь избавлять монстров от страданий? Избавь и нас — покончи со своим жалким существованием!       Лапа Догго в тяжёлом сапоге врезалась в лицо Санса. Мир вновь завертелся перед глазами, по подбородку потекло что-то горячее. Санс не успел вновь собраться с мыслями — его рывком подняли и потащили прочь.       Выдать ему топор! Топор! Наверно, никто и никогда ещё не допускал подобной роковой ошибки.       Но Догго оказался слишком туп.       Санса отправили на лесозаготовки. Никто не понимал, что конкретно они пытаются добыть из этих старых, уже гниющих деревьев. Может, не осталось совсем ничего, и скоро они будут жрать кору, запивая древесным соком? Такой вариант развития событий казался вполне возможным.       Санса и ещё дюжину монстров, которых он раньше не видел — или видел, но не узнавал, — отправили на участок в лесу Сноудина. Каждому выдали по топору, паре перчаток и отправили работать. Вот и всё — руби себе древесину, таскай на горбу да сваливай у счетовода. Казалось бы, ничего сложного — пусть Санс и был ленивым, но никогда бы не назвал себя слабым.       Уже через три часа скелет был готов умереть. Его перчатки почти стёрлись, руки и спина отчаянно ныли, он шатался, как пьяный. Дыхание с хрипом вырывалось из горла, лёгкие горели. Санс мог бы поклясться, что кашляет кровью, но никто не обращал внимания. Наверно, ему просто кажется…       Остальные выглядели не лучше — пот ручьями тёк с них, одежда насквозь промокла. Вонь забивала нос, щипала глаза, её привкус чувствовался во рту вперемешку с металлическим вкусом крови.       Короткие перерывы, которые устраивали, казалось, раз в вечность, позволяли разве что перевести дыхание. После становилось хуже — тело немело и не успевало прийти в себя, но работяг всё равно поднимали. Кого-то — словами, кого-то — пинками.       Догго был не в лучшем настроении. Его сломанная челюсть еле ворочалась, все приказы теперь были до смешного неразборчивыми — но никто почему-то не смеялся. Пёс жестоко наказывал бездельников — его кулаки и кулаки его подчинённых действовали куда лучше хлыста надзирателя. Хотя бы с рассечёнными спинами они не ходили — но Санс не сомневался, что скоро одними побоями дело не ограничится.       Каждый здесь боялся и ненавидел Догго. Но, что было приятнее, — куда сильнее они боялись и ненавидели Санса. В большей степени — боялись. Стоило скелету подойти хотя бы на пару метров ближе положенного, как работники пятились, кидая в его сторону взволнованные взгляды. Что им там наговорили? Или…       Неужели они всерьёз думают, что…       — Эй! Вернись на своё место и продолжай работать!       Сучий голос. Как же Санса выводили из себя эти постоянные окрики. Сами бы попробовали помахать топором хоть час — посмотрел бы я на ваши окровавленные руки… Но жизнь так не работает, и приходится терпеть. Терпеть насмешки, презрительные взгляды, удары. И разум, всё никак не желающий отмирать, стоял на своём. Это должно быть неприятно, больно, жестоко! Тебе не должно это нравится!       Вся жизнь слилась в один бесконечный отрывок времени. Рубить, носить, отдыхать… Рубить, носить, отдыхать… Санс уже потерял счёт дням, хотя прошла, кажется, всего неделя.       Путь от вырубки домой отнимал последние силы истощённого тела. Санс буквально валился на кровать и тут же входил в дрёму. Он смутно вспоминал, что Папс укрывал его одеялом, кормил его с ложечки, говорил что-то ободряющее. Даже, кажется, хвалил.       Всё забывалось на следующий день, когда приходилось снова тащиться на вырубку, а в голове с новой силой пылало желание умереть. Одно и то же, снова и снова, бесконечное число раз, и так до конца жизни. Вечно. Навсегда.       Кто-то говорил, что самые страшные муки в аду — повторение одних и тех же действий, раз за разом, всегда, без надежды разорвать порочный круг. Если это правда, то Санс в аду уже давно. Он в аду всю свою жизнь!       Но они действительно допустили роковую ошибку, дав ему оружие!       Осознавал ли Догго, в каком глупом положении он находится? Просто не стоило говорить того, что он сказал.       — Продолжай работать, тварь! — Его челюсть почти зажила, и Догго с чего-то вдруг решил, что ему всё дозволено.       — Если такой умный, то сам бы топором помахал! — огрызнулся Санс. — Что ж ты только ходишь и орёшь, или кишка тонка?!       Догго остановился. Санс понял, что повёл себя слишком нагло. Его ударили в живот, и скелет согнулся пополам.       — Не смей со мной так разговаривать! — заорал пёс. — Если ты и жив, то только благодаря мне! Когда я говорю работать, что ты делаешь?       Санс тяжело дышал.       — Что ты делаешь, урод?!       — Работаю… — тяжело прошептал Санс. Кажется, сломано ребро…       — Знай своё место! — Догго, похоже, не удовлетворённый унижением, поднял Санса и ударил его спиной о дерево. — Или следующий удар топора будет направлен прямо в твою черепушку!       Санс чувствовал, как в нём растёт ненависть. Это повторялось из раза в раз. Словно его душа была сосудом, и Догго твёрдо решил его переполнить. У него получалось. Он сцеживал по капельке отборной ненависти каждый день, и сосуд уже был готов переполниться. Или сломаться окончательно. Как и его душа.       Скелет и не знал, что станет последней каплей. Он раздражался от простейших действий, движений и слов. Утешало лишь то, что остальные вели себя не лучше. Санс как-то отстранённо воспринимал новости о том, что кто-то снова с кем-то подрался. Его раздражало всё, что могло и не могло раздражать.       А Догго… вёл себя совсем не как солдат. Пёс осознавал это, он чувствовал на себе недоумевающие взгляды подчинённых. Как маленький обиженный ребёнок, как мелочный задира! Мстит за какое-то увечье, за сломанную челюсть! Андайн бы это не одобрила.       Но… Андайн здесь нет! Догго почти рассмеялся этой мысли. Он долго пытался сдерживаться, но жажда поставить сраного скелета на места перевешивала здравый смысл и страх. Да и увещания о том, что это «в первый и последний раз» и «чтобы показать свой авторитет», чуть усыпляли совесть. Нечего бояться. Просто так, чтобы показать, кто главный. Нечего бояться. Нечего! Всё будет нормально!       Санс подчинялся. По крайней мере, делал вид, что подчиняется. Лишь делал вид, этого недостаточно! Он плевал на правила и приказы, работал плохо, вечно огрызался! Его били и били, били и били, но он всё равно стоял на своём. Упёртый урод!       — Руби быстрее!       — Пошёл ты!       — Тащи больше!       — Сам бы попробовал…       — Подчиняйся!       — Иди к чёрту…       С каждым разом он говорил всё тише и тише, но… но Догго чуял, что бунтарский огонёк горит всё ярче и ярче! Его нужно загасить, подчинить эту тварь. Избить ещё раз? Публично унизить? Мысли метались, как бешеные, и Догго выхватывал из общего потока что-то несвязное, единичное, бессмысленное. Нет, нет, нет, всё не то!       Я здесь власть! Я закон в этом мире! И ему пора бы уже понять, что не стоит стоять у меня на пути!       Нужно избавиться от этой твари. Подчинить его, прекратить его существование! Но смерть ничего не принесёт — Андайн, о Андайн, единственная, кто выше меня! Она не одобрит, нет-нет-нет… Ей не надо знать, да! Точно, не надо, совсем не надо…       Нужно ударить побольнее в следующий раз!       — Санс, ленивый кусок дерьма! — Догго пинком поднял скелета на ноги. — Какого хрена ты тут разлёгся?!       — Перерыв… — сквозь зубы пробурчал Санс.       — Я сказал тебе отдыхать?! — сломанным, каркающим голосом спросил Догго. — Нет!       — Но ведь…       — Я здесь главный, мешок костей! Я, слышишь, я! — Догго отвесил Сансу хлёсткую пощёчину. — И если я говорю идти работать — ты идёшь и работаешь!       — Ты что, чокнутый?! — не выдержал скелет. — Я в таком состоянии и веточку не сломаю! Ты хоть иногда думаешь, придурок?!       Наглость. Неуважение. Неисполнение приказов. Он не смеет противиться!       Догго уже собирался ударить, но Санс перехватил его руку. Древко топора ударило пса под колено, и он рухнул в снег, держась только за руку Санса. Скелет ударил его в грудь, и Догго взвизгнул.       — Прекрати обращаться со мной, как с куском дерьма! — Когда ты сам просто кусок мяса! — Не смей выходить за рамки! Я знаю устав, Догго!       — Я — закон! — просипел пёс. — И ты мне не указ! Я говорю — ты подчиняешься!       — Да ты сумасшедший… — Санс брезгливо оттолкнул пса. — Прекрати вести себя, как идиот!       Догго вскочил, но Санса уже не было. Он ушёл. А гнаться за ним… Догго так хотел ударить его, заставить его рыдать, смешать с грязью! Весь страх перед убийцей забылся — месть горела, казалось, в желудке, заменяя собой голод. Санс его ни во что не ставит? Бьёт больнее?       Значит, мы ударим ещё сильнее! Но не-ет… Совсем не так! Я знаю, куда бить, я знаю!       Самый безумный план, что может родиться в голове безумца, ха-ха-ха!       Очередная смена. Очередная рутина. Очередные побои и окрики. Снова, и снова, и снова…       Санс тащился домой, волоча за собой топор. Он забыл его сдать — голова болела так сильно, что никакая мысль не задерживалась в ней достаточно долго. Мозги были похожи на кашу, мышцы горели огнём, ноги еле двигались. Скелет лишь надеялся, что за топор его не высекут. Или, если высекут, то хотя бы завтра. Должна же быть хоть какая-то совесть!       Совести нет ни у кого. И у меня нет. Пусто, слышите, пусто!       С рук сыпался пепел — перчатки давно истёрлись в ничто, и теперь пришёл черёд костей. На рукоятке топора, кажется, уже выдавились отпечатки скелета. Он не держал в руках ничего, кроме топора, уже многие дни.       Одна надежда — даже не надежда, надеждой тут и не пахнет. Зато пахнут потом, кровью и чем-то мерзким. Одна лишь мысль — можно прийти домой и снова впасть в полудрёму, которая хоть чуть-чуть притупит боль. Может, даже услышать сквозь сон голос брата, который… вызовет лишь очередные душевные терзания. Несправедливо! Нечестно!       Санс шёл, не замечая обветшавшего Сноудина вокруг. Дома покосились, некоторые почти развалились. В разбитые окна залетал ветер, низко завывая. Словно уродливые лица, дома следили за Сансом глазами-окнами, разевали рты-двери, гудели… Изредка что-то — или кто-то — пролетало мимо. Наверно, монстры, рыщущие в поисках хоть листочка, который они без тени сомнения сожрут.       Общество, вся цивилизация катится назад, в темноту прошлого, подчиняясь лишь инстинктам выживания. Последние, кто хранят в голове хоть капли разума, уже давно мертвы. Или делают вид, что мертвы. Умные твари…       Город гнил, пожирал сам себя. Если такое происходит в Сноудине… Санс боялся представить, что же случилось с Новым Домом. Разруха, грехи и голод — всё, что ждало этот город. Скоро пучина поглотит всё Подземелье.       Санс, раздираемый тяжёлыми мыслями, дошёл до дома. Дверь оказалась незакрыта. Какая беспечность, Папс! А если кто-то войдёт? Он неисправим.       Было горько сознавать, что уроки Санса на него никак не действовали. Санс хотел — может, это и звучало жестоко, — чтобы брат разочаровался в мире. Чтобы наконец-то увидел, что всё не так лучезарно, как он считает. Он должен был понять! А в результате… разочаровался только в Сансе.       Что-то не так. Санс сразу понял, что в обстановке что-то изменилось. Мебель стояла на своих местах, никаких подозрительных звуков не было… Но вот запах! Санс ясно чувствовал чьё-то присутствие. Папс — но он всегда в такое время дома. Нет, тут кто-то ещё. Кто-то ещё в нашем доме!       Усталость как рукой сняло, а все органы восприятия обострились. Санс взял рукой топор, поднял его над головой и медленно двинулся вперёд. Каждый шорох, каждый скрип, даже шелест собственных шагов — всё заставляло его вздрогнуть и оглянуться. Взгляд улавливал несуществующие движения, мозг отчаянно кричал о побеге, но ноги словно сами несли его вперёд. Следы, чужие следы в прихожей. Ведут дальше и дальше… Наверх.       Санс слышал, как дрожат его кости. Что за тварь к ним заявилась? Где Папайрус? Лишь мысль о брате заставляла скелета идти дальше. Его раздирали противоречивые чувства. Если с ним что-то случилось? Если он ранен? Если он…       Нет… Нет, не может такого быть! Просто не может!       Выше, выше и выше. Каждая ступенька давалась тяжелее предыдущей. С каждым шагом в Сансе росла уверенность, что если он сейчас пойдёт назад, то умрёт. А если продолжит идти — останется в этом мире навсегда. Он не знал, что хуже. Хотелось рухнуть прямо здесь, вернуться в комочек и разрыдаться. Нервы не выдерживали такого напряжения.       Сейчас. Давай же, размазня, сейчас! Может, Папсу нужна помощь! Ты откроешь дверь. ты откроешь эту сраную дверь, ты…       Секунды, пока дверь, скрипя, открывалась, длились веками. Протяжный скрип резал уши, темнота в комнате била в глаза. Санс чувствовал, что если сожмёт древко топора чуть сильнее, оно сломается.       И, словно раскат грома, прозвучал голос:       — Давай, Санс, проходи.       Скелет едва справился с накатившей истерикой и, замахнувшись топором, вошёл в комнату.       — Опусти-ка топорик. Ты же не хочешь разбудить своего братишку, верно?       Догго. Страх в одну секунду сменился яростью, когда Санс увидел пса, вальяжно развалившегося в кресле Папса. Он крутил в руках один из своих клинков, кидая презрительные взгляды на скелета. В его взгляде, в позе, в голосе, во всём его существе чувствовалось превосходство. И… странное желание. Его спина была чуть сгорблена, он постоянно выстукивал сапогом какой-то ритм, а руки были сведены вместе в надежде скрыть мелкую дрожь. С ним что-то не так.       С ним всё не так! Эта тварь заявляется ко мне домой, сидит в кресле моего брата! Смеет находиться здесь… Он не должен жить!       — Я тебя…       — Ш-ш-ш… — Догго приложил палец к губам и хитро прищурился. Его лицо, казалось, на секунду вздрогнуло. Пёс тут же улыбнулся вновь. — Мы же не хотим разбудить твоего братика, верно?       Крик комком застрял в горле Санса. Он проследил за пальцем Догго и увидел, что его младший брат мирно посапывает на кровати. Он улыбался, что-то бормотал. Весь его вид выражал неземное счастье и покой. И Догго осторожно провёл своим кинжалом прямо над ним.       — Ты н-не посмеешь… — тяжело дыша, сказал Санс.       — Ты разве не понял, кусок дерьма?! — прорычал пёс. — Я закон! Я говорю — ты выполняешь! Я главный! Я!       — Ладно! — Санс поднял руку, прерывая безумную тираду. — Я-я… сделаю всё, что ты хочешь, клянусь! Только, прошу, не трогай Папса!       — Просишь, да? — Догго загоготал. — Он важен для тебя, верно?       Санс кивнул.       — А если я отберу у тебя самое ценное, а?! — Догго терял самообладание. — Если я заберу у тебя всё, что ты имеешь?!       — Ты сумасшедший… — прошептал скелет.       — Ты отнял у меня уважение, замарал мой авторитет! — Шёпот безумца срывался на крик. — Ты размазал меня, смешал с грязью!       — Ты больной! Уйди отсюда, прошу, уйди! — Скелет был готов разрыдаться. Кинжал плясал в опасной близости от головы Папайруса.       Только не он. Только не он! Кто угодно, только не он!       — Я… больной? — Догго рассмеялся в голос.       Папс на кровати зашевелился. Он чуть приподнялся, повернулся в сторону Санса и принялся тереть слипающиеся глазницы. Он посмотрел на Догго, перевёл недоумевающий взгляд на брата.       — Я больной?! — завизжал Догго. — Это ты больной! Они все чокнутые, безумные! Сраные овцы!       Санс осторожно перехватил топор поудобнее и сделал маленький шажок вперёд.       — Волки и овцы! И я — волк! Слышишь меня?! Волк! И волки режут овец, если те наглеют, понял?! Понял, да?!       — Мистер Догго?.. — испуганно прошептал Папайрус, окончательно просыпаясь. — Что такое?       — Что такое?! — В глазах Догго появился нехороший огонёк. — Давай-ка покажем овце, что делают волки!       Он занёс кинжал над Папсом.       У Санса ушла всего секунда, чтобы среагировать. Ему было плевать на боль и смерть. Рука сама поднялась, пальцы щёлкнули. В следующую секунду он появился прямо перед Догго и резко взмахнул топором снизу вверх.       Отсечённая рука пса, всё ещё сжимавшая клинок, пролетела по параболе и упала у входа в комнату. Дом сотрясся от крика Догго. Пёс повалился на пол, забрызгивая всю комнату кровью.       Страх улетучился. Папайрусу больше ничего не угрожает. Можно просто сдать Догго Андайн, и…       Санс ударил пса ногой в живот, заставив чуть задохнуться и прекратить орать. Его глаза сияли ярко-синим светом. Он схватил Догго за грудки и поставил на ноги. Пёс хрипел и мычал, задыхался от боли.       — Ты допустил самую страшную ошибку в своей жизни! — прорычал Санс. — Ты знаешь, Догго, я не даю обещаний. В последний раз всё закончилось… плачевно. — Санс ударил пса спиной о стену, чем вызвал новый визг. — Но одно я могу пообещать — в последние секунды своей жизни ты будешь умолять меня о смерти!       Он повалил Догго на землю. Тот взвыл и попытался отползти.       Лезвие топора рассекло заднюю лапу пса, отрезая куски мяса. Второй удар пришёлся на поясницу. Санс упивался визгами и криками Догго, наслаждался влажным хрустом ломающихся костей, испытывал невероятное воодушевление от вида крови.       Удар! Удар! Удар! Ещё, и ещё удар! Смерть! Сдохни, сдохни, сдохни!       Санс разрубал тело, ломал кости, отрывал куски мяса, уничтожал внутренние органы. Рвал тело так ненавидимого им пса. Испытывал настоящее безумное блаженство!       Санс рубил до тех пор, пока в комнате не остался только он и гора изломанных костей и мяса.       И Папайрус, рыдающий, сжавшийся в комочек.