Алые лапы кошмара

      Андайн сидела на троне, на её коленях лежал её старый шлем. Прорези для глаз в металлической пластине безучастно и равнодушно смотрели прямо на императрицу. Внутри была пустота. Андайн уже забыла, когда в последний раз надевала этот шлем. Кажется, это было целую вечность назад.       Её корёжило и трясло. Андайн казалась самой себе массивной, но нестойкой конструкцией, что зиждется на нескольких колоннах. И колонны рушились одна за другой, конструкция всё сильнее кренилась вбок, готовая вот-вот улететь в пропасть.       Последняя колонна рухнула вчера. Санс её чуть было не убил. Андайн никогда не теряла самообладания с того самого момента, как начала служить в Королевской Страже, но тогда… она запаниковала. Она вышла из себя.       Кажется, в Сансе не было ничего… ничего такого. Он был её другом. Он чертовски сильно изменился после того, как через Подземелье прошёл этот… проклятый человек. А у меня сейчас даже нет желания ненавидеть этого человека… Андайн видела, что Санс менялся, — как и все в Подземелье. Жёстче, суровее, сильнее… Она и не подозревала, что он станет… таким.       А должна была.       Но что же остановило её тогда? Санс был её другом — когда-то давно. Когда-то давно он был тем Сансом, которого она знала и любила, но это время давно прошло. Андайн следовало усвоить урок — в этом месте друзей не бывает. Санс это уже понял.       Он был сильнее, в разы сильнее. Санс почти никому не рассказывал о своей главной слабости — угораздило же его родиться лишь с одним HP. И то чудовище должно было погибнуть от одного удара. Андайн не могла промахнуться — и она не промахнулась. Но тварь лишь рассмеялась, вынимая копьё из своего черепа. Ему было плевать. Нет, не плевать — это его разозлило.       Удар был настолько сильным, что позвоночник Андайн едва не хрустнул, ломаясь. Это существо, в отличие от Санса, обладало невероятной силой и живучестью. Андайн никогда не видела ничего подобного.       Но ей доводилось сражаться с противниками сильнее её. И не отсутствие оружия пугало её — Андайн училась драться и руками, и всем, что под руку подвернётся.       Но его взгляд… Его глаза!       С каждой секундой воспоминаний об этом налитом кровью зрачке Андайн теряла каплю разума. Её словно засасывало в эту красную воронку, тянуло на дно, в череп Санса. В самые глубины безумного разума, где и рос цветок сумасшествия. Андайн не могла держать себя в руках. Каждый раз, когда она вспоминала о том чудовище, в которое превратился её друг, она невольно вспоминала о его глазах. Её руки дрожали, тело сковывал паралич страха. В каждой тени мерещилось красное свечение, в каждом шорохе она слышала сиплый голос.       Хотелось сжаться в комочек и уснуть навсегда. Андайн казалось, что её опутывают склизкие щупальца.       Он пощадил меня… из-за чьего-то приказа. Кто-то командует этим чудовищем!       Андайн сжала копьё в руке, и по древку побежала крошечная трещина. Императрица понимала, что, какой бы силой она ни обладала, она не сможет противостоять этому монстру, поглотившему её друга. Он был живым ночным кошмаром, собранием всех её страхов, о которых Андайн даже не догадывалась. Эти страхи жили в глубине мозга, не подавая признаков жизни, ожидая своего часа. И прямо сейчас они получили приток сил, вырвались наружу и слились в это существо. Не монстр, но чудовище. Андайн снова ощущала себя маленькой девочкой, сжавшейся в комочек на кровати.       Бедный Папайрус…       Андайн не видела Папса, не знала, что случилось с младшим скелетом. Санс бы… он бы ни за что не допустил смерти своего брата. Бедняга наверняка жив — и он где-то в доме. Содрогается от каждого шороха, жмётся в угол своей комнаты…       Лучше бы он умер.       Лучше бы он умер! Папайрус… меньше всех заслужил таких страданий. Если бы в Сансе осталась хоть капля жалости, он бы просто раскрошил череп брата. Но жалости нет — и младший скелет продолжает жить в этом кошмаре.       Андайн не собиралась вытаскивать его. Возможно, это было эгоистично и трусливо, но императрица не могла и взглянуть в сторону Сноудина. Она не справится — а своей смертью она ничего не исправит. Возможно, лишь ухудшит положение. Невинные жертвы… Пожертвовать чем-то малым, чтобы спасти большее — в этом суть политики. Андайн разрывалась между страшным выбором: плохое решение или очень плохое решение.       Жителей уведут из Сноудина. Как же Андайн надеялась, что чудовище в поисках еды не пойдёт дальше. С этим она уже ничего не сможет поделать — оставалось лишь молиться, чтобы тварь сдохла от голода в своём подвале.       Я могу хотя бы попытаться… Папс ведь…       Нет. Нет, Святой Азгор, нет! Я ни за что не приближусь к этой обители кошмаров! Ни за что в жизни!       Прости меня, Папайрус… Мне жаль… Прости меня…       На шлем упала слеза. Она покатилась вниз и вскоре коснулась колена Андайн. Её словно обожгло.       Прости меня, Санс… Я не сберегла твоего брата.       Андайн закрыла лицо руками и заплакала. Шлем упал и покатился по полу с грохотом. Императрица рыдала второй раз за последние несколько лет. Она оплакивала целую расу, навечно запертую, оставленную гнить под монолитной глыбой. Она оплакивала ушедших друзей. Оплакивала тех, кого бросила.       Фриск казалось, что в её голове взорвалась атомная бомба, не оставив ничего, кроме разрозненных обрывков мыслей. Разум словно перестал отправлять нейроны в тело, и Фриск оставалось лишь подчиниться велениям неведомого кукловода.       Хотя почему неведомого? Девочка прекрасно видела его лицо, чувствовала его лёгкие прикосновения, ощущала на вспотевшей коже его обжигающее дыхание. Её отец, её собственный отец осторожно задирал футболку девочки. Он почти касался её живота, он разглядывал его. Смотрел, как капельки пота стекают по гладкой, почти безупречной коже его дочери. Он задерживался, растягивая удовольствие — или страдание. Казалось, между каждым оголённым миллиметром кожи проходила целая вечность. Кастел любовался. В его глазах, помимо безумия и горечи… мелькала гордость. Фриск не понимала, что творится в его голове. Он был печален и рад одновременно, он был абсолютно безумен, но его глаза оставались абсолютно ясными — туман сумасшествия не тронул их.       Он почти касался её живота… Фриск чувствовала, как плечо, в которое отец упирался рукой, начинает болеть. С неё ручьями тёк пот. Почему? Это же всего лишь… папа. Он же не сделает ничего такого! Не может сделать ничего такого! Он… он любит меня. Он любит меня!       Кастел сжимал рукав футболки Фриск одной рукой, задирая её другой. Ему хотелось просто разорвать ткань и вышвырнуть её! Такая тонкая, такая… грубая! Недостойная его малышки. Недостойная даже прикосновений его малышки! И препятствующая, закрывающая… Последняя преграда, последний рубеж, который нужно преодолеть, чтобы добраться до её белой, блестящей от пота кожи. Такой идеальной кожи, такого идеального тела… Он терял самообладание. Ему хотелось наброситься на Эрику Фриск! И заполучить её… Она должна подчиниться! Она должна… слушаться. Она должна понять.       Кастел не выдержал. Он чуть ослабил хватку, наклонился к самому низу живота девочки и прижался к нему губами. Фриск вздрогнула, из её горла вырвался едва слышный, сдавленный стон. Прямо как Эрика… Чувствительное место.       Фриск чувствовала, как импульсы разлетаются по всему телу. Это было… нечто невообразимое. Смесь боли и наслаждения. И непонимания. Её тело не противилось — не могло противиться! «Это естественно!» — кричали инстинкты.       Фриск, разумеется, знала, что происходит. Знала, но не могла понять. Информация хранилась где-то в мозге, а он сейчас был бесполезен. Любая мысль блокировалась физическими ощущениями, на разумность действий не могло быть и намёка. Девочка просто лежала, словно скованная цепями, и ждала. Ждала, пока Кастел неуклюже поменял позу, почти ложась ей на ноги. Ждала, пока он сжимал её бёдра, запуская руки под шорты девочки. Он чуть помедлил, а потом нетерпеливо приспустил шорты девочки. Сжал зубы и стянул их до колен. Они мешали.       Фриск уронила голову на подушку — шея болела от вечного напряжения. Как бы Фриск ни пыталась посмотреть, что же происходит, — каждое новое прикосновение опрокидывало её на кровать. Глаза слезились от непонимания. Девочка не могла осознать всего происходящего, не могла понять, что делает её отец. Не могла решить, какие чувства испытывает. Наслаждение и агония смешивались в смертельной смеси, поражающей каждую клеточку её тела.       А Кастел касался горячими губами её тела, и каждый поцелуй был сравним с прикосновением раскалённого железа. Фриск казалось, что её клеймили. Тело жгло огнём, судороги пробегали по ногам.       — Не… дёргайся… — прошептал Кастел в живот Фриск, и каждое слово будто вонзилось в её кожу, как спица.       Он осторожно оторвался от живота девочки, подполз к ней, навис над ней… и продолжил снимать футболку.       Фриск совсем недавно начала носить бюстгальтеры и не особо задумывалась над выбором. Что-то обычное, что-то неказистое, что-то не привлекающее внимание. На ней был обычный белый лифчик без каких бы то ни было кружев. Наверно, та часть гардероба, о которой девочка задумывалась меньше всего.       Кто же знал, что так всё обернётся, — этот кусок ткани станет последним, что будет защищать Фриск от его взгляда и его прикосновений.       Кастел терял терпение. И он медлил, умножая свою ярость и жадность, растягивая удовольствие, рождаемое от испытываемых страданий.       Мазохизм? Нет, совсем нет — подобное испытывает каждый из вас! Всё, что лишает тебя чего-то, несёт небывалое наслаждение. Потому так сладостна потеря, потому так желанна смерть — потому оба эти образа романтизированы донельзя. В каком хорошем романе вы не найдёте чью-то трагическую смерть? Неужели хоть где-то не будет страданий?       И в чём же тогда смысл жизни, раз мы так страшимся страданий, но так радостно окунаемся в них с головой?       Кастел нетерпеливо расстегнул бюстгальтер дочери, оголяя её маленькую грудь. Он прижался к ней, словно пытался пробиться сквозь кожу и дорваться до сердца. Лёгкий перестук перегоняемой крови звучал в ушах. Кастел чувствовал, как часто бьётся маленькое сердечко Фриск в её груди. Он владел этим сердцем безраздельно. Это его дочь!       — Пап… пре… прекрати!..       Каждое слово, каждый стон, сопровождающий новый поцелуй Кастела, был самой прекрасной музыкой. Её голос, звонкий, мягкий, словно пение птички, вливался в уши, успокаивая покорёженное сознание. Её крошечные пальчики касались Кастела, и от места прикосновения по телу мужчины разбегались сладостные судороги. Она хочет этого! Она сама тянет меня к себе!       Фриск отчаянно пыталась оттолкнуть отца, но тот был слишком тяжёлым, а её словно заморозили. Они двигались медленно-медленно, почти не подчиняясь мозгу. Фриск лишь чувствовала, что одежды на ней становится всё меньше… и при этом ей всё жарче. Духота душила, в горле стоял ком, глаза слезились. Агония от давно закончившегося поцелуя медленно, словно забавляясь, растекалась по телу. А на смену ей приходила дрожь от всё новых и новых прикосновений.       Фриск боролось с бессознательным подчинением. Каждая клеточка её мозга вовсю голосила, что это неправильно. Так быть не должно! Это против всех возможных правил и законов!       Мой родной отец… Мой родной отец!..       Кастел вдыхал аромат, исходивший от её покрытого каплями пота, словно бусинками, тела. Это был самый прекрасный запах на земле! Его цветок, его роза распускалась… И он был готов сжать руки на её стебле и осторожно сорвать. Кровь будет течь по его ладоням, но боль легко заглушится, когда он всё же завладеет этим прекрасным созданием! Его бутон, его цветок!       Кастел отклонился, почти освободив Фриск, но всё же прижимая её своим тазом к кровати. Ширинка его брюк с трудом поддавалась, его руки были потными, и крошечный кусочек металла всё время выскальзывал. Но всё же ему удалось совладать с самим собой и взять себя в руки. Терпи, терпи! Всего несколько минут — и она будет твоей. Кастел расстегнул ширинку и спустил брюки.       Фриск почувствовала, что её лоно оголяют. Она часто задышала, когда Кастел словно бы невзначай коснулся рукой её лобка. Отец отклонился и посмотрел на Фриск сверху вниз, словно любуясь проделанной работой. Как будто он нарисовал некий шедевр — именно такой гордый, вдохновлённый… страшный огонь горел в его глазах. Он смотрел на своё искусство, и в его голове даже не возникало мысли остановиться. Прекратить работу над столь близкой к идеалу вещью? Ни за что!       Презерватив… У меня… где-то был…       Вот же он…       В замешательстве прошла всего секунда, девочка даже не успела сообразить, что её на по несколько секунд освободили. Фриск смотрела на отца со смесью ужаса и непонимания. Он не контролировал себя, да! Он не мог делать подобное… осознанно. Но он делал. Прекрасно понимал степень своего греха — и взваливал всю его тяжесть на свои плечи. А теперь — и на плечи Фриск.       Фриск показалось, что её лёгкие облили бензином и подожгли, а в лоно словно вонзили кинжал. Она закричала, но крик тут же затих — воздуха совсем не осталось. Девочка, только-только попытавшаяся подняться на локтях, тут же рухнула на кровать. Её ноги сковало почти смертельным холодом, от таза по всему телу растекалась пульсирующая боль. Новый толчок — новая волна огня, охватившего низ живота. Новый толчок — новый поток, смешавший в себе боль и эйфорию, вырывающийся из горла бессвязными вскриками и стонами. Новый толчок — и новый восхищённый стон со стороны Кастела. Он знал, что Эрике Фриск нравится.       Фриск лежала на кровати — так же, как когда-то лежала её мать. Ноги разведены, тело оголено, по лицу стекают капли пота. А над ней возвышается Кастел — человек, понявший, что может владеть кем-то. Что может иметь кого-то — в прямом и переносном смысле.       Вперёд, назад… Вперёд, назад… Голая плоть, возбуждённая плоть… Пот, поцелуи, близость… Плотские утехи, самые грешные из возможных… Самые грешные из самых грешных — отца и дочери… Богопротивно. Но кому нужен бог? Где он был, когда умирала Эрика?! Где он был, когда она забывала меня — МЕНЯ?! К чёрту бога… Она утешает меня. Она чувствует то же, что и я. Но она терпит — и терпит ради меня!       Её стоны… я ещё никогда не слышал ничего соблазнительнее! Её голос — певчая птичка… Её тело — восхитительная скульптура…       Словно Пигмалион, полюбивший собственное творение. Фриск — моя Галатея. Моё создание. Неужели я недостоин утешить её? Неужели я недостоин утешить себя самого?!       Она же… согласна… верно?       Кастел едва не рухнул на Фриск, но всё же сумел удержаться. Он опустился, и девочке показалось, что её запирают в тюрьме из плоти. Куда бы она ни посмотрела, куда бы ни обратилась в надежде на свободу — или хотя бы приток кислорода — везде был он, он, он он он он… Его руки, его лицо, его грудь, его торс, его… Фриск чувствовала, что по лицу текут слёзы. То ли от боли, то ли от ужаса. Этого не должно происходить! Это не может происходить!       Кастел провёл языком по шее Фриск, и девочка раскрыла рот в беззвучном крике. Сдавленное сипение и плач — всё, на что она сейчас была способна. Её тело содрогалось от судорог — слабых и сильных, болезненных и приятных — «неправильно-приятных». Кастел целовал её в шею, в губы, в ключицы… От каждого поцелуя на коже словно появлялась метка. Метка, выжженная на коже, метка, от которой не отмыться. Она будет преследовать, будет чёрным чудовищем нависать над тобой вечно.       Лоно Фриск было узким, девственным, нетронутым… Но мысли о том, что он обесчестил свою дочь, были быстро запрятаны Кастелом куда-то в глубину подсознания. Кастел крепко держал Фриск за бёдра, проталкиваясь всё глубже, постанывая всё громче, всё сильнее ощущая горячее тело дочери. Он впивался пальцами в её кожу, едва не разрывая её. Капли пота текли по его лбу и скулам, капая вниз. А Фриск… уставала бороться. Её руки всё слабее пытались оттолкнуть отца, всё слабее сжимали рукава его рубашки. Пока в один момент они просто не упали на одеяло. Девочка перестала сопротивляться.       Её насиловали. Её насиловал её собственный отец! Он в одну секунду превратился из любящего родителя в чудовище…       Нет, не в одну секунду. Между этими двумя состояниями прошла, казалось, целая вечность. Он был разбит, раздавлен, уничтожен. И лишь потом попытался найти утешения. В отчаянии человек способен на что угодно. Тем более, если он считает, что нашёл единственный возможный — пусть и не самый верный, но всё же — способ спастись.       Фриск не выдерживала. Её тело молило о свободе действа, молило о том… чтобы закончить всё так, как должно. Она была на грани. Она была готова.       Кульминация наступила — Фриск кончила. Она протяжно застонала, попытавшись вжаться в матрас. Судороги пробегали по всему телу, заставляя его вздрагивать и трепетаться. Она сдалась — тем самым оставив всякую надежду вырваться. Раньше, всего секунду назад она могла бороться, но не сейчас. Её отымели.       Но Кастел даже не собирался останавливаться. Оргазм Фриск лишь подстегнул его, и он начал двигаться активнее. Нечестно получится, если наслаждение будет испытывать лишь она одна, верно?       Толчок. Толчок… Ещё, ещё, ещё! Кастел сгорал от желания, сгорал от нетерпения, сгорал от жадности! Ему уже было совершенно плевать, что девочка под ним совершенно перестала двигаться и издавать хоть какие-то звуки, кроме сдавленных стонов. Цель превыше средств, цель превыше средств!       Семя Кастела изверглось. Мужчина застонал, судорожно хватая ртом воздух. По его телу разбегались мурашки, ноги и руки дрожали. Он отпустил Фриск и уронил голову на грудь. Его грудь тяжело вздымалась.       Когда я в последний раз занимался сексом с Эрикой?       Фриск тихонько хныкала, сжавшись в комочек. Её всё ещё раздирала боль, на неё всё ещё давил стыд. Фриск знала, что такое секс, но никогда не думала, что впервые… что впервые вот так… прочувствует его. Она чувствовала себя шлюхой, потаскухой. Её собственный отец повалил её на кровать и отымел — а она даже никак не сопротивлялась.       Кастел уже лёг на кровать рядом с дочерью, но Фриск всё ещё чувствовала пульсирующую боль внутри себя, всё ещё ощущала пальцы, сжавшиеся на её бёдрах. Лёгким было тесно в груди, сердце отчаянно билось о рёбра. Девочке казалось, что её поместили в вакуум без капли воздуха. По щекам текли слёзы, лицо искажалось от боли и горечи, от обиды и непонимания. Это невозможно! Но это случилось.       Кастел тяжело дышал, лёжа рядом с Эрикой Фриск. Эйфория наполняла его разум, наслаждение, похотливое желание укоренялось в разуме. Ещё никогда ему не было так хорошо! Его либидо выплёскивалось наружу, преодолевая границы разума. Он возжелал женщину — и он её получил. Замена Эрике… Замена женщине, забывшей его, — хотя он её безумно любил.       Эрика мертва. А Фриск здесь! Фриск рядом, Фриск помнит!       Кастел был вымотан — эмоционально. Столь резкий скачок от опустошения к сладости любого выбьет из колеи. Глаза мужчины закрывались сами собой. Он смотрел на красивое, бледное личико Фриск, по которому текли слёзы. Прекрасно… Идеально!.. Мужчина обнял свою дочь, вдохнул аромат её волос и погрузился в беспамятство.       Фриск чувствовала тяжесть руки отца у себя на груди. Дыхание перехватило — он снова касался её. Девочка затихла, даже дышать перестала, ожидая, что сейчас её снова… снова… Но ничего не происходило. Скоро она услышала тяжёлое дыхание отца. Он заснул.       Фриск осторожно, пытаясь не разбудить Кастела, вылезла из-под него. Всё её тело дрожало, между ног болело, по лицу текли слёзы. Девочка зажмурилась. Если я… это сон, это просто кошмар! Я вот-вот проснусь! Но как бы Фриск ни пыталась себя убедить, мир вокруг неё был настоящим. И боль была настоящей. И унижение было настоящим. Её обесчестили.       Девочка выбежала из комнаты, размазывая слёзы по лицу руками. Ей хотелось оказаться как можно дальше отсюда, как можно дальше от Кастела. Но на деле сил едва хватило на то, чтобы добежать до собственной комнаты. Фриск приобняла себя за плечи, съехала по стене на пол и зарыдала, уткнувшись лицом в колени. Её голову словно раздирали когтями. Демон, что ломал её тельце в её снах, теперь переместился и в реальность. Фриск была унижена и уничтожена, и её уничтожил её собственный отец. Он получал удовольствие, то, что он делал, было ему в радость! Он нашёл в ней утешение…       И Фриск впервые хотелось, чтобы она не могла кого-то утешить.       Сердце гулко стучало в груди, и стук эхом отдавался в опустевшей голове. Если раньше мысли метались из конца в конец, то теперь они словно застыли. Фриск не могла думать — ей это было не по силам. Оставалось лишь сидеть и рыдать, ни на что не надеясь.       Сколько прошло времени — полчаса или целая вечность? Фриск потеряла счёт времени. Она очнулась лишь потому, что поняла — ей холодно. Она всё ещё голая.       Девочка кое-как поднялась. Ноги были словно из ваты, но Фриск всё же добрела до шкафа с одеждой. Стыдливо глотая слёзы, она надела нижнее бельё, потом взяла что-то, что первым попалось под руку, и не глядя оделась. Это оказалось фиолетовое платье. Фриск едва не вскрикивала от каждого прикосновения лёгкой ткани. Ей было больно, очень-очень больно.       Фриск брела по тёмному коридору, не понимая, что происходит, не зная, что она будет делать. Она просто двигалась — инстинктивно, бездумно. Двигалась до тех пор, пока не осознала, что находится у спальни родителей. Фриск показалось, что ей в затылок вонзилась спица. Зачем она здесь? Но, подчиняясь внезапно возникшему любопытству, девочка осторожно приоткрыла дверь и заглянула в тёмную комнату.       Отец сидел на кровати, полуголый, безучастный. Он, словно в трансе, машинально теребил край рубашки пальцами. Фриск не могла рассмотреть его лица. И она не хотела его видеть. Его глаза — жадные, похотливые, горящие — не вызывали ничего, кроме ужаса. Но всё же…       Фриск приоткрыла дверь ещё чуть-чуть.       Раздался скрип.       Девочка замерла — её сковал ужас. Она затаила дыхание. Скрип был очень тихим — может, Кастел ничего и не услышал? Девочка тихонько попятилась…       Голова отца медленно поднялась и повернулась в сторону двери. Его глаза блеснули в темноте. Кастел поднялся с кровати и развернулся к коридору. К Фриск.       — Фриск? — требовательно спросил он.       Девочка упала, запнувшись о ковёр. Её сердце быстро-быстро стучало в груди, в ушах пульсировала кровь. Она, чертыхаясь и поскальзываясь, побежала к лестнице.       — Фриск!       Кастел медленно пошёл следом. Что она творит? Она же так убьётся! Он не мог допустить, чтобы его малышка поранилась. Его всё ещё пошатывало — похмелье давало о себе знать. В глазах двоилось, и Кастелу приходилось опираться о стену. Он заметил, как подол фиолетового платья дочери мелькнул на лестнице. Она пошла вниз?       Кастел осторожно вышел из комнаты в коридор, одновременно шаря по стене в поисках выключателя. Раздался щелчок, в глаза ударил свет люстры. Кастел поморгал, привыкая к свету.       Фриск, осторожно, но быстро ступая босыми ногами по ступеням, бросилась в гостиную. Её взгляд отчаянно метался от предмета к предмету в поисках непонятно чего. Оружия? Укрытия? Фриск не знала, что делать!       Неровные шаги Кастела раздавались прямо над девочкой. Он шёл в сторону лестницы. Думай, Фриск, думай! Но думать не получалось, девочку охватила паника.       Она метнулась к кухне, не осознавая, что загоняет себя в тупик. Девочка поскользнулась и распласталась на полу, теряя драгоценные секунды. Даже не встав, она доползла до одной из тумб, протиснулась в то небольшое расстояние, что отделяло её от стены — около полуметра, — и присела. Девочка зажала себе рот рукой, заглушая всхлипы.       Меня найдут, меня найдут, меня найдут… Он точно найдёт меня, боже…       Кастел спустился, несколько раз едва не упав с лестницы. Он зажёг свет в гостиной и внимательно всё осмотрел. Фриск здесь не было. Она могла выбежать во двор — если так, её нужно срочно вернуть!       Почему она боится меня? Она должна слушаться! ОНА ДОЛЖНА…       Кастел замер. Ему показалось, что он что-то услышал. Перестав двигаться, мужчина ещё раз осмотрел комнату. Он точно что-то слышал! Откуда-то…       Всхлип. И ещё один! Едва различимый!.. Кухня.       Кастел уверенно двинулся на кухню. Если она спряталась там, то теперь он точно знал, где её надо искать. Мужчина остановился, включил свет. Воцарилась гнетущая тишина. Фриск не издавала ни звука.       — Фриск, выходи сейчас же! — гаркнул Кастел.       Девочка вжалась в угол, зажав себе рот двумя руками. Голос отца звучал совсем рядом, а она сама едва помещалась за маленькой тумбой. Пусть он уйдёт, умоляю, пусть он уйдёт!       Прямо над ухом прозвучал вкрадчивый, тихий голос отца:       — Вот ты где…       Кастел схватил Фриск за плечо и заставил подняться. Девочка закричала, попыталась разжать пальцы отца, но тот был куда сильнее. Она пыталась отбиваться, но все её потуги казались ничтожными и жалкими.       — ФРИСК!       Девочка в ту же секунду замолчала. Она робко раскрыла заплаканные глаза. Отец смотрел прямо на неё, его лицо было в каких-то десяти сантиметрах.       — Ну что же ты, девочка? — мягко спросил Кастел, гладя Фриск по голове. — Нужно быть осторожнее! Ты заставила меня поволноваться.       — Не… н-не… — пролепетала Фриск.       — Ш-ш-ш, не бойся… — Кастел чуть приблизился. — Я тут, я рядом, не нужно бояться.       Фриск хныкала от ужаса, по её щекам текли ручейки слёз.       — Неужели тебе не понравилось? Я могу быть нежнее — только попроси! — Отец активно закивал головой. Его дыхание стало мелким и прерывистым. — Только… только не уходи, прошу! Девочка моя… Теперь мы есть друг у друга, да? Да?       — Не трогай ме…       Крик Фриск прервался, когда Кастел впился в её губы поцелуем. Он притянул девочку к себе и прижал к груди. Тепло разливалось по его телу. Она поймёт, должна понять!       Фриск не могла отбиваться — Кастел слишком силён. Но адреналин ударил ей в мозг, призывая сделать хоть что-то. Она ударила отца, но тот, кажется, даже не заметил этого. Тогда девочка зажмурилась, схватила первое, что попалось под руку, и не глядя ударила этим отца.       Кастел пошатнулся и отстранился от Фриск. На его лице удивление смешалось с болью. Он медленно опустил голову и посмотрел на бок живота. Из него торчала рукоять ножа, а на рубашке проступало алое пятно.       Фриск, не понимая, что она сделала, толкнула отца, и тот упал, ударившись затылком о стену. Он что-то просипел, но девочка этого уже не слышала. Она в одну секунду пробежала кухню, рванула в гостиную, добежала до входной двери и судорожно распахнула её. В лицо ударил порыв холодного ветра.       Фриск побежала в темноту.