Алые лапы кошмара

      Господи…       Фриск слышала о том, что люди со временем меняются. Они стареют, становятся серьёзнее, вдумчивее, опытнее… Так или иначе, но это отражается на лице. Морщины, волосы, глаза… Разум и тело связаны. Рано или поздно перемена сознания перетечёт в перемену тела. По лицу, а особенно — по глазам человека можно проследить всю его историю. Где он рос, как он рос, какие жизненные уроки выучил, сколько шишек набил. Сломался он или нет… Наверно, это справедливо и для монстров! Они во многом похожи на людей…       Но это!       Это был кто угодно, но не Папайрус. Фриск с ужасом смотрела на череп, зависший в десяти сантиметрах от её лица. По макушке и скулам бежали ниточки крошечных тонких трещин, словно его много били. Глазницы, казалось, открывали вид не на заднюю стенку черепа, а на чёрную бездну — глубокую, огромную, бездонную, бесконечную! В этой тьме не было ни единой искорки разума. Поломанные, красные от крови зубы скалились в жуткой улыбке. Наверно, так улыбались душевнобольные, увидевшие тех, кто их понимают. Они не осознают, что сошли с ума. А Папайрус… Папайрус…       Он был в восторге. Словно именно Фриск и ждал! Девочка задрожала от этой мысли — зачем ему было её ждать? Чего он хочет? Его руки были ледяными, они дрожали. Скелет хватался за Фриск, словно только с её помощью и держался на ногах. Взгляд его пустых глазниц ужасал.       — Наконец-то! Наконец-то! — едва ли не завизжал он, когда Фриск открыла глаза. — Я так ждал!       Фриск попыталась что-то сказать, но лишь беззвучно открыла рот. Казалось, ей отрезали язык.       — Слава богу, я успел раньше! — Папайрус закивал. — Брат мог бы плохо обойтись с тобой, да, очень плохо! Он не умеет вести себя с гостями! Сколько раз я уже извинялся, а они всё молчат!       Папайрус тяжело вздохнул. На его лице, кажется, выступили слёзы. Он несколько секунд сидел, уставившись прямо перед собой, а потом смахнул их и снова посмотрел на Фриск:       — Но с тобой такого не будет, я чувствую! Ты другая! Я чую твой запах!       Что?       О чём это он?       — Ты была совсем замёрзшая, когда я тебя встретил! — заявил Папайрус. — Тебе повезло, что Великий Папайрус нашёл тебя! Теперь я тебя отогрею, накормлю! И брат увидит, как нужно обращаться с гостями!       — П-папайрус? — наконец выдавила Фриск.       — Да? — Скелет схватил девочку за вторую руку и приблизился вплотную. Его глазницы оказались прямо напротив глаз Фриск. — Что такое? Что-то не так? Я могу чем-то помочь?       — Папайрус… — Девочка чувствовала, что по её щекам текут слёзы. — Что… что с тобой случилось?..       Папайрус нахмурился — вопрос его явно озадачил. Он отодвинулся, потёр подбородок, а потом снова улыбнулся:       — Тут всё изменилось! Брат говорит, что это к лучшему! Я сначала сомневался, но он говорит, чтобы я верил ему! И я верю — так он говорит! Это здорово! У нас теперь так много друзей!       Фриск поморгала. Неужели это действительно тот самый скелет? Папайрус всегда был восторженным и воодушевлённым. Но сейчас всё это было настолько абсурдным, настолько парадоксальным! Он улыбался без причины. Нет, не так — он улыбался, хотя не должен был! Словно что-то в его голове сломалось.       — Пойдём со мной — ты наверняка голодная! — Папайрус был воодушевлён. — Или… может, подождёшь, пока я всё приготовлю? Я быстро, обещаю, ты и глазом моргнуть не успеешь! Хочешь, да? Я даже отсюда слышу, как урчит твой живот! Я быстро, клянусь!       И прежде чем Фриск успела что-то сказать, скелет уже выскочил из комнаты, что-то бормоча себе под нос. Дверь хлопнула, и девочка осталась одна.       Она сидела на кровати, заляпанной чем-то непонятным — остались лишь бурые пятна. Неужели это?.. Девочка куталась в прорванное одеяло. По дому гулял сквозняк, проникающие сквозь крупные щели в трухлявых досках. Одеяло и уж тем более платье нисколько не защищало от порывов ветра и Фриск тряслась. Её ноги и руки, кажется, всё ещё обмороженные, не чувствовали ничего, кроме колючего холода.       Голова работала плохо — мысли едва ворочались. Воспоминания, словно пазл, постепенно складывались, но слишком долго. Фриск зажмурилась, надавила на виски, пытаясь понять, что же всё-таки произошло.       Мозг вскипал. Фриск казалось, что каждый кусочек пазла был иголкой, которую вонзали ей в череп. И когда картинка сложится… не треснет ли голова? Рассудок треснет точно…       Ториэль!       Фриск задрожала. Её глаза замерли, лицо побледнело. Девочка скинула одеяло и…       По её ступне тянулись широкие царапины. Кровь уже начала засыхать, раны покрылись багровой коркой. Фриск приложила руку к лицу — на скуле была тонкая царапина. Она успела увернуться тогда, а если бы…       Ториэль!       Это была она. Это точно была она! Фриск помнила эти глаза… Горящие, алчные, жаждущие. Её руки, когда-то гладившие Фриск по голове, обнимавшие её… теперь стали лапами. Когти были способны разрезать мясо и раздробить кость. Она хотела есть!       Фриск едва смогла подавить рвотный позыв — она помнила чёрный гной, стекающий по лапе чудовища, помнила отвратительный запах крови, гнили и грязной шерсти. Её пыталось убить чудовище, которое она не могла даже представить! Если это и кошмар, то самый худший из тех, что может быть.       Я ушла…       А она сошла с ума!       Фриск тяжело дышала. Она едва могла шевелиться, но всё же подтянула ноги к груди и обхватила их руками. Девочка не могла плакать. Она была не в состоянии.       Отец много раз говорил — всех спасти невозможно. Не хватит сил. К тому же существуют те, кто слишком глубоко погрузился в тёмные уголки своего разума. Их уже не вытащить. Теперь свет губителен. Как человек, что много месяцев проводит в сумраке, слепнет, стоит увидеть хоть крошечный отблеск свечи. Они ушли во тьму — и возненавидели свет. Возненавидели всё, что может наслаждаться им! Они живут местью и инстинктами. Словно животные.       И разве хоть кто-то в праве их судить? Разве мы не такие же животные? И разве мы поведём себя лучше, поставь нас в такие же условия?       Нет, не лучше. Но всё же по-другому. Они будут выживать, охотиться, продлевать свою жизнь — может никчёмную и жалкую, но всё же. А мы?.. Мы забьёмся в угол и будем рыдать.       Осознание того, что ты больше никогда не увидишь солнечный свет… Оно ломает. Невозможно выйти на свет из тьмы тем же человеком. А если у тебя получилось… Что ж, плохие новости. Значит, изначально ты чистотой не блистал.       Ториэль погрязла в ужасе, во тьме, в собственном животном начале. Ей движет лишь первобытный страх и голод. И мы не имеем права её судить.       Как и не имеет права её судить тот, по чьей вине она…       Фриск слышала, как в пустой комнате от стен эхом отражался её едва слышимый крик. Он схватилась руками за голову, запуская пальцы в волосы. Ей хотелось вырвать их. Она сжала губы и зажмурилась, отчаянно пытаясь избавиться от наваждения. Её мать! Она была её матерью! Последним, кто мог её…       Приласкать? Обогреть? Полюбить?       Она могла только убить девочку. Растерзать её тело, выпотрошить и сожрать. Это уже не тот монстр, что когда-то… когда-то…       Которого я когда-то бросила!       Она же обещала! Обещала… Обещала, что будет осторожна. Обещала, что выберется. Обещала — эгоистично забыв о пролитых слезах.       И что ей было делать? Кого бросить? Ториэль, пригревшую её — или мать, взрастившую её? Безнадёжно больную и случайно встреченную? Фриск не знала, что делать. Она не знала, как правильно. Но в глубине души осознавала, что ей ужасно, до боли хотелось остаться. Она отдала бы всё на свете, чтобы заставить себя пойти наверх и заснуть, дав Ториэль навсегда уничтожить этот чёртов выход!       Она бы не вернулась в свой мир… но Фриск не была уверена, что хочет возвращаться. Нет, она, разумеется, желала вновь оказаться на поверхности — но было ли это желание сильнее?       Нельзя спасти всех. Но Фриск понимала, что одну бедную душу она могла спасти. Могла — но не спасла.       Фриск хотела вырвать себе волосы. Хотела сжать руки в кулак так сильно, чтобы закапала кровь. Хотела откусить свой язык! Она желала причинить себе как можно больше боли!       Как будто это могло вернуть Ториэль…       Она там, погребена под кучей камня, умирает от заражения крови, от горечи, от одиночества, от голода! И… ей уже нельзя помочь.       Фриск была бессильна. Как и всегда. Как и всю свою жалкую жизнь!       Я… я… я…       — Ужин готов! — донеслось из коридора, и в дверном проёме показалось улыбающееся лицо Папайруса. Он вошёл в комнату, взял Фриск за руку и, прежде чем девочка успела воспротивиться, почти потащил её из комнаты.       Фриск едва успевала перебирать ногами. Она тихонько сипела, пытаясь разжать руку Папайруса. Его пальцы впивались в кожу. Скелет не обращал никакого внимания на стоны Фриск, а лишь тащил её дальше. Только чудом девочка не упала и не покатилась по лестнице, а смогла устоять на ногах. В её босые ступни вонзались мелкие занозы. Девочка отчаянно сжимала зубы и пыталась не плакать. Она не знала, как поведёт себя Папайрус.       — Прошу, можешь садиться! — Скелет втолкнул Фриск на кухню. — Я сейчас всё принесу!       И он побежал в другую часть комнаты. Фриск глубоко вздохнула и вытерла мокрые дорожки слёз с щёк. Она осторожно подошла к столу и…       Прямо в центре комнаты что-то светилось — так ярко, как будто на кухне появилось маленькое солнце. Фриск почувствовала волны жара, исходящие из центра светящегося объекта. По её спине скатилась капелька пота. И как она не почувствовала это, только войдя в комнату? Там ведь точно не было ничего подобного!       Девочка медленно повернула голову. Прямо над столом в воздухе висела небольшая четырёхконечная звезда. Она пульсировала, распространяя волны жара и жёлтого света. Фриск показалось, что ей заложило уши, — звуки вокруг стали приглушёнными. Мир померк, а звезда наоборот — стала ярче. Фриск сглотнула. Её лоб покрылся испариной. Что это такое?       Фриск сделала шаг вперёд. Звезда как будто запульсировала сильнее. Ещё шаг — и ещё сильнее. Фриск вытянула руку вперёд, почти касаясь поверхности сияющей фигуры. Жар становился невыносимым. Девочка понимала, что едва контролирует своё тело. Её влекло к звезде, всё вокруг кроме неё стало чернильно-чёрным, от нарастающего писка из ушей едва не лилась кровь. Жар обжигал, кожа на руке стала пузыриться, раскалённый воздух не мог пробиться в лёгкие. Фриск попыталась одёрнуть руку, но её словно парализовало. Пальцы легли на поверхность звезды…       Фриск была уверена, что сгорит заживо. Но потом стало куда хуже — через её раны словно стали высасывать кровь. Из неё тонкими нитями тянули жизнь. Фриск не смогла даже упасть. Словно все вены, все нервы и кости сейчас щипцами вытягивали из тела. Рука, которую девочка положила на звезду, горела, кожа пузырилась и сгорала. Писк стал невыносимым, череп, казалось, трескался от всё нарастающей какофонии, темнота стала поглощать и саму звезду. А Фриск словно прилипла, словно расплавленная кожа приварила её к сияющей фигуре. Натяжение всё нарастало, мышцы стали лопаться, кости — трескаться…       И вдруг всё вернулось. Фриск будто была в каком-то другом мире, а теперь её выпихнули в настоящий. Давление и натяжение ушло, привычные шорохи вернулись, ударивший в глаза свет чуть не ослепил, прохлада показалась жгучим морозом. Фриск поморгала и едва не рухнула на пол. Что это было?       И тут она поняла — ей больше не больно! Нога, в которую впилась когтями Ториэль, перестала кровоточить. Даже шрамов не осталось! Фриск пошевелила стопой, осознавая, что та больше не болит. И даже обморожение пропало! Девочка ощущала всё, что могла чувствовать, тело перестало дрожать. Фриск тяжело выдохнула. Что это было?       И только от ладони правой руки ещё шёл пар, наполняя воздух запахом палёного мяса.       Фриск попыталась сжать руку в кулак, и та разразилась болью. Девочка вскрикнула. Что же это такое? Что это было?       — А вот и я! — Папс развернулся, демонстрируя накрытую крышечкой тарелку. Над ней кружили мухи. — Ух ты! — Скелет вдруг принюхался. — Пахнет… жареным! Я готовлю всё лучше и лучше, верно?       Фриск сглотнула. Это он… про её руку?       — Прошу! — Он схватил Фриск за плечо и толкнул к стулу. Девочка едва не упала. Она кое-как села, а Папайрус поставил перед ней тарелку. — Наслаждайся!       Фриск закрыла рот рукой — её едва не стошнило.       На тарелке лежал кусок мяса, истекающий кровью. Соки почти переливались через края тарелки, что-то чёрное плавало в крови, смешиваясь с нею. Приторно-сладкий запах разложения тут же наполнил комнату. Жирные чёрные мухи кружили над тарелкой.       Фриск закашлялась и согнулась пополам, зажимая рот рукой. В уголках её глаз сформировались слёзы. Она отчаянно держалась, но желудочный сок уже потёк по её пальцам. Оторвав руку от губ, Фриск начала блевать.       Она корчилась и кашляла, пустой желудок захлёбывался собственным соком, который, поднимаясь выше, обжигал горло и рот. Девочка попыталась встать, но стул выскользнул из-под неё и с грохотом упал на пол. Фриск опиралась о стол, её вспотевшие ладони начинали скользить. Она едва держалась на ногах.       — Боже! — Папайрус подбежал и удержал Фриск. Девочку уже не тошнило, она просто хрипела, словно пыталась выплюнуть и желудок.       — Я… так плохо всё сделал? — робко спросил Папайрус. — Неужели… настолько ужасно?       Да! Да, боже мой, настолько! Это же гнилое мясо!       Но Фриск не смогла ничего ответить.       — Ну конечно! — Папайрус кивнул и внезапно приободрился. — Я же тоже так себя вёл! Нужно… по-другому! Брат говорил…       Санс не может ошибаться!       — Я… — Он замялся. — Я должен поступить по-другому, но… Может, ты съешь? Я просто не хочу…       Фриск судорожно хватала ртом воздух. Ещё? Ещё раз хотя бы увидеть это… это… Господи, ни за что! Ни за что в жизни!       — Тогда… — Папайрус сглотнул. Ему самому не нравилось то, что он собирается делать. Так делал Санс. Санс всегда прав. — Прости меня.       Он резко схватил Фриск за плечо и повалил на пол. Девочка закричала. Папайрус схватил её за подбородок, упёрся ногой ей в грудь. Он взял нижнюю челюсть девочки, его грязные окровавленные пальцы проникли ей в рот. Фриск закашлялась, отчаянно пытаясь их выплюнуть. Скелет потянулся и взял кусок мяса с тарелки.       Фриск замерла, надеясь… на что? Если она не будет шевелиться, Папайрус прекратит? Но он сжал мясо в руках. На платье Фриск закапала кровь вперемешку с чёрным гноем. Смрад ударил в нос.       — Нет… — прошептала девочка. — Нет! Нет, Папайрус, нет! Пожалуйста, не надо! Только не это! Умоляю тебя, не надо!       — С-санс… — Голос Папса дрожал. — Санс говорит, что нужно есть! Санс всегда прав! Нужно есть, чтобы выжить… Нужно есть…       Он потянул вниз нижнюю челюсть Фриск, заставляя её открыть рот. Потом оторвал кусок мяса, взял его и запихнул прямо в горло девочке. Фриск задыхалась. Она билась в конвульсиях, отчаянно пыталась оттолкнуть скелета, но тот был слишком тяжёлым. В какой-то момент до Фриск дошло — если она не проглотит это мясо, то задохнётся. Девушка сквозь слёзы смотрела на Папайруса, но тот не убирал руки. Был всего один вариант. Попытавшись абстрагироваться от звуков, запахов и вкусов, Фриск сглотнула.       Лучше бы я умерла! Лучше бы я задохнулась!       Фриск казалось, что в неё вылили серную кислоту. Горло обожгло огнём, лёгкие начали извиваться в груди, сжиматься, пытаясь превратиться в ничто. Желудок захлебнулся своим же соком, отчаянно пытаясь его удержать. Тот же хлынул на кусок мяса, яростно растворяя его. Фриск не ела почти целый день. Казалось — целую вечность. И она не могла блевать — словно горло завязали узлом. Тело содрогалось. Вонь, страшная вонь раздирала горло, обжигала носоглотку, отражалась в самих глазах. Воняло, воняло от неё самой! Она была источником смрада, что жёг кожу.       А костяные пальцы сжимались на её горле.       — Хорошо… Правильно… Не давай ему выйти, да! Хорошо… Нужно есть…       Фриск понимала, что задыхается. Воздух маленькими толчками проникал в лёгкие. Всё меньше и меньше. Губы девочки синели. Она захрипела, отчаянно пытаясь вдохнуть. Глаза слезились, свет преломлялся, Фриск не могла понять, что происходит. Сердце отчаянно билось. Удар, удар, удар…       Девочка обмякла, словно кукла, и перестала дышать.       Фриск отчаянно сжала простыню руками, вскакивая с постели. Она хватала ртом воздух, тяжело проталкивала его в лёгкие. Маленькое сердечко готово было вырваться из груди и, заливая кровью пол, укатиться отсюда. Во рту чувствовался металлический привкус крови.       Фриск вдохнула и сосчитала до десяти, пытаясь успокоиться. Затем огляделась.       Она лежала в комнате. Там же, где проснулась в прошлый раз. Папайруса рядом не было.       Это был просто кошмар… Просто…       Фриск почувствовала, как крутит живот. Она перегнулась через край кровати. Желудочный сок с кусками гнилого мяса полился из её рта. Тошнотворный запах ударил в нос. Фриск с ужасом смотрела на растущую лужу рвоты.       Я… съела… Съела! Господи…       Мир заискрился. Перед глазами возник образ — скелет, что с маниакальной щепетильностью опускает всё новые и новые куски мяса в её рот. А она лежит, трепыхается, словно рыба, выброшенная на берег. Её проткнули крюком, вытащили из родной стихии и бросили жариться на солнце. Её, ещё живую, пытаются набить чем-то… Чтобы было вкуснее пожирать. А она отчаянно содрогается, пытается ползти в сторону озера… Тщетно. Она уже мертва. Мертва, как и все здесь! Но она слишком глупа, чтобы это признать…       Фриск тяжело дышала, наполняя лёгкие затхлым, смрадным воздухом обители чудовища. Каждый раз, когда она моргала, по внутренней стороне век стекало маслянистое пятно. Оно застывало прямо на роговице, формируя… его безумную улыбку! Такую радостную, такую воодушевлённую, такую… неправильную! Никто не должен так улыбаться! Это против всего, что Фриск знала!       Рвота и куски гнили впитывались в грязный, протёртый до дыр ковёр. Фриск чувствовала, как каждая мышца её тела болит и дрожит от напряжения. Она устала. Так устала…       Куда я попала?       Хотелось уменьшиться до размеров пылинки. Хотелось обнять себя, забиться в уголок и рыдать. Чтобы всё решилось само собой! Или ничего не решалось? Лишь бы её не втягивало в это болото, в эту трясину, что с каждой секундой растворяла Фриск, пожирала её живьём, поглощала…       Не меня! Кого угодно, но не меня! Прошу! Я не хочу, не хочу умирать! Я не хочу оставаться здесь! Я отдам что угодно… выпустите меня… Умоляю… Возьмите кого-то другого… За что? За что?.. Не меня… только не меня, умоляю…       Но вокруг уже никого не было. Никого, кто мог бы помочь. Лишь цепкие лапы, щупальца хватали её за ноги, обвивались вокруг талии, душили… тянули вниз, всё ниже, на самое дно! В могилу…       Фриск зарыдала. Истерика и ужас, подавляя все остальные эмоции и чувства, заражая мозг, выплеснулись из неё. Словно кровь из заново растревоженной раны. Ей пустили кровь, пытаясь вывести заразу. Не подозревая, что крови в ней самой почти не осталось.       Она рыдала, размазывая слёзы по перепачканному грязью и кровью лицу. Она рыдала, прижимая руки к глазам, словно пытаясь вместе с ними избавиться от кошмара. Но кошмар был живым, он трепыхался, трясся… полз, полз за ней! Фриск рыдала, обхватив себя руками. Единственный человек, кто мог её спасти…       Это я сама.       Они сошли с ума… Ториэль, Папайрус… Они обезумели! И все остальные — тоже. Они стали чудовищами, изголодавшимися, одинокими, потерявшими всякую надежду. Они рвали любое живое существо, которое видели на своей территории. Неразумные — животные. Звери, сохранившие проблески воспоминаний, проблески предыдущих жизней. Охота. Они живут инстинктами, и те шепчут: «Нужна еда!» Звери подчиняются инстинктам — больше нечему. Услышав голос, монстры слепо ему подчинились. Он даровал… нет, не надежду. Шанс на выживание. Не на жизнь. А если и на жизнь — то на жизнь тёмную, чёрную, безумную и кровавую.       Их больше нет. Они мертвы. Живые оболочки.       И это я, я Я Я Я Я Я Я Я Я я я Я Я             Я

ЯяяЯя

      

ЯЯЯ

      

Я У Б И Л А И Х

             Фриск закричала. Запрокинув голову, захлёбываясь слезами, она кричала в потолок, словно её крик мог пробить толщу камня. Она рыдала и кричала, била кулаками в ветхую кровать. Боль и отчаяние бурлили в горле, горящим бензином растекались по венам.       Истерика закончилась, постепенно перерастая в отчаяние. Фриск сидела на кровати и рыдала, мечтая умереть. Мечтая спастись. Ни то, ни другое не представлялось возможным.       Я сама создала свой кошмар. Я загубила столько жизней!       И теперь она вынуждена с головой погрузиться в него.       Но я лишь хотела спастись! Я не думала… Я не знала!       Чтобы выжил один, должен умереть другой. Чтобы выжил другой, должны умереть сотни! Чтобы выжили сотни… но один не хочет умирать. И он не умрёт. Не сейчас. Не здесь.       Господи, только не так!       Фриск затихла, лишь изредка всхлипывая. В её голове росла липкая, ужасающая тьма. И девочка устала бороться.