Алые лапы кошмара

      Санс осторожно, бережно поглаживал брата по спине, словно тот был хрустальным и готов был вот-вот разбиться. Он видел, как по «стеклу» пробежала трещина, и сейчас отчаянно прижимал друг к другу частички, надеясь, что она срастётся сама собой. Но нет, так просто это не работает. Эта трещина теперь вечно будет искажать прекрасное произведение искусства. Хрустальная статуэтка будет пылиться где-то в дальнем углу, повёрнутая лицом к другим исключительно целой стороной. Никому не нужны «треснутые» существа — каждый ищет своего, уникального, целостного, безупречного, идеального. Хорошие творения порой оказываются лишь игрушками в руках… менее идеальных хозяев. Они отдают их, дарят, вертят в руках, смотрят своими заплывшими от жира рожами, сверкают свиными глазками — чтобы в один прекрасный день одним неосторожным движением разрушить то, над чем трудились месяцами и годами. И тогда становится уже неважно, сколько денег отвалили за диковинку, сколько лет вещица служила верой и правдой, можно ли её починить. Её выбрасывают. Прекрасные, переливающиеся всеми цветами радуги осколки хрустальной вазы падают в одну урну с объедками, деревянной стружкой, пустыми консервными банками и прочим дерьмом. Ваза не перестала быть прекрасной, нет. Она просто стала чуть менее красивой, и уже не соответствовала высоким, утончённым стандартам. Стоит опуститься чуть ниже того уровня, на котором находишься, — тебя втопчут в грязь. Стоит перестать делать то, чего от тебя ожидают, — и ты уже никому не нужен.       Стоит раскрыть другому человеку хоть одну свою неидеальную сторону, и он с радостью бросит тебя.       Санс чувствовал себя последней мразью. Ведь он был готов поступить точно так же со своим собственным братом! Он находил его неидеальным — наивным, мягкотелым, возможно, даже неженкой. Такой «хрусталь» раскрошится от любого прикосновения. Санс нещадно критиковал его. И он совершенно забывал о том, что сам виноват в «браке». Только закалённый хрусталь будет прочным, только правильно обученный сможет противостоять тому, что на него пошлёт мир. И Санс, совершенно позабыв об этом, непростительно долго позволял младшему брату жить в прекрасном мире фантазий. Он пожалел Папайруса. И то, что Санс не видел и не слышал его всхлипов тогда, привело к его рыданиям сейчас. Из двух зол Санс выбрал большее.       «Брак»… Он… только что назвал родного брата браком?       Санс осторожно гладил брата по спине, чувствуя, как намокает футболка от горячих слёз. Это… это ничего. Нужно поплакать. Есть такие слёзы, которые обязательно нужно выплакать — иначе потом будет сложнее. И Санс даже был счастлив, что Догго попытался убить его брата. Звучит кощунственно, жестоко? Скелет уже давно перестал обращать внимание на подобное. Истина может кого-то не устраивать — от этого она не перестанет быть истиной.       Если бы Папайрус ничего не понял, не осознал всей серьёзности и беспомощности, всей жестокости и безнадёжности их положения, — всё случилось бы, но позднее. И тогда… Санс знал, что тогда всё было бы во много, много раз хуже.       Теперь… теперь всё будет по-другому! Каждая тёмная мыслишка Санса всплывала на поверхность сознания, получая полную свободу действий. Словно коршуны, цветки безумия налетали на израненный мозг и рвали его, насыщая собственные желудки. Самые ненасытные и самые страшные из всех плотоядных растений. Они процветают исключительно внутри существа — и пожирают его исключительно изнутри. Начиная с мозга.       Их сдерживала хлипенькая стенка, которая сломалась так же легко, как и кости Догго под ударами топора. Казалось, именно этот злосчастный топор и прорубил лозам путь наверх. Позволил им отравить всё, что только можно было.       Сейчас они оплетали тело. Корни проникли глубоко в мозг, завладев им окончательно и бесповоротно. Если где-то и остались проблески разума, то и их скоро погасят. А лозы вились вдоль рук и ног, подчиняя их себе. Санс был цветком, плотоядным цветком. Растения подчиняются одной-единственной цели — существовать. И Санс будет существовать, будет выживать — даже если ради этого придётся отказаться от рассудка.       Кому нужен рассудок? Он губителен, он ограничивает, создаёт рамки… Мораль, привязанность, верность, какие-то устои — всё это не просуществует и нескольких лет. Сознание меняется быстрее, чем тело, и обновляется чаще, чем листья на деревьях. Так кому нужна подобная обуза? Суета смертельна. Рассудок бесполезен…       Каждый, кто обладает рассудком, — бесполезен!       — Ш-ш-ш… — Он осторожно положил руки на плечи Папайруса и чуть отодвинул брата от себя. — Ты же сильный, верно, Папс? Ты же будешь сильным? Постараешься — ради меня?       Папайрус отчаянно пытался снова упасть. Казалось, он готов был сломать руки, удерживающие его от очередного падения на брата. Папс просто не мог видеть лица этого существа. Он отказывался верить.       — Ну-ну-ну… — Санс похлопал брата по плечу и улыбнулся. Кровь, стекающая с его щёк, попала на зубы. Улыбка всё больше и больше напоминала хищный оскал. — Всё закончилось… Пойдём в дом, ладно?       Он поднялся и потянул брата. Тот поддался, словно безвольная марионетка. Санс дёргал за ниточки, вызывая серию движений, больше напоминавших конвульсии. Ему это не нравилось. Он не хотел быть кукловодом!       Кукловодом может быть лишь она!       Но сейчас… брату нужна забота. Нужно сделать всё, чтобы он заснул, а на следующий день смог проснуться. Санс поклялся себе, что больше ни за что не покинет дом. Только если за пределами дома он сможет позаботиться о брате лучше, чем внутри. Да, да, только так! Позаботиться и воспитать. Помочь пережить. Помочь выжить! Хоть немножко, хоть ещё чуть-чуть…       Хоть он и не давал обещаний…       Клятва — нечто большее. Ты словно пропускаешь её сквозь себя, позволяешь ей схватить своей нежной ручонкой твоё сердце. Она, маленькая девочка, маленькая клятва, грустно глядит на тебя. Стоит оступиться — и своё слово ты сдержать уже не сможешь. Какой бы милой клятва не была, ей придётся вырвать твоё сердечко. И разбить его.       Санс, приобнимая брата за плечи, вёл его по лужайке. Он оскальзывался на окровавленном снегу. Санс старательно зачищал дорожку, избавляясь от улик. Им не нужны лишние глаза… По крайней мере, пока и столько им хватит.       Хватит… чего? Санс не знал ответа на этот вопрос. Хватит убийств? Нет, точно нет — рука скелета едва держала топор, но всё-таки была готова в любой момент взмахнуть им, нанося смертельный удар. Хватит «уроков»? Папайрус видел многое. Однако Санс сомневался, что его брат запомнит хоть что-нибудь, кроме… запаха. От аромата до сих пор закладывало нос и свербило в горле. Санс отчаянно старался сосредоточиться на чём-то другом — на снегу, на доме, на двери, на брате… Но всё равно, так или иначе, мыслями возвращался к этому превосходному запаху. Он никогда бы не подумал, что что-то мёртвое может так восхитительно пахнуть!       Да, да, да! Им пока хватит мяса.       Папса придётся долго приучать к новой пище. Санс помнил свой первый раз — его тошнило, трясло, он чуть было не умер. И чуть было не сошёл с ума! Или сошёл?.. Папс… Папайрусу придётся сложнее. Санс должен следить за ним и оберегать — чтобы никто не посмел даже подступить к его брату.       Он будет кормить его с ложечки, если придётся. Прикуёт к кровати, если придётся. Ненадолго, лишь на время. До тех пор, пока мясо не отмоет вкусовые рецепторы окончательно, до тех пор, пока не приживётся в желудке. С самого рождения их пичкали едой, заявляя, что её и только её надо есть. Но нет, это всё ложь. Нужно лишь доказать самому себе, что мясо монстров вкусное. Переучиваться сложно — но в конце ты уже не сможешь от этого отказаться. Вопрос выживания важнее комфорта. Нужно перетерпеть, просто перетерпеть! И тогда, вкусив настоящей амброзии, Папс просто не сможет не есть её.       Амброзия сжигала изнутри, превращая кровь в огонь, а кости — в песок. Но были и благословленные богами — благословленные ею — что, поедая пищу богов, обретали невероятную силу. Санс чувствовал это внутри себя. Всё это время он был слеп — и лишь сейчас сумел понять, чего же от него хотят. Ему нужно подчиняться!       Ветер усиливался, завывая всё громче и громче. Сансу казалось, что он слышал… Нет, нет, он определённо слышал! Слышал далёкий раскатистый хохот в гуле ветра. Слышал, как свистя между скалами пещеры, стихия насмехается. Над ним или над поверженным врагом? Над ними обоими.       Папайрус поскальзывался на снегу, и Санс осторожно его поддерживал. Из-за внезапно начавшейся метели все остатки кровавых следов окончательно замело. Папс прижимал руки в огромных перчатках к лицу, ткань промокала насквозь. Если ещё и промёрзнут, отогревать их придётся очень долго. Младший скелет дрожал — и Санс уже не мог понять, вызвано это холодом или страхом. Он просто вёл брата в дом, ориентируясь разве что интуитивно. Дверь скрипнула, открываясь, и Папс без пререканий вошёл внутрь.       На кровавой дорожке на лестнице оставались грязные следы от сапог Папайруса и тапок Санса. Папс опирался о стену, шатаясь, словно пьяный. Санс уже начал всерьёз сомневаться, что доведёт его до комнаты. Брат был на грани, душил рыдания в грубых перчатках, казалось, пытался начать что-то говорить. Голос срывался на глухое карканье, но Папайрус не обращал на это внимание. Всхлип, хрип, всхлип, хрип… Страшная симфония.       Дойдя до кровати, Папайрус немедленно рухнул на неё и заснул. Или потерял сознание. Санс не знал, какое выражение подойдёт здесь лучше — мозги работали ужасно медленно.       Он осторожно взял одеяло, которое спихнули с кровати во время драки, и накрыл им брата. На фоне белой ткани ярко выделялись два кровавых следа от его, Санса, рук — такие же теперь красовались на плечах Папайруса, словно какая-то метка.       Санс тяжело вздохнул. Нужно всё убрать, пока другие не нашли. Нужно избавиться от улик — иначе сраные отступники придумают им наказание пострашнее. Им — Санс уже не сомневался, что теперь пути назад нет и для Папайруса. Уходя на дно трясины, он — осознанно — тянул за собой и брата. Они вместе тонули в болоте.       Нет! Нет нет нет нет нет нет нет…       Иногда нужно пройти сквозь испытания, чтобы выжить! На дне трясины их будет ждать спасение. Там их будет ждать она! И больше никто и никогда не будет страдать…       Санс медленно, едва отрывая ноги от пола, спустился на первый этаж и упал в кресло. Несмотря на высокую температуру дома, по спине бегали мурашки. Санс чувствовал, как медленно, градус за градусом, жара спадает. Скоро станет холодно, скоро наступит зима. Суровые Сноудинские зимы не идут ни в какой сравнение с этой зимой, последней… и вечной.       Снег закручивался в ураганы за окном, собирался в сугробы и в ту же секунду разносился на многие километры жестокими порывами ветра. Никогда ещё в Сноудине не было метелей — до этого дня. Санс даже не удивился. Всё меняется, всё ухудшается, всё катится к чертям! И погода — тоже. Хотя о чём это он — погода подвластна ей! Очередное испытание…       Раньше снежинки всегда просто опускались в сугробы, медленно поворачиваясь в воздухе. Крупными хлопьями они летели откуда-то сверху навстречу своей смерти. Навстречу единству с сотнями, тысячами, сотнями тысяч таких же снежинок.       Санс задумывался о том, что никак не должно было посещать его голову в такие моменты. Но, странное дело, его разум казался чище, чем на протяжении многих недель. Возможно, всё дело в ясной перспективе. Многие всю жизнь задаются вопросами о смысле жизни, своём предназначении, о будущем. Что ж, его будущее пусто. В нём не осталось ничего, кроме выживания и инстинктов. Слепая охота, слепое убийство, слепая забота о себе подобных — это делают звери, сбиваясь в стаи. Лишь бы потом не пришлось грызть друг другу глотки…       Когда-то жизнь казалась простой. Ежедневная рутина, ежедневная лень. Тёмные пятна были, но они были не такими чернильно-чёрными и уж точно не пытались разрастаться, заливая сознание. До убийства, до предательства Андайн…       Под раскинутым каштаном продали средь бела дня — я тебя, а ты меня…       …до безумия Альфис, до помешательства Ториэль, до смерти Азгора… До того, как в Подземелье пришла она! До того, как Санс дал эту паскудную клятву, которая… которая…       Которая сделала меня тем, кто я есть.       А… А если бы Санс мог — он вернулся бы в те невинные, счастливые дни? Предпочёл бы он притворяться, что всё просто?       Нет. Ему не суждено было падать беззаботно — как снегу теперь не суждено теперь легко опускаться. Санс получил множество шрамов. Бился о стены, раня лицо и руки. Убивал — невинных и виноватых, осознанно и случайно, специально или не желая. Шёл рядом с теми, чьи сердца были подобны чёрным углям, и восхищался ими. Карабкался на вершины, спотыкался и падал.       И вот куда он попал. И ведь столько всего понял, казалось, даже поумнел… а всё ещё тот же ребёнок, рыдающий, прижимающий к груди пелёнки с маленьким братиком, даже говорить не научившимся. Замерзающий, голодающий, жаждущий… погибающий. Всё закончится здесь — в этом чёртовом подвале! В этом…       Стоп. Как я попал в подвал?       Санс помотал головой, приходя в себя, отгоняя последние клочья дрёмы. Он стоял в середине подвала, своей лаборатории, и непонимающе водил глазами. С его куртки стекал подтаявший снег, сквозь небольшую щёлку в двери дул сквозняк, насвистывая и завывая. Сбоку пристроился его неоконченный проект, накрытый брезентом. Рядом стояла пропитавшаяся кровью коробка.       Взгляд Санса остановился на ней. Его руки задрожали, и топор с грохотом упал на пол. Сансу казалось, что прямо из коробки, из горы мяса вытянулось длинное щупальце, которое, обвив его шею, тащило скелета к себе. Словно жгутики на телах амальгаметов…       Живот словно залили раскалённым свинцом. Нет, нет — это был лишь желудочный сок, рвущийся наружу. Чудовище требовало еды, требовало хоть кусочка мяса.       Санс вдруг понял, зачем пришёл сюда.       Нет, так нельзя! Мясо должно остаться Папайрусу! Ему нужно будет больше, ему важнее! Санс продержится, как-нибудь проживёт — брату нужнее!       Даже люди не были настолько глупы. Если добычи мало, то её отдавали охотникам. Единственным добытчикам! Питаться должны сильные, чтобы защитить слабых!       Папайрус не слабый!       Это всё ложь! Санс знал, откуда идёт этот голос, такой близкий и родной, но незнакомый. Этот голос звенит в ушах монстров уже много поколений — с того самого момента, как они оказались заперты под Эббот. Постепенно проникая в организм вместе с пещерными газами, испарениями плесени, он служил источником холода и сырости, в которой спокойно проросли цветы. Цветы безумия. Пыль заполняла лёгкие, корни прорастали сквозь сердце, включая его в систему. Это был голос Горы.       И она говорила, кто должен стать вожаком в новой стае. Аргументированно, спокойно, но при этом возбуждая потаённые чувства, о существовании которых Санс зачастую и не подозревал. Он знал, что сильнее брата, но даже и представить себе не мог разницу. А она росла, росла в геометрической прогрессии, с каждым днём становясь всё заметнее. Или это лишь россказни Горы?       Санс не знал. Перед глазами двоилось, чёрные точки мельтешили перед глазами, мир становился похож на чёрно-белый снимок, затем — на игру света и тени, затем — на смазанное пятно. Запахи смешивались, стягивались в петлю, накинутую на шею, перекрывающую доступ к оставшимся в Подземелье крохам кислорода. Звуков не было совсем — лишь нарастающая пульсация магии в собственном черепе. Санс чувствовал, что теряет связь с миром. И лишь осязание не подводило, лишь оно подмечало разницу между промокшей и липкой коробкой и… массой. Свежей, мокрой, тяжёлой массой. Массой, от которой рот наполнялся слюной.       Нет! Нет! Это для Папайруса! Это нужно…       Мир приобрёл прежние очертания, как только зубы Санса вонзились в кусок плоти. Его клыки были созданы для того, чтобы рвать мясо. Кусок разрывался, мелкие косточки и хрящи дробились. Еда смешивалась со слюной, чтобы затем провалиться в горло. На смену ему приходил новый кусок, с которым расправлялись так же быстро. Сколько бы мяса ни поглощало скорчившееся у коробки существо, ему всё было мало. Желудок ныл, отказываясь принимать столь желанную пищу. Он становился всё тяжелее и вдруг подпрыгивал в организме, готовый вырваться через горло или хотя бы прорвать живот. Монстр, поселившийся внутри скелета, не мог поверить, что его скулёж и отчаянные попытки прорвать кокон желудка наконец-то увенчались успехом. Он видел подвох там, где его не было, оплёвывался, словно принял яд, пытался опустошить желудок. Но пальцы, отрывающие шматки мяса и отправляющие их в рот, действовали слишком быстро, чтобы монстр мог справиться. И он, поддавшись, уже попрощавшись с жизнью, приступил к трапезе. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться, и хозяин собирался от этой слабости избавиться.       А Санс всё ел и ел, и каждое прикосновение мяса к языку, каждый проглоченный кусок вызывал в нём небывалую эйфорию. До этого момента он никогда не был так счастлив — и сомневался, что когда-нибудь ещё будет так же счастлив. Горючие слёзы, обжигая, текли по его лицу, смешиваясь с мясом. И даже эта «ложка дёгтя» не могла исказить вкус его «бочки мёда». Самый прекрасный аромат, который только может существовать, самый желанный вкус, который только можно почувствовать. Звук отрывающегося от кости куска мяса — эта мелодия мгновенно стала любимой для Санса. Он бы смог просуществовать так сотни лет — лишь чувствуя этот вкус, ощущая этот запах, слыша этот звук. И снова, и снова, и снова!!!       Желудок наполнялся, и кислота мгновенно принялась растворять долгожданную пищу. Санс чувствовал то, чего не чувствовал уже много месяцев — тяжесть в животе. Желудок наполнялся.       Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я буду так рад полному желудку!       Трапеза была закончена. Подумать только! Санс никогда не боялся Догго, но испытывал нечто вроде уважения. А теперь… он поужинал этим чёртовым псом. Теперь некогда сильный солдат, капитан Императорской Стражи превратился в гору мяса! Его растянут на несколько недель, может, даже на пару месяцев! Будут смаковать, упиваться, пожирать уже мёртвое тело… Медленно, кусочек за кусочком!       Как же Сансу сейчас было жаль, что Догго уже мёртв. Он так хотел, чтобы пёс чувствовал всю ту боль, что он заслужил!       Санс скорчился у коробки, сжался клубочком, обхватив колени руками. Боли ещё не было, но он знал, что скоро она наступит. Это вынужденная жертва на пути к настоящему осознанию. На пути к безумию — самому сладостному. Страшному, ужасающему, но такому желанному осознанному безумию. Лишь побывав в шкуре безумцев можно сломать рамки и наконец-то по-другому взглянуть на мир. Быть может, найти пути решения, которые и не пришли бы в голову адекватному человеку.       Так кто же всё-таки безумнее?       Стоило Сансу задаться этим вопросом, как боль пронзила его голову. Страданий не было — он ждал эту боль с нетерпением. Скелет лишь потерял сознание, уронив голову на грудь и опершись спиной о коробку с едой.       Такого громкого хохота ты не слышал никогда — ни за свою жизнь, ни за время, что ты висишь в этой пустоте. Она действительно едва не умирала от смеха, невольные слёзы выступали в виде обвалов, корни Горы содрогались, угрожая разорвать целый мир на кусочки.       Что такое горы? Это те же деревья. Мелкие камешки — травинки, валуны — кусты… Горы — это деревья, раскинувшие свои гряды, словно кроны. Они так же, как и деревья сбрасывают листья, из-за чего сотни людей погибают от завалов. Они так же качают жидкость из земли — разница в том, что корни гор прочнее, длиннее и толще. Они перегоняют по венам лаву, раскалённую магму. И не дай бог сделать неправильный срез — как сок из порезанного ствола, побежит магма из жерла вулкана.       Если горы — это каменные деревья, то Эббот воистину являлся тысячелетней секвойей. Корни этой Горы проросли сквозь всю планету, а в стволе просто не могли не появиться паразиты. Червями и личинками Горы были забредшие туда монстры и люди. Паразиты не нравятся никому — и только извращённому в своей мудрости разуму старейшей Горе на земле пришла мысль… поиграть с ними.       Давным давно, задолго до Войны, когда эти земли только-только осваивались, местные жители уже слагали легенды о Горе. Они считали Эббот то ли Богом, то ли Дьяволом, то ли Мстительным Духом, карающим за вторжение. Все знали, что любой, кто забирался туда — будь то человек или монстр — неизменно исчезал навсегда. Эббот принёс так много горя людям, что это слово стало одним из его имён — Эббот-Горе. Позднее, когда колонисты уже выселяли аборигенов из этих мест, истребляя их, отбирая земли или прогоняя дальше, вглубь континента, второе название стало именем нарицательным. «Горе» превратилось в «гору».       Здесь пробовали рыть шахты и добывать металл — балки подводили, стоило чуть углубиться в породу. Те шахтёры, что не погибали под завалами, что не были заперты под Горой и не умирали в её утробе от голода, неизменно сходили с ума. Остаток жизни они проводили в психбольницах, голося о чудовищном голосе проклятой Горы, о страшных щупальцах, тащащих их под землю, и о страшном хохоте.       Здесь пробовали строить заводы — что-то всегда шло не так. Взрыв за взрывом, обвал за обвалом, лавина за лавиной — и все сотни рабочих погибали. Удавалось доставать лишь изуродованные трупы — если, конечно, спасателям удавалось выжить самим.       Гору неоднократно пытались покорить. Попытки прекратились после того, как одну из групп всё же удалось найти — что стоило нескольких жизней. Спасательный вертолёт отправился на поиски кучки студентов, не верящих в глупые россказни и мифы. Спасатели успели рассказать, что видят лагерь. Палатки были порваны, некоторые — занесены мешаниной из камней и снега. Снег — это было последнее слово, которое успел сказать пилот вертолёта. В следующую секунду связь прервалась. С подножья остальная команда беспомощно наблюдала, как вертолёт, поддавшийся какой-то неведомой силе, отчаянно таранит Гору. Взрыв разметал металлические обломки и то, что осталось от тел людей.       Лишь позднее вернулись к радисту, поддерживающему связь с вертолётом. Он корчился у приёмника, катался по полу и кричал. Из-под наушников текла чёрная кровь.       Как сказали врачи, он полностью оглох. Неизлечимо.       Что, однако, не помешало ему повеситься через неделю после событий. Короткая предсмертная записка гласила: «Я там, где ты не сможешь меня достать!»       Достать-то она его, конечно, смогла. Гора никогда не отпускает своих жертв. Все они, так или иначе, возвращаются в её утробу.       Ты знал эту историю — это была твоя история. Теперь ты, как и сотни тысяч других, — часть Горы. Нужно знать свою историю, верно?       Ха. Ха-ха.       Ты забывал слова, о которых думал всего секунду назад. Словно к твоей голове подключили трубку, жадно высасывающую все, что можно и что нельзя.       Гора ненасытна — ей всегда мало.       Ты не понимал её намерений, не понимал мотивации и причин поступков. Неужели чужие страдания настолько сладострастны?!       Гора не была проклятой. Лишь камень преткновения для заблудших душ. Им показывали жизнь во всех её самых мерзких проявлениях, все пороки, все тайны, сокровенные секреты, всю грязь и ничтожество, алчность, эгоизм, ненависть. Она обучала. Она заставляла жалеть. И ты понимал, что это правильно.       Но тут твой собственный эгоизм вырывался наружу. Теперь ты знаешь о всей неправильности — но остальные! Что с ними?! Почему они ещё не здесь?! Их не изменить одним лишь наблюдением…       «Почему я?» — единственный вопрос, что не давал твоему существу рассеяться.       Догго исчез три дня назад. Предосудительно для стражника — непростительно для капитана. Андайн чертовски нервничала. Многие стражники поговаривали, что он просто ушёл, — ему всё надоело. Слишком тяжело для него. Андайн не верила слухам — Догго был очень сильным. Из всех стражников — не считая её саму, разумеется, — он сломался бы последним.       Ха. «Последним». Последним, но всё равно сломался бы.       Императрица молча слушала доклад Малого Пса, выстукивая пальцами чечётку на подлокотнике трона. Слова влетали и вылетали в голову, не оставляя никакой информационной нагрузки — Андайн уже давно перестала понимать невнятное бормотание. Одно и то же изо дня в день — капитан так и не найден, никаких улик не обнаружено, никто ничего не знает, поиски продолжаются. Здоровый глаз Андайн закрывался сам собой.       И как Азгор это выдерживал? Андайн не понимала. Он всегда казался таким весёлым, добродушным, полным жизни… пусть иногда в его глазах и проскакивала усталость. Иногда на тренировках Андайн видела, как он тяжело вздыхал. Тогда он словно старел сразу лет на десять, все изъяны приближающейся старости ярко проступали, а шерсть казалась не белой от природы, а седой. Тогда Андайн становилось страшно.       Сейчас Андайн было страшно. Она каждый день смотрела назад, в свою прошлую жизнь, и каждое действие, каждый подвиг казался ей ребячеством. И восстание — особенно восстание. Глупо, боже, как глупо! Она ведь не политик… Прошло немало времени, прежде чем Андайн всё же разобралась, что к чему.       Не время думать о подобном — у Андайн будет ещё целая жизнь, чтобы сожалеть о содеянном. Сейчас она — всё что есть у Подземелья. Монстрам нужен сильный правитель, нужна рука, что будет направлять их, поддерживать хрупкий порядок.       Порядок невозможен, пока такой важный элемент, как капитан Стражи, отсутствует.       Андайн резко поднялась с трона. Доспех сверкнул в тускловатом свете ламп.       — Ваше Величество? — Малый Пёс наклонил голову вбок и недоумевающе уставился на Андайн.       — Можешь быть свободен, — кивнула императрица, изобразив подобие улыбки. — Я сама найду Догго.       — Вы… вы уверены, Ваше Величество?       — Уверена.       Малый Пёс отсалютовал и удалился. Он не привык оспаривать приказы начальства.       Андайн цокнула языком. Куда же запропастился этот пёс?! Если он не сможет придумать достаточно веское оправдание, звание выше рядового ему точно не светит.       Андайн любила бегать. Любила снимать тяжёлую броню, класть копья в огромный колчан, оставлять всё это дома и просто бежать. Чтобы ветер дул в лицо, чтобы ноги легко касались земли и так же легко отталкивались, чтобы её подтянутое тело разрезало воздух с невероятной скоростью. Андайн нравилось преодолевать расстояния бегом — особенно большие расстояния. Физические нагрузки всегда давались ей легко, при этом помогая расслабиться и отвлечься. Если закрыть здоровый глаз, то можно представить, что в мире нет ничего, кроме тебя и дороги.       В голове становилось чище, как будто ветер уносил плохие мысли с собой. Впервые картина мира становилась более-менее понятной. Андайн едва не плакала от счастья. Столько времени она провела в этом душном замке, в разрушающемся Новом Доме. Тут любой сойдёт с ума.       Делая большие крюки, воительница бежала в Ватерфол.       Шум воды. Андайн помнила, как много часов проводила под водой с Онионсаном и другими, как веселилась… как, уже будучи подростком, подолгу стояла у водопада, слушая, как грохочет вода внизу.       Водопад измельчал, но всё ещё был громаден. Его грохот всё ещё разносился на огромные расстояния, перебивая поток мыслей и вымывая всю грязь из головы. Андайн, почти не запыхавшись, осторожно села на берег у самого обрыва, скрестив ноги.       Девушка помнила, что когда-то точно так же сидела здесь, наблюдая, как падает вода. И увидела фигурку на другом берегу, что с ужасом смотрела в огромную чёрную пропасть под собой. Стояла она уж слишком близко к краю, и Андайн сочла нужным подойти и поинтересоваться, всё ли в порядке.       Так я и встретила…       Сердце воительницы словно сжали стальными тисками. Она сжала губы, так что те превратились в тонкую полоску. Ей на колени упала слеза.       Альфис мертва. Что бы Андайн не делала, что бы она не предпринимала, как бы не пыталась её защитить — мертва. Этого не изменить. Она превратилась в чудовище, терзавшее невинных монстров, поедавшее их мясо. Она перестала быть Альфис!       А хватило бы у меня сил? Смогла бы я… принести ей избавление?       У Санса получилось — и за это Андайн его ненавидела. Она понимала, что это лицемерно, эгоистично, но воительница больше не могла относиться к скелету как раньше. В нём что-то… сломалось. Навсегда. В каждом из них что-то сломалось.       Всего два монстра видели слёзы Андайн — Азгор и Санс. Азгор мёртв. Санс… сломался.       Андайн резко встала, стирая слёзы тыльной стороной ладони. То, что она тут рыдает, никому не поможет! Нужно найти Догго…       Сноудин стал ещё более отвратительным. Холоднее, больше ветра, меньше монстров… Андайн не понимала, как они здесь живут. Её корёжило от одной только мысли о жизни в этом богом забытом местечке.       Как выяснилось, стражники работали из рук вон плохо — поувольнять бы их всех… Андайн в первые же десять минут нашла какого-то мышонка, чьё лицо почти полностью было закрыто шарфом. Он заговорщицки сообщил, что видел, как новый капитан Стражи шёл к окраине города, на восток. Андайн хмыкнула — если так, то это где-то почти на границе с Ватерфолом. Кто там живёт?       Там живут скелеты…       Да нет… Нет, не может быть! Просто совпадение, да, точно…       Андайн тяжело вздохнула, помотала головой, отгоняя бессмысленные подозрения. Она зайдёт к ним. Поболтает с Папсом. Расспросит Санса. Может быть… сможет найти в себе силы извиниться. Если он сможет её простить… У неё же больше никого не осталось кроме этих двоих…       Стук. Тишина. Ещё стук. Тишина. Андайн закусила губу. Обычно Папайрус сразу бросался к двери, и гость был внутри менее чем через пять секунд. Куда они могли?..       Дверь медленно приоткрылась, открывая вид на раздражённое лицо Санса. Он поморгал, словно привыкал к свету, и, увидев Андайн, сказал:       — А, это… вы. Чего надо?       От этого «вы» Андайн поёжилась. С тем же успехом Санс мог проткнуть её костью.       — С-санс… — Девушка почувствовала себе маленькой девочкой, которую Азгор отчитывает за неподобающее поведение. Ей, наверно, стоило подумать, что говорить… — Привет… Я не помешала?       — Помешала.       — Прости, я не хотела… — Андайн понурила голову. Чувство вины давило на мозг. — Просто Догго пропал, и я хотела спросить, не видел ли ты чего-нибудь…       — Не видел, — отрезал Санс.       — Ты уве…       — Уверен! — рявкнул он. — А теперь, не могли бы вы пойти к чёрту, Ваше Величество?!       Дверь захлопнулась прямо перед лицом Андайн, оставив её наедине со своим недоумением. Она постучала снова, но ответом ей была лишь тишина. Скелет упорно её игнорировал.       Андайн выдохнула и развернулась. Не получилось… Возможно, в другой раз. Завтра. Послезавтра. Любая отговорка сейчас казалась резонной и аргументированной. Неужели Санс так сильно злится? Андайн же всего лишь хотела извиниться… И с Папсом он точно не даст встретится. Императрица потерпела поражение. Если так, то…       Андайн наступила на что-то, поскользнулась и упала в снег. Слава Азгору, ударилась она не сильно. Воительница потирала ушибленное бедро, одновременно пытаясь на ощупь найти причину своего падения. Она не глядя схватила нечто противное рукой и поднесла к лицу.       Это было мясо. Андайн замерла, удивлённо разглядывая кусочек плоти. Ветер уносил запах прочь, и воительница едва смогла почувствовать его. Приторно-сладкий запах уже начавшего разлагаться мяса. Вот только Андайн его не узнавала. Это точно не мясо каких-то животных, которых раньше разводили в Подземелье.       Откуда оно у Санса?!       Андайн окинула двор взглядом. Метель почти всё занесла, но натренированный глаз Андайн смог различить небольшой участок перерытого снега. Он тянулся куда-то за угол, превращаясь в тропинку. Девушка поднялась с земли и осторожно пошла по дорожке. Её сердце ухало в груди, едва не ломая рёбра. Что это? Что она там увидит? Что Санс скрывает?       Дорожка привела её к небольшому сарайчику за домом скелетов. Андайн осторожно подошла и осмотрела его со всех сторон. Строение было маленькое, едва сравнимое с какой-нибудь кладовой. Воительница потянула за ручку двери. Вниз вела лестница. Вход в подвал!       Осторожно перебирая ступеньки, Андайн стала спускаться. Было темно. Примерно на середине она вляпалась в какую-то слизь, липшую к ботинкам. Пахло отвратительно — от запаха гниения Андайн тошнило. Казалось, она спускается в пасть какому-то чудовищу, проходит сквозь горло… и сейчас дойдёт до желудка. Андайн преодолела последнюю ступеньку, нащупала рукой выключатель и щёлкнула им.       Открывшаяся картина заставила её попятиться и потерять дар речи. В желтоватом свете ламп кровь, которой был измазан весь пол, словно складывалась в замысловатую картину. Размазанные по полу куски мяса валялись тут и там. И у стены стоял источник смрада — полупустая коробка. Там валялись клочья шерсти, перетёртые кости, отрезанные от тела окровавленные куски мяса. По всей поверхности стенок коробки тянулись кровавые следы чьих-то рук. Трупные мухи кружили по всему помещению, опарыши изгрызли мясо.       Андайн развернулась и успела подняться на несколько ступенек, прежде чем её пнули в живот. Воительница кубарем покатилась вниз и ударилась головой. Сквозь боль она услышала, как щёлкнул замок на двери. Кто-то её запер!       Нет… Кто-то заперся здесь с ней.       — Не стоило этого делать…       Андайн поднялась на колени, прижимая руки к вискам, и приподняла голову. Санс, скалясь, смотрел на неё сверху вниз. Он сжимал в руках окровавленный топор.       — Не суй нос, куда не стоит! — рявкнул Санс, пинком опрокидывая Андайн. — Ты совершила огромную ошибку, зайдя сюда!       — Что ты… ты… — Воительницу скрутило болью. Она отползла к стене и, опираясь на неё, поднялась на ноги. Санс стоял на месте, хищно глядя на бывшую подругу. Его глазницы были пусты.       — Что это… — прошептала Андайн, не в силах оторвать взгляда от коробки.       — Это? — Санс спокойно, словно игнорируя Андайн, пошёл к дальней стене. — Это то, что ты искала! — (Андайн сжалась от ужаса).       Скелет взял за край коробки, потянул и опрокинул её. Куча мяса рухнула на пол. Андайн упала на пол и стала отползать, тяжело хрипя.       — Скажи «Привет!», Догго! — захохотал Санс.       — Что ты… делаешь?.. — залепетала воительница.       — Я? — Скелет загоготал. — Запасаюсь! Делаю запасы на долгую-долгую зиму!       — Ты… безумен…       — Я? — Санс ткнул себя в грудь кулаком. — Я безумен? Это вы! Вы все безумны! А я слышу, да, слышу! А теперь… — Он усмехнулся. — Теперь и мой брат видит…       Сердце Андайн пропустила удар. Папайрус не открыл ей дверь… Папайрус это всё видел?!       Где он сейчас?!       — Остановись… — прошептала рыба. — Остановись, прошу, остановись! Санс, не надо… Мы… мы можем…       — Ты ничего не можешь! — рявкнул Санс. — Ты слабая!       Он помолчал, словно раздумывая, что бы ещё сказать. Его глаза метались от одной стены к другой.       — Остановиться, да? — тихо спросил он. — Да я только начал!       Санс наклонился к куче мяса и выудил оттуда кусок. Посмотрел на Андайн, на её дрожащее тело, на ужас в её глазах, и оскалился в хищной улыбке. Он открыл рот, положил туда мясо и начал жевать.       Чавкающие звуки проносились по голове, осушая её. Андайн чувствовала, как в груди нарастает крик ужаса, первобытный страх рвался из её души. Ноги хотели лишь одного — бежать, бежать, как можно дальше! Убежать, упасть, закрыть глаза, свернуться клубочком и плакать, плакать, плакать…       Андайн не чувствовала тела, когда поднималась на ноги. Не слышала вырвавшегося изо рта хриплого крика. Не ощущала сжатого в руке магического копья. Всё, что донеслось до её ушей, — хруст ломающихся черепных пластин.       Синее неоновое копьё вошло в левый висок скелета, раскрошив его, прошило голову насквозь. Наконечник выглядывал из правого глаза.       Андайн отпустила копьё и попятилась, шатаясь. Её трясло. Она… убила его! Убила! Убила!       Голова Санса повернулась. Он посмотрел на Андайн, и его улыбка стала ещё шире. Андайн казалось, что его холодные руки разделывают её. Режут скальпелем. Скелет взялся за копьё, торчащее в его голове, выдернул его и сломал. В его черепе зияла огромная дыра, глаз перестал светиться. Но скелет, казалось, не обратил на это никакого внимания.       Он жив!       — Это всё из-за Альфис, верно? — срываясь на смех, спросил Санс.       Раньше, чем Андайн успела осознать суть вопроса, Санс телепортировался прямо к ней и резким ударом кулака в живот вышиб дух из воительницы. Она отлетела на несколько метров и рухнула прямо на лестницу. Санс в ту же секунду появился рядом, поднял Андайн и швырнул вперёд.       Дверь слетела с петель, пробитая телом Андайн. Полурыба рухнула в снег. Её лёгкие сдавило, она едва дышала, в спину словно вонзилась сотня игл. Санс не мог обладать такой силой! Он… не мог!       Он был сильнее неё. Сильнее Азгора!       Он не умер!!!       Санс медленно, смакуя каждую секунду, вышел из подвала. В его целой глазнице полыхало алое пламя.       Он подошёл к Андайн и, схватив её за горло, поднял над землёй. Лезвие топора поднялось в воздух и коснулось горла воительницы — та едва смогла сглотнуть. Санс был безумен! Он хотел убивать!       Топор взметнулся в воздух, готовый опуститься на шею Андайн…       Санс вдруг замер. Его улыбка померкла, на лице появилось задумчивое, а затем раздражённое выражение. Он оглянулся, ещё сильнее сжав шею полурыбы. Та жалобно пискнула.       — Кто это сказал?! — взревел скелет. — Кто?! Кто…       Он перестал кричать и опустил голову. Он наклонил голову влево, словно прислушиваясь. Ни одна косточка в его теле не двигалась.       Санс вдруг зарычал и откинул Андайн в сторону. Девушка приземлилась в снег, из её здорового глаза брызнули слёзы. Она принялась поспешно отползать.       — Уходи. Она говорит отпустить тебя. — Его тон ясно давал понять, что он с куда большим удовольствием выпотрошил и сожрал бы Андайн.       Воительница наконец-то смогла совладать со своим телом, быстро поднялась и побежала прочь. Ветер свистел в ушах, снег, казалось, сам собой углублялся, слёзы заливали лицо.       Ещё никогда она не чувствовала такого страха. Животного, первобытного. Так чувствует себя добыча, загнанная в тупик хищником.       Андайн бежала, не оглядываясь.       Она ворвалась во дворец, едва не снеся дверь с петель. Стражники вытянулись по струнке, но императрица не обратила на них никакого внимания. Она пронеслась мимо — и врезалась прямо в Малого Пса. Оба упали на пол.       — Ух… — Малый Пёс потёр ушибленный лоб. — Ваше… Величество? Что случилось? — Его каплю возмущённый тон сошёл на нет, как только он получше рассмотрел Андайн. — У вас… кровь?       — Послушай! — императрица вскочила и подняла Малого Пса. — Бери людей и отправляйся в Сноудин! Нужно срочно эвакуировать всех оттуда!       — Что?..       — Прямо сейчас! — закричала Андайн.       — Ваше Величество, что произошло?       — Пожалуйста, Малый Пёс! — взмолилась полурыба, словно совсем забыв о своём авторитете. — Как можно быстрее! Нельзя, чтобы кто-то ещё…       — Ваше Величество! — Стражник вырвался из её хватки и встряхнул Андайн, держа её за плечи. — Ваше Величество, где Догго?       — Он мёртв! Его убили! — крикнула Андайн.       Малый пёс побледнел и отшатнулся от императрицы. Он открыл пасть. чтобы спросить что-то ещё, но полные слёз глаза Андайн молили его ничего не говорить. Он сжал губы и кивнул.       — И не подходите к дому… скелетов… — прошептала Андайн. — И к ним самим! Не подходите к Папайрусу или Сансу — особенно к Сансу!!!       — Что?! Почему?       Андайн упала на колени. На пол закапали слёзы.       — Ты… и представить себе не можешь… — прошептала она.       Ты и представить себе не можешь, что это за чудовище!!!