Алые лапы кошмара

      Кастел слышал шлёпанье босых ног Фриск по полу. Скрип, треск, хлопок — и всё затихло. Даже дождь за окном, словно испугавшись столь стремительного развития событий, притих. Лишь скрип половиц под её ногами всё ещё витал в разуме… лишь стальные отголоски раздирающей тело боли слой за слоем разрушали черепную коробку. По боку и затылку растекалось что-то тёплое. Кастел едва сумел поднять руку и прикоснуться к затылку — голову заломило от простейших движений. Мужчина поднёс пальцы к лицу и увидел на них густые тёмно-красные капли. Его замутило.       Во рту чувствовался металлический привкус — похоже, он прикусил язык, пока падал. Или щёку… В общей какофонии грохота, разрывавшей череп, невозможно было определить точный источник боли. Болело всё, каждый сантиметр, каждая клеточка тела. Но всё же кое-как Кастел сумел нащупать то, где было больнее — в том месте, где металл вонзался в кожу. Самого лезвия нащупать не удалось — нож вошёл в мясо по самую рукоять. Стоило хоть коснуться его, хоть чуть-чуть пошевелиться — и живот скручивало новым приступом.       От удара затылком кружилась голова, а в глазах двоилось. Кастел попытался встать на колени, но лишь неуклюже упал на живот, ещё сильнее вгоняя нож в мясо. Перед глазами всё ещё маячил образ дочери.       Она… Что она сделала?       ОНА МЕНЯ УБИЛА!       «Неблагодарная», — первые три секунды в голове Кастела крутилось именно это слово. Но разочарование быстро сменилось тоской и непониманием. «За что?» Она должна была подчиниться! Она должна была… держаться отца после смерти Эрики. Как… Где он допустил ошибку? Кастел не видел ничего противоестественного в своих действиях. Общество? Кому нужно общество! Они ведь будут держаться вместе, одной семьёй! Одной… парой? Кастел подарит ей самые прекрасные чувства — и самые прекрасные ощущения! Он даст ей всё, что она попросит, сделает всё, что она попросит. Лишь бы оставить этот прекрасный цветок подле себя, лишь бы иметь возможность прижать своё сокровище к груди и никогда больше не отпускать. Он положит весь мир к её прекрасным ножкам, он вручит все богатства вселенной в её идеальные ручки, он наполнит слезами радости и искреннего счастья её бесподобные глазки…       И он мог бы всё это сделать, но…       Лишь одно неправильное действие разрушает целый мир для человека. Глаза стекленеют — и его больше нет…       Его — человека или мира?

Хах… Решайте сами. Тут я вам не помощник.

      Кастел чувствовал, как с каждой каплей крови, вытекающей на рубашку, его оставляют силы. Ноги уже парализовало — они были способны лишь на слабые судороги. Кастел лежал лицом к стене, сжимая зубы от страшной боли. По белым обоям стекали алые капли крови — словно длинные пальцы красной лапы. И в отражении мокрой поверхности этих «пальцев» он видел образ — её образ. Убегающей прочь, во тьму.       Во тьму. Во тьму. Туда же, куда ушла Эрика. Эрика навсегда оказалась заперта в клетке смертельной тьмы, в небытии. И пути назад нет. И вот Фриск — Фриск! — в двух шагах от того, чтобы ощутить могильный холод своими босыми, незащищёнными ножками. Он не может потерять и её! Не может!       — Фриск… — слабо прошептал Кастел.       Собрав все силы, что оставались в его слабеющем и умирающем теле, мужчина смог развернуться к двери. Он пополз вперёд — ноги совершенно не слушались. Из глаз текли слёзы, остывающая кровь засыхала на рубашке и на коже, образуя корку, пульсирующая боль нарастала, затылок нещадно ломило — но Кастел всё полз и полз. Ему было плевать, что сделала с ним Фриск, плевать, что она его убила… Он разберётся с этим позже, да! Сейчас нужно найти девочку. Она испугалась — но я ей всё объясню, я покажу ей совершенно другой мир. Милая моя девочка, моё сокровище… Что я за отец, если даже не могу удержать её?! Я не допущу, чтобы с ней что-то случилось! Не должен допустить! Не имею права!!!       Она поймёт… и сама кинется ко мне на шею. Нет любви искреннее, чем та, что испытываю я сейчас. Но и она померкнет в сравнении с той любовью, которой меня одарит моя милая девочка… Я… я…       Кастел рухнул на пол. Под ним растекалась отвратительная на ощупь лужа крови, в боку болело всё сильнее, холодный паркет неприятно касался щеки — но мужчине было всё равно. Его зрачки расширились, глаза закатились, тело в последний раз содрогнулось, сердце гулко ударило в груди… и остановилось. Мир вокруг почернел и исчез.       Фриск неслась вперёд. Под её ногами мелькал асфальт и трава, дорога, снова асфальт, снова трава, и грязь, и…       Фриск не различала дороги — глаза застилала молочно-белая пелена. По щекам текли слёзы, с рук на землю падали капли крови. Фриск бежала, спотыкалась, чертыхалась, падала, но поднималась и продолжала бежать. Неважно куда, главное — как можно дальше от… него. Девушку сковывал ужас, она словно бежала через густое желе — и лишь адреналин и инстинкт выживания кое-как заставляли ноги двигаться.       Девушка видела преследователя — он мелькал за деревьями, прятался в кустах, скрывался как раз на периферии сознания, не приближался, но и не терял девочку из виду, дышал в спину, наступал на пятки — но оставался невидим и неосязаем. Он впивался в разум, выпивая сознание, накачивая мозг ядом первобытного ужаса. И гнал, гнал, гнал… Играл со своей жертвой, ждал, когда она упадёт без сил.       И Фриск упала. Запнувшись о выпирающий корень какого-то дерева, девушка кубарем покатилась вниз по склону. Она стирала руки в кровь, цепляясь за всё подряд, царапала кожу, билась о булыжники. Тельце девочки слабо ударилось о землю, и из лёгких выбило кислород. Фриск отчаянно начала хватать ртом воздух. По её искажённому болью лицу текли слёзы. Девочка попыталась встать, но ноги совсем не держали.       Сколько она пролежала на земле без чувств, пялясь в пустоту перед собой? Неизвестно. Девочка отчаянно не желала закрывать глаза — подступающая темнота пугала её. Но усталость всё же взяла верх над страхом, и Фриск заснула.       Снов не было. А если они и были, Фриск слишком устала, чтобы запомнить хоть что-то. Она просто погрузилась во тьму, чувствуя, как холод пробирает её до костей. Словно чьи-то ледяные лапы пробираются под кожу, сквозь мяса, прямо в костный мозг. Фриск лежала одна в темноте, ощущая сдавливающую горло и грудь тяжесть. И ледяные слёзы текли по щекам.       Каково это — знать, что ты погружён в сон, но ничего не ощущать? Фриск знала, что тот самый монстр где-то рядом. Чудовище, изломавшее её тело, не собиралось оставлять её — но теперь оно лишь следило. Похоже, девочка сама наносила достаточно увечий и себе, и окружающим, чтобы потешить его. Темнота в темноте, тень в тени — а Фриск слишком отличалась от окружения, чтобы быть невиновной.       Тело ныло даже сквозь сон — но так боль было легче воспринимать. Фриск умела убеждать себя, что происходящее — лишь её домыслы. Плацебо — но действенное.       Но Фриск не могла спать вечно. В какой-то момент — девочка долго отгоняла от себя эту мысль, но всё же её пришлось принять, — она поняла, что лишь лежит с закрытыми глазами, а не спит. Тело болело от множества ссадин и ушибов, но девочка нашла в себе силы встать на колени и осмотреться.       Вокруг был лес — Фриск часто гуляла по лесу у города, но сейчас деревья искажали почти чернильно-чёрные тени, и она не смогла понять, где находится. Небо на востоке серело, близился рассвет. А на западе, там, откуда Фриск прибежала, находилась непролазная роща и холм, с которого девочка и скатилась.       Где-то там лежит мой отец. Человек, которому я верила и которого любила. Тот, кто был тем единственным оставшимся в моей жизни человеком.       И он… он…       Фриск не могла не то что произнести — подумать о том, что произошло. Низ живота ещё болел. Она ударилась, пока бежала? Самовнушение? Или… Фриск понимала, что никогда этого не узнает.       Во рту всё ещё стоял этот вкус — вкус… его поцелуя. Табак, алкоголь… и что-то ещё. Какой-то едва уловимый вкус, тонкий, но приятный. Кофе. Отец всегда пил кофе.       Словно отголосок прошлого Кастела, привкус крепкого кофе пробивался через тошнотворную вонь.       Он был нежен… Он был осторожен… Неужели папа действительно?..       Он не вынашивал каких-то жестоких планов. Не желал унизить или поиздеваться над Фриск. Он лишь… устал. И захотел наконец-то сблизиться с близким человеком. Он искал утешения. И близости. Он рыдал, захлёбывался своей скорбью. Мама его так и не вспомнила…       Он лишь… лишь…       Фриск схватилась за голову. Она бы зарыдала, но слёз в опухших и покрасневших глазах совершенно не осталось. Её рвало на части. Не осталось белого и чёрного — самые поганые желания и самые возвышенные чувства смешались, превращаясь в грязь. Милосердие, скорбь и социофобия кричали, что Кастел лишь искал родственную душу. И Фриск могла его утешить, могла, действительно могла! Но вместо этого… А эгоизм, нравственность и логика наотрез отказывались признавать правоту насильника. Они горели яростью, они желали сделать… хоть что-то! И, разумеется, они заявляли, что Кастел получил по заслугам, когда… Но вместо этого…

…получил по заслугам, когда…

Я ВОНЗИЛА НОЖ

      Фриск перестала всхлипывать. Она оторвала руки от лица и взглянула на свои ладони. Всё её тело задрожало, а битва в голове мгновенно утихла. На её коже застыли багровые дорожки высохшей крови. Девочка всё ещё чувствовала в руке удобную рукоятку ножа. Мышцы помнили, как, напрягаясь, они давили на нож, разрезая кожу и мясо. Всего одно действие, одно движение — и такой результат!       Нож так удобно лёг в руку, словно Фриск всю сознательную жизнь им пользовалась. Девочка даже почему-то знала, что ударила неправильно — нужно было бить по горлу. Или в сердце… Или…       О чём я думаю?!       Фриск казалось, что она ещё не проснулась. Осознание собственных действий напоминало погружение в кошмар — беспробудный, вечный. Кошмар, в котором девочка увязла, словно в болоте. Не вся кровь на её руках принадлежала ей самой. Она схватила нож и вонзила его в живот своего отца. Своего родного отца! Она убила его собственными руками!       Фриск было плохо. Её тошнило, голова раскалывалась, руки мелко дрожали, словно стряхивали с себя капельки крови. А в голове росла уверенность в том, что всё происходящее — не кошмар. И уверенность в том, что другого выбора не было.       Но это же неправда! Я могла… могла…       Она могла отдаться Кастелу. Неправильно? Мерзко? Ужасно? Фриск уже не знала, можно ли доверять собственному разуму. Она не понимала, можно ли верить в этом мире хоть чему-нибудь! Она могла — могла отдаться своему отцу! Он ведь… не хотел ничего плохого? Он не причинял боль. Он обещал быть нежнее.       Насильникам не нужен секс — почти никогда. Физическая близость приносит разочарование. Но некоторым людям жизненно необходимо почувствовать свою власть — над человеком, над ситуацией, над чужой жизнью. Всё равно. Хоть какую-то власть. И Кастел устал быть жертвой обстоятельств. Мужчина желал почувствовать потребность в себе, мечтал о том, что кто-то будет просить его о защите. Эрика забыла… но Фриск помнила. И девочка с содроганием осознавала, что была готова пойти на это! Быть зависимой? Она зависима всю жизнь. Здесь, по крайней мере, у неё появлялся близкий человек. Кастел стал бы ей больше, чем просто отец. Он любил её, действительно любил, любил до беспамятства — и мог защитить от ударов, что судьба подготовила для Фриск.       Фриск ведь и сама делала нечто подобное. Она помнила, как много лет назад всё-таки смогла влезть в местную компанию ребятишек. Тогда у Фриск впервые появились друзья. И она наивно полагала, что если соглашаться со всеми их идеями, они действительно останутся в её жизни надолго. Глупая мысль. Однако тогда Фриск была совсем маленькой. Тогда она впервые лишила жизни живое существо.       Идея была стара, как мир, и проста до невозможности. Главное — набрать побольше жуков. Побольше жертв, чтобы выплеснуть столько бессмысленной детской жестокости на тех, кто не может дать отпор, сколько можно. Дети любят наблюдать за страданиями других. Котёнок, щенок, птенец, жук — какая разница? Суть в том, что можно измываться безнаказанно. И «цветы жизни» придумали, как бы растянуть агонию жертв.       Как я уже говорил, правила были просты до невозможности. Взять жука, прижать его к земле, чтобы не мог вырваться — и отрывать лапки. Медленно, по одной, под гогот детворы и сильнейшие судороги бедного насекомого. Одна — и крошечные капельки текут из оторванной конечности. Вторая — и жук бьётся в конвульсиях, отчаянно пытаясь вырваться. Третья — и он уже извивается под пальцем, пытаясь то ли цапнуть обидчика, то ли поскорее закончить страдания. Четвёртая… Пятая… Шестая… Когда лапок не остаётся, обездвиженное, но ещё живое тельце давят. Или выкидывают — это уже кто как хочет. Приходит черёд второго жука…       Очередь Фриск пришла нескоро — она была новенькой в компании, так что вперёд её не пускали. Но вот и она подошла к каменным ступеням и опустилась на корточки под улюлюканье детей. Парнишка, сложивший руки лодочкой и державший в них жука, осторожно переложил руку Фриск на панцирь и чуть надавил, заставляя девочку удерживать жертву. Пальцы девочки дрожали, но сзади звучали подбадривающие выкрики. Она потянулась к крошечной лапке, сжала на ней указательный и большой пальцы. Жук, словно предчувствуя начавшуюся пытку, заизвивался. Это было щекотно. Фриск чувствовала ту отраву, что текла в её голове в ту секунду. Власть, извращающая власть над чужой жизнью. Они ведь всё равно не воспринимают боль в привычном нам понимании, верно? Фриск чуть напрягла пальцы, слыша едва различимый хруст. Она потянула в сторону — и лапка отсоединилась от тела жука.       В глазах Фриск сверкнул недобрый огонёк.       В себя девочка пришла только тогда, когда в руках осталось лишь тельце. Даже головы не было — а по ладони растекалась липкая кровь насекомого. Её хлопали по плечам, кто-то что-то бормотал, кто-то намекнул, что ей стоит отойти — очередь следующего.       Весь вечер девочка ничего не ела, почти ничего не делала. Она лишь смотрела в уже пустую руку, представляя там пустой панцирь. Она… убила. Лишила жизни.       Вот так и происходит первое грехопадение. Спросите себя, просто задумайтесь на секундочку — неужели вы никого не убивали? Убивали, не скрывайте. Безжалостно, даже не задумываясь. А имели ли вы на это право? Это — решение каждого. Естественный отбор, верно? Я не ангел, совсем нет, я ничем не лучше. Просто подумайте о том, что же вы делаете. Речь ведь не просто о жуках… Одно действие — и мир для человека меркнет. Его больше нет…       Его — человека или мира?

А вы всё хотите знать ответ…

      Но и это не всё! Фриск казалось, что подобное происходило совсем недавно! Она тоже держала нож, она тоже…       Тот сон.       А сон ли это был?       Фриск кое-как поднялась на ноги. Глаза привыкли к темноте, и девочка уже примерно представляла, где находится. Совсем рядом с горой — похоже, она, не разбирая дороги, просто бежала вперёд. Девочка не видела вершину Эббот за кронами деревьев, но точно была не более чем в пяти минутах ходьбы. Значит, до дома…       Дома папа… Он лежит на полу с ножом в животе, бьётся в конвульсиях, истекает кровью, умирает! Нужно… нужно…       Фриск не могла смотреть в сторону дома. Её охватывал страх. Она не видела того, что обещал отец, не чувствовала его нежности. Ей было больно. Ей было страшно.       Соберись! Соберись! Ему нужна твоя помощь! Он…       Фриск не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она совершила роковую ошибку, схватив нож. Час или год? Или всего несколько секунд? Как бы то ни было… слишком поздно. Призрачные надежды разбивались о факты. Рана явно глубокая. Кастел уже мёртв.       Эрика шла на поправку — по крайней мере, так говорили врачи. И Фриск отчаянно хотела в это верить! Но она ушла, застряла на этой проклятой горе — и всё снова стало ужасно. Эрика слишком любила дочь, чтобы успокоиться хоть на секунду.       Кастел был разбит — и искал каплю тепла. И стоило ему найти эту спасительную искру, как Фриск затушила её. Она погасила свет в глазах отца собственными руками. Его кровь на её руках.       Фриск убила их обоих.       ЧТО ЖЕ Я ЗА ЧУДОВИЩЕ?!       Я должна хотя бы… вернуться! Хотя бы увидеть его! Я же могла промахнуться? Папа ещё может быть жив…       Девочка сделала шаг вперёд — и снова застыла, будто парализованная. Её сковывало. Фриск сглотнула, медленно опуская голову. Она чувствовала, что должна вернуться, — но не могла. Просто не могла! Это было выше её сил.       Фриск подняла свою руку на уровень лица. Такая бледная, непорочная кожа. Длинные, тонкие пальцы. Она согнула их, затем разогнула вновь. Фриск прониклась любовью к своему собственному телу. Оно же… так удобно. Так полезно! А Кастел… обесчестил её. Он дал ей лишь боль — вперемежку с нежностью, но всё же боль. А если бы она сопротивлялась? Как далеко довело бы Кастела его отчаяние?       Он хотел власти… Или близости?.. Он желал любви или ненависти?!       Мир перед глазами закручивался в воронку, искажая цвета, меняя местами свет и тень, размазывая картинку и нанося её снова грубыми мазками. Фриск казалось, что именно в этот момент она и умерла, распалась на атомы, превратилась в ничто, сжалась до точки в одномерном пространстве — являясь ничем и всем одновременно. Она рухнула на колени, даже не чувствуя этого. Физическая боль осталась далеко позади — Фриск целиком погрузилась в саму суть страданий, в то чувство, что родилось наравне с другими из первородного Хаоса. Она отпустила своё тело, позволив ему действовать на уровне инстинктов. Сознание висело в пустом пространстве, медленно заполняя его, растекаясь по поверхности пустоты. И медленно, постепенно выжигая те части рассудка, которые уже были не нужны. Счастье, радость, веселье, смех, любовь, — мозг знал, что Фриск больше никогда не почувствует чего-то подобного. Так зачем вообще оставлять возможность испытывать эти чувства?       А тело одиноко брело по лесу. Брело туда, куда вели инстинкты. Не голод или жажда, не потребность в отдыхе или защите, не самосохранение вело этот кожаный мешок костей и мяса в тот момент. Совсем другая потребность рождалась в голове. И Фриск пыталась осуществить свою задумку как можно скорее, пока сознание не передумало. Поэтому она и шла вперёд, раздвигая ветви и переступая через кочки, пока сознание медленно растекалось по внутренней стенке черепа. Когда она очнётся ото сна, будет уже поздно.       Дорога становится круче… Куда я иду? Всё поднимается… Вверх, вверх, вверх…       Мир вокруг потемнел, свет бледной луны исчез в одно мгновенье. Фриск оказалась в темноте. Она моргнула и помотала головой, приходя в себя. Транс прошёл, и девочка чуть не упала от внезапно нахлынувшей усталости и боли. Она упёрлась руками в колени и посмотрела куда-то вниз. Её зрачки сузились, она даже перестала дрожать. Капельки пота падали с лица в бездонную пропасть прямо под девочкой. Фриск стояла так близко, что едва не падала.       Девочка вскрикнула и, качнувшись назад, упала на спину, на груду лиан. Сердце отчаянно билось в груди, взгляд Фриск метался от одной стены пещеры к другой. Она здесь уже была! Та самая пещера, в которой она очнулась много месяцев назад!       Фриск осторожно приблизилась к расщелине. Что же всё-таки произошло? Что происходит прямо сейчас?! Зачем я…       Ответ был очевиден. Фриск знала, что она — чудовище. А от чудовищ нужно избавляться!       Девочка занесла ногу над пропастью…       Нет! Нет, боже, нет! Я не хочу умирать! Пожалуйста, я не хочу умирать! Только не это!       По щекам девочки катились слёзы. Легко сказать — расстанься с жизнью! Сделать это куда сложнее. Фриск стояла на грани бездны, и ей казалось, что из темноты на неё смотрят чьи-то хищные глаза. Тот ли это монстр, что рвал её в её кошмарах, или уже другой? И теперь ей нужно прыгнуть прямо в глотку этому… этому…       Девочке казалось, что что-то тянет её вниз. Словно щупальце оплеталось вокруг её шеи. Лёгкие сдавливало спазмом, ноги дрожали. Фриск всхлипнула. Такое чувство, что кто-то стоит сзади и только и ждёт решения. И единственный выход спастись от его цепких лап — прыгнуть вниз.       Фриск зажмурилась. Вспомнила улыбающееся лицо матери, вспомнила смеющегося отца. Все они ушли и уже ни за что не вернутся. Это она, ОНА их убила!       Девочка вновь занесла ногу над пропастью. Мозг отчаянно кричал о побеге, по щекам текли горючие слёзы, Фриск сжимала кулаки так сильно, что ногти до крови вонзались в ладонь. Она сделала шаг…       Её в ту же секунду поглотила тьма. Остался лишь крик, эхом отражающийся от стен… и чей-то оглушительный хохот.       Прежний мир для одного маленького человека исчез. Его больше нет…       Его — человека или мира?

И того, и другого…