Алые лапы кошмара

      Легко сорваться. Нет ничего проще, чем сорваться, слукавить, солгать, предать, вонзить нож в спину. В свою собственную спину. И что бы не говорили о том, что отказаться от своих идеалов, мечтаний, мыслей тяжело, — они лгут. Да, возможно, есть некоторые сложные элементы во всём этом действе, есть роковые моменты, есть опасные повороты, взлёты и падения. Но вся суть в том, что из этого безумного водоворота событий выходишь совершенно другим человеком… или не человеком. Страдания, боль, клятвы — всё это остаётся в «прошлом» тебе, навсегда исчезает из памяти, перестаёт висеть на твоей шее и оттягивать конечности. Абсолютно чистый лист, не захламлённый кучей ненужных деталей, не обременённый фоном, не отягощённый основным рисунком. Остаётся лишь наточить карандаш, запастись красками — вуаля! Перед тобой целый новый мир! А если что-то не нравится — всегда есть ластик. Всегда можно поговорить с нелюбимым элементом и очень вежливо убедить его покинуть твой рисунок. А если совсем всё не то? Берёшь и рвёшь листок, берёшь другой — и всё сначала. До тех пор, пока не добьёшься идеала.       И единственной проблемой могут быть лишь обладатели слишком хорошей памяти.       Санс творил. Он был одним из «художников» — предавшим самого себя и ничего от этого не потерявшим. Ему нравилось его творчество. Что может быть легче? Выводить своим топором, словно кистью, кровавые узоры на телах тех, кто помнит, раздирать старые листы костями, с каждым новым рисунком подмечая, что выходит всё лучше и лучше. Он был доволен. Она была довольна. Что ещё нужно?       Куда сложнее остаться собой, не поддавшись общему рвению. Сидеть в своей комнатушке, осознавая, что даже самые близкие не могут тебя понять. Они все меняются — и лишь ты остаёшься прежним. Куда сложнее сидеть в своей комнатушке, обхватив колени и вжавшись в них лицом от страха. Дрожать и бояться от этого ещё сильнее. Желать что-то сделать, но не быть способным даже шевельнуться, даже промычать хоть что-то вразумительное. Страдать, тащить крест своих убеждений на уже готовой сломаться спине, зная, что на этом же кресте тебя и распнут. Перекатывать языком застрявшие во рту гвозди, представляя, как они вонзятся в запястья и ступни. Без вины виноватый, без преступления осужденный, без доказательств наказанный. Казнённый.       И эта тяжкая доля выпала тому, кто, наверное, меньше кого бы то ни было её заслуживал. Тому, кто в самой безвыходной ситуации находил решение — оригинальное, творческое. Тому, кто в самом заклятом враге, самом жестоком существе видел лишь маленького обиженного ребёнка, которого немедленно стоит обнять и показать, как жить правильно. Единственному в мире существу, жившему по принципу «счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженный». Это несправедливо. Но разве жизнь хоть когда-нибудь была справедливой?       Папайрус, несмотря на все силы, таившиеся в его, на первый взгляд, хилом теле, был сломлен, подавлен. Его бедная душонка была изнеженной, она не успела обзавестись защитной коркой, как душа Санса. Папс был сентиментален, чувствителен… и, что греха таить, плаксив. Он мог разрыдаться от обычного выступления Меттатона, где робот играл какую-нибудь барышню, чья судьба закончилась трагически. Младший скелет с радостью тратил своё время на помощь — даже тем, кто в этой самой помощи не нуждался. Со временем он начал ассоциироваться жителями Сноудина с эдакими простодушными добряками, непонятно как существующими в этом далеко не идеальном мире. Он был забавен и иногда полезен — но не более. Никто, за исключением единиц, не мог назвать его другом.       Это был первый и, возможно, самый слабый удар по идеалистическим и утопическим взглядам Папса. Он всё никак не решался признавать, что не всегда одной лишь добротой можно добиться чужого расположения. Не всегда одним лишь дружелюбием можно улучшить мир.       Второй удар… Папайрус даже не успел понять, что произошло. Он видел бедную замёрзшую девочку, обнимал её, повязывал на её голой шее свой шарф и грел всеми возможными способами. Он не знал, что всего в нескольких миллиметрах от его шеи плясало лезвие ножа. А если бы и знал, если бы он был уверен в том, что она убьёт его друзей — разве смог бы Папайрус что-то противопоставить? Слишком невинен, слишком наивен…       Нет, где-то в глубине души младший скелет догадывался, что же всё-таки происходит. Было бы очень странно, если бы Альфис, Меттатон и ещё несколько монстров ни с того ни с сего рванули в отпуск… Куда? Папайрус знал каждый уголок Подземелья и не мог представить, где же его пропавшие друзья. Да и разговоры других монстров, прекращавшиеся, стоило Папсу подойти ближе. На него поглядывали с подозрением и жалостью, но никто не решался ничего говорить. А Папайрус не имел понятия, что на него-то всем было плевать. Просто многие из монстров опасались, что если они попытаются хотя бы намекнуть, их превратят в фарш. Санс был очень силён, да и Андайн…       Андайн… Андайн — отдельная тема. Папс чувствовал, что они отдаляются — как в прямом, так и в переносном смысле. Андайн, конечно, посылала ему наставления, писала письма, иногда Папсу даже приносили посылку с парой коробок спагетти. Она принимала его, но скелету всегда казалось, что её ответы становились сухими, однозначными…       Он уже начал это подмечать.       Всё сломалось в одну секунду. Папс, конечно, волновался за Санса, когда тот вдруг ввалился домой, сказал что-то, что явно его волновало, и скрылся. Но он и подумать не мог, что всё выйдет… так.       Когда Папса всё-таки допустили в лазарет, Санс ещё не проснулся. Врач не успел сказать и слова — Папайрус рухнул на колени у койки брата и разрыдался. Он хватал брата за руки, тряс его, что-то кричал — всеми силами пытался привести его в чувство. Из лазарета скелета пришлось выталкивать нескольким стражникам, но и тогда Папс не оставил своих попыток докричаться до брата. Он барабанил кулаками в дверь, медленно сползал на пол, рыдал. По его душе бежали крупные трещины.       Следующий час он провёл у двери, словно пёс, которого выгнали из дома. Он жался к двери, сидел у порога, пытался смотреть в замочную скважину, тихонько всхлипывал.       Санс очнулся ровно в ту секунду, когда сомнения стали укореняться в голове Папса. Он думал, что его брат уже никогда не проснётся. Но вдруг дверь открылась, чуть не сбив скелета, и доктор пригласил его внутрь.       Папайрус помнил лишь лёгкую улыбку Санса и тревогу, застывшую в его глазницах. Они обнимались, оба тихонько всхлипывали, шептали друг другу что-то. Папайрус не мог совладать с самим собой, его руки дрожали, ноги сами собой подтягивались к груди. Брат осторожно гладил его по спине, говорил, что всё хорошо. Его голос был ровным, спокойным — в конце концов, Папс не мог не поддаться его убеждениям.       Казалось, всё снова вернулось на круги своя. Папайрус каждый день получал письма от Андайн, где она говорила, что с Сансом всё хорошо, где уверяла, что он скоро вернётся. И то, что в один прекрасный день Папайрус так и не дождался очередных новостей, не смогло сломить его. Санс вернулся всего через несколько дней.       И снова удар, откуда не ждали. Санс клялся, Санс обещал брату, что всё ему расскажет. Папайрус надеялся, что его старший брат хоть чуть-чуть изменится, станет прилагать хоть каплю усилий для общего дела. На деле же Санс стал ещё более замкнутым. И он, похоже, сознательно довёл Папса до слёз. Младший скелет ещё никогда не слышал подобного от брата. Он говорил, казалось, непринуждённо, ничего не подразумевая, но в его голосе появились какие-то новые нотки. Стальные нотки. Папсу казалось, что на него кричат без причины, что его обвиняют в чём-то, чего он не совершал.       Он убежал. Убежал, хлопнув дверью, упав на свою кровать и разразившись плачем.       У Папайруса никогда не было друзей. Все монстры посмеивались над ним за спиной, когда думали, что он не слышит. И Папс не слышал, долгое время не слышал. Он вызывал у других улыбку — что же ещё нужно?       Папайрус был альтруистом — абсолютным альтруистом. Он бы ни за что не побеспокоился о себе, если бы кому-то другому грозила опасность. Его могли называть по-разному — идиотом, клоуном… Никто и никогда не решился бы сказать: «Эгоист». Но всё-таки… Всё-таки где-то в глубине души Папайрус надеялся на хоть какую-то ответную реакцию. Он обнимал всех и каждого — и больше всего хотел, чтобы кто-нибудь обнял и его.       Санс был тем, кто утешал брата. В самые тяжёлые дни, — которых хоть и было мало, но которые играли огромную роль, — именно он подходил к младшему брату, обнимал его, говорил что-то утешающее. Или слушал, слушал, слушал.       Санс умел слушать — этого не отнять. Именно он научил Папса одной простой истине: если хочешь помочь кому-то — выслушай его. В довесок, он умел говорить. Его, казалось, совсем не заботила твоя проблема. Каждое утешение начиналось со слов: «Ну-у, не знаю…» Но затем, после этого простого предложения, слова лились из него потоком. Простые, понятные, зачастую ужасно банальные и очевидные. Но дело ведь не в этом, верно? Никому не нужны твои слова — важен лишь сам процесс разговора. Собеседнику важно понять, что его выслушали, что его поняли… Что его приняли, несмотря на всё, что он сказал.       Санс знал, как нужно говорить. Нет, не так — Санс интуитивно понимал, как нужно говорить, как нужно слушать, какой тон выбрать. Интуиция во многом обусловлена удачей, и скелет был очень везуч.       Но любая удача рано или поздно подводит.       Он просчитался, жестоко просчитался. Ещё никогда его спокойный голос не казался Папайрусу таким обманчивым, таким лживым. С Сансом что-то случилось, что-то страшное — и он не рассказывает. Даже самому близкому монстру, родному брату! Он боится последствий… или не доверяет?       Папайруса бил озноб. Он слышал далёкий шёпот: «Не доверяет… не доверяет…» Его череп раскалывался, из горла вырывался беззвучный крик. Ему не верили. Всё то, чего он так долго добивался, пошло прахом. Всё было хорошо — всё же было хорошо! Казалось, чем лучше ему, тем хуже всем остальным…       Крупицы, жалкие песчинки — вот чем были эти «удары» по сравнению с грядущим. Папайрус не догадывался, что всё может зайти так далеко.       Кровь. Кровь и мясо. Мясо и шерсть. Шерсть и кости. Удар, удар, удар, удар! Топор взлетал вверх и опускался, каждый глухой, влажный удар сопровождался душераздирающим криком. Ковёр и одеяло окрашивались в алый, превращались в твёрдую кровь, утопали в чужих страданиях. Прямо на колени Папайруса упала отрубленная задняя лапа, и скелет, заверещав, столкнул её. Она упала на пол, мгновенно потонув в кровавом месиве. А Санс всё рубил и рубил, на глазах теряя рассудок. Его глазницы потухали и вспыхивали вновь, синий свет сменялся жёлтым и чёрным, угрозы превращались в нечленораздельные крики и безумный лепет.       Догго что-то делал у них дома. Он ждал, пока Папс проснётся? Младший скелет не знал всего. Он только успел увидеть улыбающееся, но, кажется, слегка разочарованное и раздражённое лицо пса. Бедный скелет не смог понять, почему же Догго завис над его кроватью, не смог рассмотреть то, что стражник сжимал в руке. И не смог понять, что же случилось дальше.       Санс хохотал. Смех срывался на плач, по лицу катились сгустки магии, левая рука дрожала. Правая, сжимавшая окровавленный топор, была неподвижна. Его куртка… Папайрус при всём желании не смог бы сказать, что на ней пятна крови — казалось, её натуральный синий цвет был чужеродным пятном на алом фоне. Тяжёлое, хриплое дыхание скелета разрывало тишину, воцарившуюся в одну секунду.       Всё это сон, просто плохой сон, просто кошмар!       Папайрусу хотелось рухнуть на пол, разодрать череп руками, сломать глазницы — что угодно, лишь бы не видеть этого!       Он рыдал. Рыдал, закрыв лицо руками — закрывшись от кошмара. Его душа колотилась в груди, билась о рёбра. Словно пыталась вырваться. Или разрушиться окончательно. Папс почти ощущал, как по душе ползут физические трещины.       Это неправильно, боже, это неправильно! Так не должно быть!       Прикосновение. Холодное, влажное, липкое прикосновение. Стоило Папайрусу поднять голову, как он увидел, что по его плечу растекается кровавое пятно. Рука Санса лежала сверху, его взволнованный взгляд был направлен прямо на брата. Эти же руки секунду назад изрубили Догго.       — Не надо! — закричал Папайрус, вжимаясь в стену. Он резким движением смахнул руку брата с плеча и зажмурился. — Не надо, пожалуйста, не надо!       Его рот зажали рукой. Папс не мог шевельнуться. Его придавили к стене, вжали в неё, обездвижили. Единственным, что сейчас защищало его от чудовища, были его же сжатые веки.       В черепе стоял страшный звон и грохот, словно там разорвалась атомная бомба. Папайрус не слышал собственного крика, не слышал тяжёлого дыхания брата. Лишь биение собственного сердца разносилось по всему телу, резонируя в костях.       — Папс! Папс! ПАПАЙРУС!       Всё затихло в один момент. Нервные окончания, казалось, оголились и теперь на них спокойной воздействовало всё, что можно. Напряжение росло соразмерно ужасу, он комком встал в горле, расплавленным металлом затекал в уши, иглами пронзал мозг. Впервые в жизни Папайрус чувствовал себя таким беспомощным.       Санс… он не ожидал от старшего брата такой силы. Он касался его лишь рукой, зажимая рот, но каким-то образом воздействовал и на всё остальное тело младшего брата. Голубое свечение наполняло комнату, слепило, гудение магии становилось невыносимым.       — Ш-ш-ш… — отчётливо прозвучало шипение Санса. — Папс, успокойся. Я не причиню тебя вреда.       Нет, нет, прошу, не надо! Только не это, только не снова, только не трогай меня!       — Я сейчас тебя отпущу… а ты не будешь кричать, договорились? — Санс ободряюще кивнул Папсу. Сколько мерзости, сколько лицемерия было в этом жесте!       Папс не мог согласиться, не мог и отказать. Он не был способен вообще ни на что, даже если бы и захотел. Младший скелет промычал что-то невнятное, надеясь, что этим он не обрёк себя на смерть.       Сияние стало гаснуть. Рот Папайруса освободился, и скелет наконец-то смог вдохнуть. Смог бы, если бы его лёгкие не были сжаты ужасом. На смену погасшему голубому свечению пришла темнота, но Санс стоял слишком близко, чтобы ночь скрыла хоть каплю того, во что он превратился.       — Папс, ты не ранен? — Его голос… Папайрус молился, чтобы всё это оказалось лишь сном. Что-то изменилось в его голосе. Нечто дикое, первобытное, жестокое звучало в нём. — Он тебе ничего не сделал, нет?       Отпусти меня, умоляю! Прошу, отпусти…       — Папс, он мёртв. Тебе нечего бояться.       Господи, нет, нет, нет! Почему, почему ты так говоришь?! Он мёртв — именно поэтому скелет и боялся. Санс не понимал, что говорил, да! Это же… парадоксально, абсурдно! Не может такого быть, чтобы со смертью монстра что-то изменилось. По крайней мере — в лучшую сторону.       Санс неправильно воспринимал весь окружающий мир. То, что Папс перестал хныкать, никак не могло являться показателем его смертельного ужаса, верно?! Он рад, он счастлив! Я спас его от угрозы, я избавил гору от паразита!       — Ш-ш-ш… — Санс приблизился к брату и осторожно стёр слёзы с его лица. — Он мёртв, я его убил. Он тебя больше не побеспокоит. Ты же сильный, верно? Папс?       Лёгкие Папайруса медленно вновь наполнялись кислородом — точнее, тем тошнотворным газом, которые выделяла гора. Он едва мог дышать, но и этого хватило на шёпот:       — Прошу… не трогай меня…       Руки Санса задрожали. Папайрус не мог оторвать глаз от лезвия топора, чуть покачивавшегося в воздухе. Лицо Санса исказил страшный оскал, его глаз засиял голубым. Только через несколько секунд Папайрус понял, что это была улыбка.       — Ну что ты, братишка! Это же я, Санс! Не волнуйся, Догго нас больше не побеспокоит…       Он думает… что я не узнал его?       Он думает, что это нормально?!       — Но тебе нужно быть сильным, понял? — Санс усмехнулся. — Давай же, вставай. Мне нужна помощь — надо спрятать тело.       То, что осталось от Догго, нельзя было назвать телом. А вот горой мяса и костей — вполне.       Он хочет его спрятать?       Папайрус, словно повинуясь приказу извне, встал на дрожащие ноги. Он чуть было не поскользнулся в луже крови. Плоть липла к его ногам, чавкающий звук рождал рвотные позывы. Санс копошился где-то у стены. Вытащив какую-то коробку, он вытащил из неё всё и начал по кусочку складывать внутрь мясо. Он что-то бормотал про себя, рвал плоть на более мелкие куски, с яростью бросал всё на дно, словно пытался причинить уже мёртвому псу как можно больше боли.       Папайрус стоял и смотрел. Его обострённый слух выхватывал отдельные фразы, но понять смысла слов скелету не удавалось. Его имя звучало в безумной речи Санса несколько раз. Как только старший брат был на грани срыва, как только его голос становился слишком громким, воспоминания о Папсе словно успокаивали его.       Младшему скелету было плохо. Его тошнило, во рту чувствовался вкус крови, в ушах звенел голос безумного брата. Он не мог двинуться, не мог остановить его, не мог сказать ни слова. Всё, что ему оставалось, — молча наблюдать за страшным действом, а потом безвольно подойти к наполнившейся коробке, помочь Сансу её поднять и потащить куда-то вниз.       Они шли, расплёскивая кровь, которая насквозь пропитала коробку. Полы были заляпаны тёмной кровью, она пачкала руки, капала на лицо, обжигала тело. От неё исходил мерзкий, отвратительный запах — сладковатая вонь разлагающегося тела. Папайруса тошнило. Он только чудом не споткнулся — его взгляд был прикован к лежащему на самой поверхности горы мяса глазу. Словно вишенка на торте, этот глаз венчал страшную композицию, дополнял её. Глаз безразлично пялился прямо на младшего скелета.       Они несли чёртов ящик, казалось, целую вечность. Эти несколько минут слились в один бесконечный поток, лишь некоторые отрезки отличались — температурой, освещением. Папайрус не понимал, куда они идут, не понимал, что происходит. Он просто шёл, потому что боялся. Если он не пойдёт, с ним случится то же самое!       Санс отвёл его в какой-то подвал. Коробка не была тяжёлой, но Папайрус уже не чувствовал рук. Он собирался было куда-нибудь поставить свою ношу, но Санс просто опрокинул коробку, разливая кровь и раскидывая мясо. Папайрус отвернулся, зажимая рот руками. Горло обожгло приступом рвоты, и младший скелет едва сдержался.       — Готово… — Санс засмеялся. — Наконец-то этот урод оказался там, где ему самое место! Пойдём! — В призыве Санса не было ничего угрожающего, но Папайрус чуть снова не разрыдался. Голос старшего брата был ужасен, страшен, полон ненависти и безумия. — Нужно замести следы…       Воспалённый мозг Папайруса до невозможного медленно гнал нейроны, но двадцати минут, похоже, хватило, чтобы Папс наконец-то взял контроль над телом в свои руки. Он пошатнулся, словно пьяный, опёрся о стену, съехал на пол и часто задышал. Его руки дрожали.       — Ты убил его… — прошептал Папайрус.       Санс хмыкнул — его явно смутило заявление Папайруса. Он осторожно подошёл к брату, чавкая ногами по кровавой жиже, опустился на колени. Взял брата рукой за подбородок и чуть приподнял его голову, заставляя посмотреть себе в глаза.       — Он хотел убить тебя, — неожиданно уверенно и тихо сказал Санс. — Помедли я ещё секунду, и ты был бы уже мёртв. Ты понимаешь меня, Папс?       — Ты его… убил… — словно в трансе прошептал скелет. — Ты… ты…       В его голове роились сотни мыслей, но Папайрус просто не мог их высказать. «Выпотрошил, изрезал, раскрошил, превратил в кучу мяса». Раньше эти слова никогда не соскакивали с языка младшего скелета. На его шее, казалось, болтался огромный бетонный блок весом в тонну, не меньше. Его горло сдавливала цепь, лёгкие наполнила вода. Папс едва не терял сознание.       Санс тяжело вздохнул. Его руки опустились, он понурил голову. Потом скелет вдруг схватил брата обеими руками, притянул к себе, взял за шею и чуть не стукнулся с ним лбом. Папайрус вскрикнул.       — Братишка, послушай… — Санс говорил едва слышно, словно боялся, что их подслушают. — Мне пришлось это сделать, ладно? Чтобы тебя защитить. Мне искренне жаль, что тебе пришлось это видеть. И…       Он набрал воздуха. Папайрус дрожал в объятиях брата. От куртки Санса пахло смертью, из-за его плеча открывался вид на то, что когда-то было Догго. Его голос… Его голос был спокоен. После всего, что произошло, — спокоен!       Он не видел в этом ничего дурного.       — Это вопрос выживания, Папс, — словно предугадав его мысли, сказал Санс. — И я… я прошу прощения. Прости меня, Папс, что я не сказал тебе этого раньше…       Раньше?! РАНЬШЕ?!       Что… было… раньше?..       — Я… я не смог воспитать тебя должным образом. — Санс усмехнулся. — Наверно, я совсем бездарный старший брат… Но теперь всё изменится, слышишь!       Папайрус чувствовал горячее, пахнущее тухлым мясом дыхание старшего брата. Его мутило, кости рук едва не трескались, голова болела. Пульсирующая боль в груди разрасталась, захватывая тело сантиметр за сантиметр. Страх, подобно отвратительному цветку, прорастал в черепе. Скоро он вырастет достаточно, чтобы упереться верхушкой в черепную коробку. А затем и проломит её.       — Я… я буду тебе рассказывать обо всём, клянусь! — Санс активно закивал, его лицо исказила жуткая улыбка. — Я научу тебя выживать в этом мире! И мы… мы…       Санс не смог закончить мысль. Он был переполнен эмоциями, он был счастлив… Он не знал, что же они будут делать дальше.       — Пойми, Папс, если бы я мог, ты бы и продолжил жить, не подозревая об… этом! — заверил скелет. — Но мне пришлось сделать выбор: плохое решение или очень плохое решение.       Папайрус не выдержал. Голос, манера поведения, этот взгляд — это он, это Санс! Но почему, почему он говорит такие страшные вещи?! Санс и убийства — Папайрус ни за что бы не поставил эти слова в одном предложении. До этой ночи.       Его трясло, он бился в судорогах. Папайрус обмяк на руках Санса и зарыдал. Его мозг не был готов к такому. Он сам никогда не должен был видеть подобного!       Его сознание медленно ускользало, протекало сквозь пальцы, словно вода. А скелет и не пытался его удержать — он жался к брату, пытаясь найти защиту. Раньше всё было наоборот, раньше Папайрус всегда считал себя сильным. Тем, кто способен защитить брата, помочь ему… спасти его. Но нет, это всё ложь, пустота, бессмыслица. Он не смог, не справился. Не защитил брата от самого страшного.       Папайрус был благородным. Он был в числе тех единиц, которые ещё имели хоть какое-то представление о чести. Которые несли свой крест с гордо поднятой головой, которые не вздрогнули при мысли о распятии, которые сохраняли стойкость, когда их тело пронзал металл. Дороги со всех сторон усеяли полями крестов, на которых висели жертвы общественного гнева. И общественного безумия. Гора готовила последние гвозди и заботливой рукой вкладывала их в ладонь палача. А потом заходилась в яростном, жестоком хохоте, когда палач, не обнаружив вокруг ни единой живой души, поразмыслив немного, вонзал гвозди уже в собственное тело.       Санс увяз в пучине, пошёл ко дну. Он барахтался в зыбучих песках, лишь ускоряя погружение, отчаянно хватался руками за воздух, кричал, заполняя лёгкие грязью. А Папайрус не мог его спасти.       А раз он не может спасти брата, то обязан отправиться следом за ним.       Эти мысли ещё только-только зарождались в голове младшего скелета. Он не чувствовал, как они, сантиметр за сантиметр, отвоёвывают себе место в черепной коробке. Он уже начал подчиняться им, сам того не зная.       Сейчас ему просто было страшно. И он жался к старшему брату, моля о защите. О защите от того чудовища, в которое его брат превратился.