Алые лапы кошмара

      И чего вы ждёте? Каких-то философских рассуждений, сожалений, сомнений? Ненависти к своим поступкам, раскаяния, осознания всего, что только можно осознать! Не ждите «Гамлета» — мир неумолимо меняется. Принц датский мёртв, охладевшее сердце больше не стучит в груди, разум не гоняет и не сталкивает меж собой мысли, а тело истлело в могиле. Едва ли остались хотя бы кости…       Ах, да, — его же не существовало… А что мешает ему умереть у вас в головах?       Фриск не слышала собственных мыслей. В одну секунду стены исчезли, словно ущелье расширилось во много раз. Темнота давила со всех сторон, и девочке казалось, что её оплетает непроницаемой плёнкой. Она задыхалась, её собственный крик перекрывала пульсация крови в ушах, лёгкие рвало от ветра, а в голове крепла уверенность в собственной смерти. Фриск видела лишь черноту, медленно поглощающую её. И она чувствовала, как по спине пробегают мурашки, когда где-то на периферии сознания формируются чёрные тени. Они тянут свои когтистые лапы к ней, хватают подол её платья, тянут на себя… Девочка слишком хорошо помнила, что с ней произошло в её первом кошмаре. Она инстинктивно пыталась сжаться, прижать колени к груди, но тело отказывалось подчиняться. Её парализовали, оставляя лишь возможность безвольно наблюдать за своим падением — физическим, моральным и психологическим. Её расшатанный разум кричал от ужаса, отчаянно сопротивлялся, посылал нейроны в любые мышцы — хоть им и не суждено было больше двигаться. Никакого спокойствия, никакого счастья от скорейшего избавления — Фриск кричала и рыдала от страха. Холод острыми иглами вонзался в тело, отключая орган за органом, голова разрывалась от мечущихся туда-сюда мыслей, пальцы страшно ломило. Фриск смутно, где-то на уровне подсознания понимала, что она ударилась об одну из стен — но сил не оставалось ни на попытку уцепиться, ни на решение хотя бы разглядеть её.       Голоса совершенно не осталось, и теперь Фриск чувствовала страшное жжение в горле. Ветер свистел в ушах, оглушая и едва не разрывая барабанные перепонки. Девочка ничего не видела из-за слёз, что застилали глаза и, отрываясь от общей огромной капли, улетали куда-то вверх. А голова Фриск была совершенна свободна от тех мыслей, что чувствуют решившиеся самоубийцы. Спокойствие, желание избавления, надежда на лучший мир — всё это исчезло, как только девочка сделала шаг во тьму. И даже страшная потребность в избавлении мира от того чудовища, в которого она превратилась, погасла.       Гомер писал, что падение в Тартар длится девять дней. Неужели так далеко? Фриск умрёт от жажды раньше, чем достигнет дна. Это будет больно, ужасно больно… Её обезвоженное тело разорвёт на части, её останки разметают по всему дну этой бездонной пропасти. Сколько ещё её мозг будет жив, доступный всей той адской боли, что обрушится на неё в тот момент?       Лучшего мира не будет. Всё, что ей уготовано — лишь тьма…       Я.       Я…       Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!       Фриск неслась навстречу собственной смерти, набирая скорость. Она просто взяла и отказалась от последнего, что у неё осталось — от жизни. От дрянной, убогой, жалкой жизни, полной страданий и унижений, несправедливости и лишений, предательства и лжи. Но всё же это жизнь — и её всегда страшно терять. Фриск знала, что допустила величайшую ошибку в своей жизни.       — Я не хочу!.. — пронеслось сквозь свист ветра. — Не… хочу!..       Она потеряла счёт времени. Казалось, девочка летела уже много-много лет. Её мышцы сводило, от нехватки воздуха она уже начала задыхаться. Неужели это падение будет бесконечным? Или она уже давно умерла, а это — последние мысли её погибающего мозга, растянутые на много мнимых часов? Или…       Говорят, что суть Ада в повторении одних и тех же действий… Быть может, это мой Ад?       Фриск не успела привести мысли в порядок. Любое подобие разумности исчезло, как только впереди забрезжил крохотный огонёк. В кромешной темноте лёгкий жёлтый свет резал глаза, и девочка зажмурилась. Вся её голова опустела, осталась лишь одна мысль: «Это конец!..»       Крохотный островок света приближался, обдавая Фриск нестерпимым жаром. Её лицо обжигало жёлтым пламенем, спина была усеяна ледяными шипами, а дно расщелины стремительно приближалось. Когда Фриск почувствовала, что от нестерпимого огня кожа начинает слезать с её тела, всё вдруг потухло. Мир снова окрасился в чёрные цвета. Девочка почувствовала натяжение в груди, словно что-то потянуло её назад, слегка замедляя падение…       Этого было недостаточно.       Удар о землю пришёлся на грудь и левую руку. Сухожилия лопнули, мышцы разорвались, собственные кости Фриск пронзили кожу и выглянули из тела, открывая путь и крови. Позвоночник девочки хрустнул, ломаясь на сотни осколков. Одно колено выгнулось в неправильную сторону, ноги превратились в два окровавленных мешка. Рёбра сломались и вонзились в лёгкие, кровь стала вытеснять кислород. Щёку пронзило мелким камешком, зубы выбило, челюсть треснула пополам. Из-под полузакрытых век Фриск увидела, как вокруг её лица растекается липкая горячая кровь, вытекающая изо рта и носа. Вскрытый живот выплюнул из себя кишки и желудок. Рот беззвучно раскрылся, освобождая расколотые и окровавленные зубы. Зрачки расширились, а глаза закатились.       Всё это произошло за какую-то долю секунды — слишком долго. Фриск успела прочувствовать, как рвётся каждая мышца, как ломается каждая кость, как вытекает каждая капелька крови. Её тело пронзали приступы острой боли, тело разодрало на части, расплющило о горную породу, разметало по всему дну ущелья.       И тут время словно остановилось. Тело Фриск застыло на одной стадии боли, кровь перестала течь. Потом её словно потянуло куда-то наверх. Фриск почувствовала сильнейшее натяжение, словно что-то, цепляясь за её сломанные рёбра, пыталась поднять искорёженное тело. Фриск ощутила на уже остывающем теле тот же жар, что она чувствовала секундой ранее. Её завлекало в самую сердцевину огня. Жёлтый свет охватил её тело. В разбитой голове прозвучал громкий хлопок.       Фриск снова упала на землю, застонав. Её руки и ноги саднило, кожа содралась на ладонях. Позвоночник выгнулся… но не сломался.       Девочка сжалась в комочек, обхватила колени руками. На платье оставались смазанные следы крови. Её тело ломило, глаза наполнялись слезами. Было больно, очень больно. Фриск не понимала, что происходит, не видела разницы между той болью, что она испытывала секунду назад, и той, которую чувствовала сейчас. Её рассудок отказывался воспринимать происходящее. Девочка была уверена, что уже мертва. Она разбилась о дно ущелья, точно разбилась! Фриск видела свои изломанные руки, видела прорвавшие кожу кости, видела алую кровь. Я мертва! Тогда… почему же так больно?       Фриск сжималась в комочек, дрожала — то ли от боли, то ли от холода, то ли от страха. Темнота сдавливала её тело, лёгкий свет, пробивавшийся откуда-то сверху, лишь усиливал контраст, нагревая одну часть тела, но погружая в обжигающий холод всё остальное. Изо рта вырывался пар, слёзы жгли щёки и глаза, зубы стучали от холода. Ссадины и царапины на руках щипало. Ноги и грудь болели, между всхлипами девочка пыталась хватать ртом воздух, но лёгкие словно заполнили свинцом. В ушах стоял звон, сквозь который изредка прорывались её собственные всхлипы и странные шорохи.       Сколько прошло времени, прежде чем Фриск осознала, что жива? Не знаю. Мозг человека очень нестабилен, очень чувствителен, очень хрупок. Вы слышали о разной психоделике? Тяжело осознавать, что куда меньшие по своей тяжести события способны полностью уничтожить всю разумность, всю радость в человеческом разуме. Социум давит, социум загоняет в рамки. И складывается чёткое ощущение нормальной жизни — во многом подкреплённое и собственными мыслями. И стереотипы — не всегда плохо. Главное — видеть чёткую границу и ни в коем случае не переходить её. Общество строится на правилах и ограничениях. Любая терпимость подразумевает в себе нетерпимость — нетерпимость к нетерпимости.       Но что же выбрать? Человечество нацепило на себя корону, гордо нарекло себя «венцом творения»… А готовы ли мы к ответственности? Тяжела шапка Мономаха. Мы погрязли в дерьме, в войнах, конфликтах, захлёбываемся собственной алчностью и похотью, готовы резать друг другу глотки за пачки бумаги! С детства учили: деньги — самая грязная из всех вещей в доме. Я не собираюсь призывать к какой-то анархии или отказу от купюр. Слишком двулично — спихнуть ответственность за любые свои проступки на бумагу. Мы и только мы виноваты в том, что происходит. Каждая загубленная жизнь, каждый жалкий «отброс», каждое быдло — наша вина.       Человек — существо биосоциальное. «Био» — ведь он является живым организмом. «Социальное» — живёт в социуме и нуждается в общении. Зря… зря мы стали социальными. Зря мы тупо следуем за большинством. Теперь Фриск понимала, во что это может вылиться.       Нам следовало оставаться стадными…       Прошёл час — или год. Фриск всё же сумела совладать с собой, утереть слёзы тыльной стороной ладони и кое-как сесть. Её руки дрожали, тело болело, но явно не так сильно, как когда она…       — Я… разбилась?       Фриск огляделась. Вокруг было темно, но глаза, слегка привыкшие к темноте, разглядели стены пещеры и небольшой проход чуть дальше. Она сидела на чём-то тёмном и холодном. Кожа на руках и коленях содралась, платье порвалось. Фриск чувствовала, что ссадины сильно болят, но она могла и потерпеть.       — Как же… как же это?.. — прошептала Фриск.       Она разбилась. Она точно помнила, что разбилась! Но как же так?       Фриск поморгала, зажмурилась и открыла глаза, пытаясь прогнать наваждение. Но ничего не случилось — перед ней всё так же открывался вид на темноту. Лишь откуда-то сверху… лился мягкий жёлтый свет.       Девочка подняла голову и увидела, что в нескольких метрах над ней сверкает золотая четырёхконечная звезда. Она увеличивалась и уменьшалась с определённой периодичностью, от неё шли волны тепла и то мягкого, то режущего глаза света. Фриск почему-то тянуло к этой звезде. «Сохранение!» — прозвучал в её голове чей-то голос. Кажется, её собственный.       За секунду в памяти возникли сотни образов — ярких, объёмных, детализированных. Мягкая лапа, тёплая шерсть, запах корицы и ириса, уютное пламя камина… Кости, плохие шутки, ободряющие крики, красный шарф и синяя куртка… Чешуя, копьё…       Пронзающий кожу металл, сырой воздух и грохот доспехов за спиной. Отчаянное желание спастись и страх, раскалённой спицей вонзившийся в мозг.       Это тот сон! Тот… кошмар? Фриск до сих пор не знала, как назвать то, что она видела. Такое прекрасное начало, такие прекрасные чувства… и такой жестокий конец. Её пытались убить — и она сама убивала. Нож так удобно ложился в руку… и так покорно подчинялся любому её приказу!       Я сплю? Что если она лишь уснула после очередного дня? А всё, что произошло после — изнасилование, убийство отца, падение, смерть и воскрешение — лишь кошмар? Или… Вдруг кошмар — лишь часть её воспоминаний? Изнасилование было, а всё остальное — нет? Или и отец был невиновен, и Фриск убила его… ни за что. Или было лишь страшное падение, смерть в агонии, которую уже мёртвый мозг сейчас растягивает до бесконечности… Господи, что происходит?!       Фриск сидела на земле, оглядываясь. Мелкие камешки падали на землю, звенели, отскакивая от гранита, или шелестели, утопая в рыхлой земле. Что-то холодное и, кажется, влажное касалось ноги, неприятно раздражая кожу. Девочка нащупала невидимый в темноте раздражитель и подняла его, вынося на свет звезды.       Увядший лютик, погибший от недостатка солнца. Когда… когда она падала сюда во сне, всё пространство под расщелиной было усеяно жёлтыми лютиками! А теперь они все погибли… Поэтому Фриск и разбилась! Но она успела коснуться звезды и возродиться…       Фриск с предельной точностью понимала устройство и принципы работы этого мира — всё вокруг казалось до боли знакомым. Она просто должна была знать, что с ней произошло. Но всё же что-то было не так — и мёртвые лютики тому подтверждение. Что-то случилось здесь. Что-то…       Земля прямо у ног Фриск резко взлетела в воздух, до смерти напугав девочку и заставив её упасть. Маленькие чёрные комья упали в нескольких сантиметрах от образовавшейся дыры, оттуда медленно показался цветок. Крупный, куда больше своего увядшего собрата. Он, медленно покачивая головкой с порванными лепестками, вырывался из земли. Он тянулся к свету? Почему так резко? Почему он такой большой?       Неужели это… Он ведь пытался меня убить! Представился моим другом, а потом чуть не прикончил! Это… тот цветок? Как же его звали?..       — Фла… Флауи?.. — тихонько спросила девочка. Она встала на колени, внимательно вглядываясь в цветок. Но тот, казалось, не обращал на неё никакого внимания, а лишь тянулся из земли.       Но вдруг шелест стебля о песок прекратился, головка цветка качнулась и словно уставилась на Фриск. Совершенно пустая, словно там никогда и не было лица! Любое движение прекратилось. Девочка смотрела на цветок, словно ожидая от него чего-то. Но когда любопытство пересилило страх, всё же попыталась коснуться его. Её рука потянулась к лепесткам.       В этот момент раздался ужасный звук, словно какой-то склизкий кокон начал разрушаться под ударами лапок насекомого. Фриск скривилась, звук вызывал даже рвотные позывы. Она наблюдала, как нижняя и верхняя части «лица» цветка напряглись, задрожали и стали медленно раскрываться. Они превратились в веки, слипшиеся, словно после долгого сна. Прозрачная слизь капала с век на землю. Веки открылись, обнажая огромный глаз прямо посреди «лица».       Фриск застыла, глядя в изумрудный глаз. Флауи — или что-то, похожее на него, — смотрел словно сквозь девочку, не двигаясь и не подавая признаков жизни — лишь его лепестки колыхались на ветру. Его зрачок был расширен, в уголке глаза блестела слеза, во всём взгляде чувствовалась отрешённость и бесчувствие. Он смотрел так несколько секунд, а потом медленно ушёл под землю — так же, как и появился. Фриск снова осталась в пещере одна. Её била мелкая дрожь.       Как чувствуется отключение эмоций и чувств? Теперь Фриск знала — но не могла бы описать. Выйдя из дрёмы в прошлый раз, она тут же забыла большую часть деталей. И сейчас то, что произошло на поверхности, казалось ей чем-то далеким. Далеким, но всё же бьющим по рассудку. На первое место вышел страх за собственную жизнь. И вариантов у девочки было не так уж много. Она побрела к коридору.       Ты не мог поверить, что подобное возможно, но творение ящерицы всё же смогло оказаться полезным! Она всегда скептически относилась к цветку, завладевшему жизнью. Бездушное создание, кем бы он ни был в предыдущей жизни. Он давным-давно должен был оказаться здесь, но чёртова ящерка выдернула его из её лап. И тогда…       А, так вот почему выбрали именно эту бездарь. Это была месть. Никто не смеет воровать у Горы.       Но этот сорняк был слишком самонадеян, раз считал, что сможет избежать наказания. Он не был виновен в своём возвращении в мир живых — но когда её это останавливало?       Цветок наглел. Он уже несколько раз пытался уничтожить всех этих букашек во владении Горы, и каждый раз у неё получалось остановить выскочку. Флауи так привык к своим перемещениям под землёй, что пользовался ими постоянно. Он не мог не знать, что в один момент путь наверх окажется закрыт.       Наблюдать за его тщетными попытками выбиться из-под толщи монолита было забавно. Не менее забавно, чем видеть, как постепенно раздражение и злость на его лице сменяется страхом. Он метался от одной стены к другой, отчаянно пытался пробиться через потолок склепа, который сам для себя же и создал. Его отчаяние и слёзы питали грубую почву Горы, но долго так продолжаться не могло. Была поставлена чёткая цель.       Всё, что росло в Горе, являлось частью Горы.       Сначала он даже не чувствовал происходящих метаморфоз. Цветок заметил, что прекратил всхлипывать, лишь через полминуты после исчезновения его рта. Он что-то невнятно замычал, вжался в уголок своей крохотной «комнатушки» и затравленно огляделся. Слёзы двумя ручьями текли из его глаз. А через несколько секунд поток прекратился.       Он замычал от боли, когда глаза вдруг начали покрываться полупрозрачной плёнкой. Затем ещё одним слоем, и ещё, и ещё, и ещё… Он ослеп, отчаянно забарабанил руками-листьями в стенку в жалкой попытке вырваться на свободу.       Это был не конец. Нужно подавить в нём сопротивление и вернуть в лоно Горы. Его корни шли из земли — она решала, будет он жить или умрёт. И она решила, что её части довольно быть разумной.       Он лишился сознания в одну секунду. И Гора позаботилась о том, чтобы сначала он разучился говорить, затем — думать, и лишь потом не смог чувствовать. Первые два изменения сопровождались сильнейшей болью, а наблюдать за его конвульсиями было забавно. Цветок выгибался назад и вперёд, бился головой о камень, в кровь разбивал свое тельце… а потом вдруг замер. Замер и поник, как самое обыкновенное растение.       С мерзким хлюпаньем на его лице образовалась щель, превратившаяся в огромный уродливый глаз. Роговица была покрыта бесцветной слизью, зрачок не двигался. Но ты услышал её хохот и понял — сработало.       Не могло не сработать. В этом мире всё идёт по её замыслу.       Цветок скрылся под землёй — явно не по своей воле. У него теперь не было воли — и никогда больше не будет.       Кто-то говорил, что у неё здесь везде глаза и уши. Что ж, теперь это правда.       Это… действительно было то же самое место? Фриск чувствовала, что уже была здесь, что уже проходила по этим коридорам — вот только выглядели они совершенно иначе. Рычаги были сломаны и выдернуты, красные листья сгнили, превратились в какую-то серо-коричневую смесь. И ловушки почему-то были нерабочими. Фриск не помнила точно, можно ли их было выключить, но что-то подсказывало ей, что нельзя. Тогда почему?..       Ладно, сейчас это была меньшая из её проблем. Не отвлекаться! Кажется, впереди… если пройти ещё чуть-чуть… Фриск вышла к знакомому повороту. Кажется, в соседней комнате она как-то купила пончики у пауков. Может, проведать их?       Но внутри Фриск не обнаружила ничего, кроме трупов. Несколько высохших пауков валялись вокруг истлевшей таблички, рядом лежал раздавленный чёрствый кекс. Фриск пошатнулась и попятилась. Что же здесь произошло? Почему они мертвы?       Это место начинало пугать девочку. По сравнению с Руинами, что она видела раньше, эти казались совершенно безжизненными, но всё же обитаемыми. Девочке постоянно казалось, что за ней следят, что чей-то взгляд прожигает её спину, — но обернувшись, она не могла никого обнаружить.       Фриск не смогла решить, сон это или нет. Если предсмертную агонию можно назвать сном, конечно… Или она жива? Сотни вопросов роились в голове, мешая здраво мыслить, а инстинкт так вообще призывал очистить голову. Темнота и холод, воцарившиеся в новых Руинах, давили на Фриск. Она дрожала, приобнимая себя за плечи, пытаясь как можно плотнее укутаться в своё лёгкое платьице.       Но вот стены ушли в стороны, и коридор превратился в огромный зал. В середине в небольшом выложенном камнями круге виднелись корни упавшего дерева. Фриск помнила его — это вокруг этого мёртвого дерева лежали горами красные листья. Олетели с него, наверно. Оно упало?       Девочка медленно подняла глаза. Она страшилась того, что может увидеть. Что случилось с этим местом за время её отсутствия? Руины исказились до неузнаваемости. Что если даже… даже это место…       Но, подняв глаза, Фриск увидела всё тот же каменный прямоугольник с двумя окнами и дверным проёмом. В неё загорелась надежда, глаза увлажнились. Девочка заплакала от счастья. Она вернулась домой!       Собрав все оставшиеся силы, Фриск устремилась к дому мамы.