Алые лапы кошмара

      Беги! Беги и не оглядывайся! Она сзади, она преследует, рычит, кричит, хнычет, рвёт, режет, жрёт, жрёт, жрёт! Хочет крови, твоей крови, твоей жизни, твоей смерти! И она пойдёт на что угодно, лишь бы схватить тебя и приступить к своему плану. Медленно, по кусочку, рвать на части, отсекать конечности… и лакать кровь, шевелить пастью остывающие органы, впиваться в мясо, ломать кости. Беги! Беги прочь!       Ториэль рвалась к туннелю, который она же и прорыла, ещё несколько минут. Вся округа содрогалась от рёва и плача — безумная королева хныкала. Она проклинала покинувшее её уже во второй раз дитя. Потом звала её. Умоляла вернуться. Чудовище рвало желудок, кричало от жгучих соков, силилось вырваться к горлу. Сильнее живота болели лишь рука и глаз. Глаз покраснел и вспух. Удар был сильным, по векам всё ещё стекали разноцветные маслянистые пятна.       Рука висела, отказываясь даже шевелиться. Порванный рукав платья пропитался кровью и чёрным гноем. Чудовище чувствовало тошнотворный запах. Голова кружилась, в конечностях ощущалась неприятная слабость, перебиваемая болью. Лапы подкашивались, раненная уже казалась страшным обрубком. На покрасневшие глаза наворачивались слёзы.       Больно… Очень больно…       — Пожалуйста… — прошептала Ториэль, и её здоровая лапа безвольно упала в снег на той стороне туннеля, а затем так же безвольно скатилась в Руины и повисла на плече хозяйки. Громкий всхлип эхом отразился от стен коридора: — Я… так хочу… хочу…       Она подняла голову к потолку и завыла. Небо было закрыто от неё двойным слоем камня — их никогда не пробить. Она будет заперта здесь. Из-за этой девчонки, она снова сбежала, снова бросила меня!       Ториэль упала на колени, вцепившись здоровой лапой в шерсть на голове. Она рвала клочья грязных волос, рыдала, визжала и рычала, пока не сорвала связки. Из её глаз ручьями текли слёзы. По лапе медленно ползла чёрная змея гноя. Сплетаясь с кроваво-красным змеем, она образовывала тугие путы. И Ториэль чувствовала, что её лапу стягивает всё сильнее и сильнее. Отрава медленно растекалась по телу, капля за каплей, достигая мозга.       Перед глазами потемнело, но Ториэль не заметила разницы. Она жила в чернильно-чёрной пучине, как и полагает обезумевшему изгою. В теле расцветал холод.       Я уже раньше теряла сознание. Это ненадолго. Всего пара минут — восстановить силы. Всего пара…       Фриск слышала мольбы и рыдания за спиной. Слышала, насколько скорбным и горьким был голос мамы. И бежала, бежала, бежала, бежала… Отчаянно терпела боль в ноге, хромала прочь от поляны, проваливалась в снег, падала, поднималась и ковыляла дальше — лишь бы оказаться дальше, как можно дальше от этой кровожадной твари!       Всхлипы и мольбы вернуться затихали, но рёв всё ещё звучал глубоко в голове. Жестоко. Так рыдать могло лишь существо, с которым обошлись максимально жестоко. Фриск уничтожила Ториэль. Нет, не так — Ториэль была уничтожена уже давно. Девочка лишь донесла до обезумевшей королевы эту мысль.       Но в голове не было этих мыслей. Она неслась прочь, отчаянно спасала свою жизнь от уже мнимой опасности… и не подозревая о том, что ждёт её дальше. Знай она, и — кто знает? — быть может, предпочла бы остаться в Руинах…       Босые ноги немели. Снег был глубоким, холодным, рыхлым. Фриск казалось, что она тонет в трясине. Мозг отчаянно пытался сопротивляться. Девочка барахталась в бесконечном белом море, но лишь теряла силы. Бороться с течением, с трясиной, с щупальцами внизу, со своим собственным кошмаром — уже невозможно. Она тонула, погружалась на дно наполняла лёгкие снегом… водой? Грязью? Отравленным воздухом?       Как… как… тяжело… Как… холодно…       Словно на грудь насыпали битое стекло. Увечная нога тащилась сзади, уже не окрашивая снег в розовый. Девочка чувствовала, как крошечные ледяные шипы всё глубже и глубже вонзаются в ноги. Пальцы, стопа, голень, колено, бедро… Всё выше и выше. Под платье залетал смертельно холодный ветер. Фриск чувствовала себя голой опять.       Выход… Где-то должен быть выход! Ещё чуть-чуть… Чуть-чуть… Ещё…       Потеряв равновесие, Фриск упала в снег. Сил подняться уже не было.       Не думай, что я тебя не чувствую. Я не так глуп, тварь. Я не настолько безумен, чтобы не понимать, что кто-то зашёл на мою территорию! Должно быть, ты ещё безумнее меня? А? Как тебе такой расклад? И мне уже плевать, что ты там будешь орать перед смертью! Жертвы не имеют права голоса. Хищник будет править, а твоя клевета скатится с меня, словно ледяной снег.       Я этого хочу? Мне надо кормить брата. Мой бедный, милый, наивный младший брат… Эй, Папс! Папс! Хочешь, я возьму свой топорик и снесу тебе череп?! Хочешь, я перерублю тебе позвоночник, изломаю твои ноги, а потом стану глодать твои рёбра?! Будет больно, но ты ведь потерпишь, правда? Ради меня, ради своего любимого старшего брата! Ты ведь сделаешь мне такое одолжение? Что за блеск в глазах? Неужели ты плачешь?       Не бойся, просто шучу. Ты никогда не любил мои шутки — но мог хотя бы сделать вид, что тебе весело! Я вообще-то пытаюсь тебя взбодрить!..       Нет, нет… Что ты, я не злюсь. Не плачь, родной мой… Я больше не буду, честное слово. Ну-ну, что же ты? Ты сильный, ты всегда был сильным! Ладно, прости…       Хочешь, я принесу тебе еды? Будешь мясо? Ты наверняка уже забыл, как оно выглядит. Я помню, как ты смотрел на того пса — не думай, что та сцена, которую ты закатил, помешала мне увидеть суть. Ты хочешь есть, правда?       Представь — мы оба вскрываем ту тварь, что залезла к нам! Мы отрываем от неё кусочки, я осторожно разделываю её топором… Можно мне сегодня ножки бедной загнанной лани? Я знаю, ты их любишь — но хоть разочек!       Не волнуйся, братик, — мой топор никогда не опустится на твои косточки. Я пойду. Скоро вернусь, обещаю! Ты же достаточно большой мальчик, чтобы справиться тут в одиночку? Уверен, всё будет хорошо. Знаешь, как я буду переживать, если что-то случится? Если кто-то хоть кончиком пальца тебя тронет… Что ж, эти самые пальцы будут у тебя на обед. Не скучай, бедный голодный Папайрус. Я чую её. Куда тебе со своим заложенным носом — но я чую жертву. Я скоро вернусь. Я принесу еду, обещаю.       Она от меня не уйдёт.       У Фриск было достаточно времени на осознание своих поступков — и всей текущей ситуации. Мозг не спешил замерзать, но тело потихоньку отказывало. Стоило поторопиться. Исповедаться. Кто знает, что находится там?       Её пытались убить. Снова, боже, её снова пытались убить! Снова? А папа… Он тоже?.. Или этого не было?       Границы между реальностью и кошмаром стирались. Фриск уже было всё равно, мнимая или реальная опасность ей угрожает. Ей было всё равно, спит она или нет. Всё равно никогда не проснётся. В лучшем случае — погибнет. В худшем… будет бродить кругами по одним и тем же местам, чувствуя одно и то же.       Руки превращались в куски замороженного мяса. Кровь всё медленнее и медленнее текла по телу, из последних сил разгоняя органы. Было холодно и больно. Фриск не чувствовала кожи, глаза ничего не видели кроме белой пелены, в рот и нос забивался снег, не позволяя дышать. Словно в бушующем море, Фриск накрывало белой волной. Удар по голове, второй удар — их не существовало на самом деле, просто девочка проваливалась всё глубже и глубже в снег.       Так я и умру? Похороненная под горой замёрзшей воды, вмёрзшая в землю? Руки немеют… Я не могу пошевелить и пальцем. Словно сотни жуков кусают меня, рвут кожу… Скарабеи — так наказывали цареубийц? Их клали в гроб, связывали и пускали скарабеев. Фриск казалось, что её жрут заживо. Они рвались под кожу, вгрызались в мясо, мелкими бугорочками перемещались где-то внутри неё и ели, ели, ели, ели…       Фриск не могла дышать. Её глаза закрывались сами собой. Спать, безумно хотелось спать! Всего несколько секунд. Всего минуту… Всего лишь всю оставшуюся жизнь — что такое жизнь для целого мира? Секунда, мгновенье. Никто и не вспомнит… Особенно учитывая то, что её жизнь продлится всего лишь полминуты. Потом будет непроглядная, холодная, белая тьма…       Резкий рывок и вскрик заставил Фриск распахнуть закрывающиеся глаза. Что-то схватило её за руку… или кто-то.       Не думай, что я не вижу твою трясущуюся под снегом тушку. Может быть, череп у меня и проломлен, но я не слеп, совсем нет! Я вижу много больше, чем ты, чем вы, чем кто бы то ни был! Это награда за всё то, что я перенёс. А что знаешь ты?..       Ты глупа. Маленький грызун, крохотный кролик, моя мышка-полёвка… Словно обычное животное, ты трясёшься в своей норке, думая, что слой рыхлого снега защитит тебя от страшного хищника! Как бы ни так…       Думаешь, я безумен? Не безумнее тебя. Возможно, я — кто знает? — самый адекватный из всех, кто ещё живёт в этом проклятом месте! Думаешь, мой мир такой же, как твой? Ошибаешься. Глупенькая… Ты будешь такой ровно до того момента, как я занесу свой топор. Тогда ты всё осознаешь — но будет уже поздно, тварь!       Мой мир кажется тебе таким же, как мой, лишь для тебя. Я слышу больше, чем должен — и плачу за это, плачу сполна! А ты? Что ты сделала, чтобы заслужить право на жизнь? Каждое живое существо должно вносить свою лепту. А ты… ты бесполезна. И полезной станешь, лишь охладев.       Не кричи — теперь уже поздно. Ничто не поможет тебе. Приму свою… Ух… Прими смерть с достоинством, тварь! Прекрати сопротивляться!!!       Ладно… Похоже, ты спасла моего брата от лицезрения очередной смерти. Расслабься — теперь уже поздно.       Фриск едва чувствовала прикосновение — настолько замёрзли руки. Резкий рывок, чуть было не вырвавший руку из тела, выдернул девочку из глубокого сугроба. Организм среагировал незамедлительно — Фриск отчаянно закашляла, из её рта и носа полился растаявший снег. Лёгкие сжимались, почти выжимая из себя ледяную воду. Фриск хватала ртом воздух, кашляла, плакала. Её горло обжигало холодом.       Девочку потянуло в сторону, что-то легло ей на спину. Фриск из последних сил пихнула невидимого врага локтем — обмороженное тело отказывалось подчиняться.       — Не сопротивляйся! — воскликнул кто-то сверху.       Но девочка не подчинилась бы, даже если бы захотела. В её тельце загорелась крошечная надежда на спасение. Казалось, она сходит с ума — смирение сменялось яростью и бессильной злобой. Девочка качнула головой и ударила похитителя затылком в челюсть.       — Прекрати! — требовательнее и громче повторил голос над головой. — Прекрати немедленно!       Слабый удар. Ещё один — ещё слабее. Фриск из последних сил сопротивлялась. По её щекам текли горячие слёзы, изо рта вырывались сдавленные всхлипы, а тельце извивалось в отчаянной попытке вырваться. А её похититель то сильнее сжимал хватку, то отводил её крохотные кулачки, то просто пытался игнорировать. Словно… целенаправленно избегал причинять вред девочке.       Пока что. Как только представится момент, он меня убьёт… Убьёт, точно убьёт… Они все хотят моей крови!       — Хватит! — почти срываясь, закричал монстр. — Или я…       Но Фриск уже не могла услышать, что он сказал. Её организм не мог больше бороться. Казалось, девочка просто моргнула — но в следующую секунду почувствовала, что не может раскрыть веки. Она безвольно, словно тряпичная кукла, обмякла на руках своего палача. В последние секунды у неё не осталось сил бороться.       Над ней что-то сверкнуло…       Как выжить? Как спастись от смерти? Что ж, об этом надо было думать до того, как верёвка костлявой старухи затянулась на твоей шее; до того, как её коса сверкнула над твоей грудью… Ну, в этом случае — топор. Смерть — это скелет, верно? Можешь считать меня своей смертью!       Стук — как же я обожаю этот проклятый звук! Так ломаются маленькие косточки в твоём слабеньком организме. Что, кто-то не успел приспособиться? А?! Ха-ха-ха… Уж прости — Ковчег ждать не будет! Кто не успел — тот опоздал! Такова правда жизни. Не согласна? С каких пор твоё мнение что-то значит?       Будь ты капельку умнее — задалась бы вопросом. Как существовать в этом мире? Методом проб и ошибок, дорогая моя. Знаешь, сколько видов мяса я перепробовал, сколько раз блевал кровью, чтобы понять, какую твою часть можно запихнуть в глотку брату и заставить проглотить! Сколько раз когти мелких грызунов, надеющихся найти приют под моим — МОИМ! — домом, царапали меня, пока я пытался их жевать!       Самой главной моей ошибкой было оставлять в живых того… ту…       Мысль теплилась, дрожала где-то на самом краю сознания. Всего одно движение, и она сорвётся, бесконтрольно полетит в пропасть, чтобы раствориться в тёмных закутках моего разума навсегда. Но всё же я её помнил! Лелеял эту мысль…       То… кто? Кто это был? Я не помню… Сколько времени ни пытался вспомнить, ничего не приходило в голову. Может, мысли утекали сквозь дыру? Ха-ха! она не великовата? Не кажется, что с такой трещиной в башке не живут?       Сейчас я тебе покажу, как можно не жить!       Хлюпанье крови, чавканье топора, погружающегося в мясо.       Я не помнил, как выглядело то прекрасное существо из моих кошмаров. Но я помню, прекрасно помню, что именно оно было их причиной! Когда… когда я ещё не видел. Когда был слеп, словно эта тварь у моих ног. Её глаза были вкусными…       Лицо скрывала пелена. Голос был искажён. Искажён, но всё равно прекраснее любого звука! И лишь запах… Она позаботилась, чтобы я помнил этот прекрасный запах! От одной только мысли слюна текла по моему подбородку… Это прекрасное тело должно услаждать мой, только мой организм!       Она являлась мне в кошмарах, уничтожая и те крохи, что я защищал. И я надеюсь, что она в свою очередь видит в своих кошмарах меня!       Фриск очнулась… живой. В первые несколько секунд она видела лишь темноту, чувствовала лишь боль и холод и уже было уверилась в том, что умерла. Ну разумеется — тот монстр её убил! Убил и сожрал, по-другому и быть не может…       И Фриск не хотела просыпаться от этого вечного сна. Если она и жива — зачем? Если открыть глаза, придётся проснуться. А тогда боль перестанет быть лишь кошмаром — она станет реальной. Лучше спать. Спать и надеяться, что всё закончится быстро и безболезненно. Или — что куда лучше — всё уже закончилось.       Ноги и руки онемели. Фриск на секунду даже подумала, что их отрезали. Но она не смела раскрыть глаза. Если это всё, что нужно сделать, чтобы вернуться в мир кошмаров, то она лучше умрёт от голода!       Шаги. Сквозь завывание ветра и слабое гудение лампы она ясно слышала чьи-то тихие шаги. Деревянный пол тихонько скрипел, словно некто шёл очень осторожно. Фриск съёжилась. Кто это? Где она?       Шаги затихли. Девочка ощущала, что кто-то стоит всего в нескольких метрах от неё. Каждый шорох, каждый звук исчез — лишь сердце гулко билось в груди.       Жалобный скрип двери и резкий грохот — захлопнулась от сквозняка. Напряжение можно было резать ножом, оно стало почти физически ощутимым. Хриплое, слабое дыхание. Что-то — кто-то — стоит совсем близко.       С Фриск стянули что-то шерстяное, раздражающее кожу. Одеяло. Она была укрыта одеялом. Осторожно где-то около её живота в матрас упёрлась рука. Некто помедлил секунду, затем робко поднёс руку к лицу Фриск. Девочка едва сдержалась, чтобы не закричать. Рука легла ей на лоб — пальцы были ледяными, как у мертвеца. Девочку пробрала дрожь.       — Горячая…       Голос был слабый, едва различимый, мало чем отличающийся от скрипа половиц. В нём было что-то смутно знакомое, но Фриск не могла понять, что. Она точно слышала этот голос раньше! Но… кому он принадлежит — другу или врагу?       У меня нет друзей. Каждый, каждый здесь желает моей крови!       Рука вдруг замерла, чуть сжав головку Фриск. Девочка замерла. Ей немедленно представилась картина: длинные пальцы впиваются в скулы и щёки, тянут, ломают позвоночник, вырывают голову…       — Ты… плачешь? — испуганно спросил всё тот же голос.       По щекам Фриск текли слёзы. Она выдала себя, выдала с головой!       — Ты проснулась?..       Пожалуйста, уйди! Я сплю! Умоляю, уйди! Пожалуйста! Пожалуйста!       — Эй!.. Ты жива!       Фриск не поняла, было это утверждением или вопросом. Но это чудовище… это волновало?       Я не открою глаза! Не верю. Не могу верить! Он убьёт меня, убьёт, убьёт, точно убьёт!       — Я… я посижу тут, хочешь? Пока ты не проснёшься, ладно? Только проснись… Пожалуйста…       Эта мольба — обман. Мне его не жалко! Мне не должно быть жалко чудовище! Он убьёт меня при первой возможности. Я не хочу умирать…       Если я доверюсь ему, то меня опять предадут. Меня опять возненавидят! Кто бы это ни был, ему нельзя доверять. Я никому больше не могу доверять. Никогда.       Мелкая. Слишком мелкая — едва хватило на один укус. Желудок ворчит, живот страшно болит. Я не смогу принести брату такую малость — он лишь раздразнит свой организм! Выживать — значит быть предусмотрительным. Я добытчик. Я должен есть. Есть, чтобы восполнять свои силы. Есть, чтобы добывать еду для моего бедного брата!       Есть, чтобы добывать… Еда ради еды… Еда ради еды… Моя жизнь вращается по замкнутому кругу? Нет, совсем нет! Я иду по спирали — а события лишь кажутся похожими! Слепцы, вы не видите того, что вижу я! Из лабиринта есть выход… Должен быть! Обязан быть! Иначе…       Ради чего всё это?..       Мышка отчаянно жалась к снежной стене своей норки. Шарф закрывал заплаканные глаза, она отчаянно и сдавленно пищала. Слишком далеко, зашла слишком далеко! Но здесь должны были расти ягоды! Я не думала… не думала…       Топор взрыл снег всего в паре сантиметров от мордочки бедной мыши, и она в ужасе запищала. Стены норы опали, монстра погребло под небольшим слоем снега. Она закопошилась, попыталась ускользнуть.       На её горле сжались пять костлявых пальцев. Воздух выбило из лёгких. Мышка отчаянно пыталась вдохнуть, но получалось лишь сипло кашлять и стонать. Её вырвали из сугроба и подняли над землёй. Прямо перед мордочкой возник огромный пробитый череп.       — Я-я… не хотела… — отчаянно залепетала мышь. — Я просто… просто…       Вторая рука, сжимавшая топор, вдруг разжалась. Она медленно поднялась и приблизилась прямо к лицу маленького монстра. Взгляд единственного алого глаза проходил тельце мышонка насквозь, застывшая на лице монстра улыбка стала ещё шире. Четыре пальца осторожно легли на щёку мышки, большой завис прямо над лицом.       Мышь заизвивалась, попыталась вырваться.       — Прекрати… — отстранённо, равнодушно прошептал скелет. Его большой палец медленно стёр слезу с щеки.       — Не надо… умоляю…       Палец перешёл на крохотное веко, чуть надавил на него.       Санс с яростью вонзил его прямо в зрачок монстра. Душераздирающий крик разнёсся на многие мили. Кровь хлынула из глазницы, заливая руки Санса. Он, не обращая ни на что внимания, спокойно погружал большой палец всё глубже и глубже в череп мышонка. Тот извивался в его руках, бил крохотными лапками по рукам скелета, но не мог вырваться. Это была его последняя агония.       Поддев ошмёток глаза пальцем, Санс резко выдернул его из черепа. Он облизал палец, и его желудок протестующе зарычал. После столь долгого голода еда была отравлена.       Я заставлю тебя жрать!       Окровавленная мышь упала в снег, хныча и закрывая пустую глазницу лапками. Кровавые слёзы текли на снег, окрашивая его в алый.       Санс лениво поднял свой топор и положил его прямо на грудь мышонка. Прицелился, поднял оружие… и резко опустил. Влажный хруст — и вот торс и голова монстра катятся в сторону, разбрызгивая кровь и разбрасывая кишки. Санс опустился на колени и начал подбирать мясо с земли. Вместе со снегом и тканью одежды убитого монстра, куски мяса отправлялись в рот. Скелет жевал, разжёвывал хрящи, выплёвывал кости, лакал кровь. Впервые после начала охоты он улыбнулся искренне, а не потому, что улыбался всегда. Его распирало от гордости и счастья! Он впервые за несколько недель охотился по-настоящему!       А какой смысл в охоте? Азарт, азарт, что пробирает до костей, обвивает мозг, растворяется в крови, вплетается в сами гены! Даже если добыча ничтожно мала — нужно пробуждать свои охотничьи инстинкты! Я смогу прокормиться. Если съем сейчас — добуду больше потом. Отнесу брату, заставлю его есть!       Рано или поздно его слёзы высохнут. Он поймёт, осознает, насколько правильно я действую! Мне не помешает помощник на охоте. Он ведь мой брат. Моя стая. Мы должны держаться вместе!       Если он слишком ослабнет…       Ради бога, Папайрус, доверяй мне! Я не хочу как-нибудь загрызть и тебя, ха-ха-ха!       Мышь… слишком мало. Едва хватило. Куда улетела голова? Там точно ещё что-то есть!       Ах, вот она…       Топор вновь взмыл в воздух, но на этот раз Санс ударил древком. Череп раскололся. Санс осторожно выковырял осколки кости, вышвырнул их и приложился челюстями к проломленной голове. Мозг потёк в его горло. Санс жадно глотал, едва не задыхался, но продолжал пить густую жидкость. Это был десерт. Санс обожал головы.       В этом мы с тобой похожи, Альфис! Знаешь, будь ты сейчас жива, я бы стал твоим лучшим другом! Или, возможно, убил бы тебя… Слишком затратно делиться с тобой добычей, не находишь? Ха, какая теперь разница? Жалею только о том, что не сожрал тебя тогда…       Опустошённая голова упала в снег. Санс выпил всё, без остатка. Он содрал даже кожу, сожрал вместе с мехом, протолкнул в горло. Его тошнило, тошнило из-за столь долгого перерыва в приёме пищи. Но он держался. Нельзя позволить столь нежному мясу просто вылиться в снег! Глупый организм не понимает всю ценность того, что только что получил…       Трапеза была окончена. Санс поднял голову, как обычно положил древко топора на плечо. Слишком мало. Он не может вернуться ни с чем! Брат хочет есть…       Как давно я не заходил в то поганое, гниющее место? Может, пора навестить местную дичь? Как они обрадуются мне, ах, как обрадуются! Глупые твари… Какой смысл бежать, если рано или поздно вы всё равно подохните — если не от моих зубов, то от голода. Хищник убивает жертву. Хищник поедает жертву. Таков закон природы. Каждый, кто пойдёт против своей сущности, погибнет.       Тем лучше — мне достанется в разы больше еды!       Он уже большой мальчик. С ним ничего не случится, верно? Куда он пойдёт… Без меня он не выживет. Бедный, бедный мой братик… Не волнуйся, Санс скоро вернётся! Санс принесёт тебе много-много еды! Обещаю. Клянусь.       Тяжело выдохнув, скелет побежал дальше.       Фриск боролась отчаянно… и бессмысленно. Её глаза норовили открыться в любую секунду, а монстр даже не собирался уходить. Он сидел на краю кровати, осторожно поглаживая девочку по спине. От каждого прикосновения по телу пробегали разряды. Это было ужасно, страшнее любой пытки, страшнее самой смерти! Ожидание сводило на нет все увещания Фриск. Она так мечтала умереть! Она так страшилась смерти… Её уничтожала неминуемость грядущего и невозможность его достичь.       Будучи не в силах больше бороться, девочка распахнула глаза.       На лице Папайруса изобразился искренний восторг.