Алые лапы кошмара

      И душные джунгли заканчиваются. Гнилые листья наконец-то перестают липнуть к лицу, затхлая вода больше не распространяет ароматы гнили, грязь не заставляет ноги разъезжаться. Пот, стекающий по лицу, наконец-то мёрзнет. Холод, пробирающий до костей, начинает колоть моё тело. Слой снега увеличивается, до тех пор, пока не доходит до колен. А хватка становится всё крепче. Руки сжимаются на рукояти топора… и на ноге этой твари. Всё рыпается. Это осознанные действия?       Твари неспособны на осознанные действия. Это судороги. Но подожди, не расходуй энергию! Сейчас уже бесполезно. Мог бы подумать немного и просто догнить в этой деревеньке… Или, возможно, я забрал бы тебя в следующий раз! Видишь — твоя жизнь была полна возможностей! Ты сам всё испоганил. Не вини меня в своей смерти — вина лишь на тебе.       Не рыпайся! Вот когда придём домой… Может, твои тщетные потуги заставят меня делать это дольше и больнее. Пусть ты и обречён, но всё же сам хозяин своей судьбы! Тебя убить быстро или медленно?       Родные места — мои места! Наконец-то! Я уже чувствовал себя неуютно в том проклятом месте. Хорошо, что…       Санс застыл. Что-то взволновало его. В груди стало нарастать чувство… присутствия — будто кто-то стоял прямо у него за спиной. Скелет обернулся. Там лежал лишь тот монстр, которого он поймал. Он даже уже не стонал, а лишь едва шевелился. Руки и ноги были похожи на тряпичные.       Но Санс всё равно был взволнован. Казалось, что кто-то бродит вокруг, совсем близко! Кто-то рядом! Кто-то посмел вторгнуться на его территорию. Скелет втянул носом воздух. Сквозь запах гнили, крови и отмороженного мяса явно пробивалось что-то ещё… Какой-то аромат, который Санс точно чувствовал раньше! Чувство дежавю нарастало. Давно потерянные воспоминания проносились перед глазницами. Что же это такое?!       Новое мясо? Нечто… необычное. Неужели дичь возвращается?       Нужно торопиться! Я не хочу, чтобы другие почуяли её. Это моё мясо. Моё! Я его найду!       Санс перехватил ногу жертвы поудобнее, впившись пальцами в кожу. Монстр не издал ни звука — он уже ничего не чувствовал конечностями. Скелет поправил тело с разрубленной головой, висевшее на плече, и пошёл вперёд быстрее.       Запах нарастал. С каждой секундой аромат, нежнейший аромат ощущался всё явственнее, всё сильнее. Он перекрывал запах гнили, запах крови, даже запах самого Санса! Всё ближе и ближе, прямо перед носом! Но нет, с каждым новым шагом источник запаха приближался. Казалось бы, ближе уже некуда, — а он словно погружался в само тело Санса. Слюна наполняла рот скелета, капала на куртку, в снег. Окрылённый, он летел на прекрасный запах. Его улыбка становилась всё шире и шире, язык жадно тёрся о зубы, словно желая пробить их и дорваться до пищи первым. Такая сладость! Моё, моё, моё, МОЁ!       Время словно издевалось над бедным безумцем, складываясь в один бесконечный отрезок. Скелет не ощущал ни минут, ни секунд. Он мог бы бежать так и много лет, совершенно ничего не соображая. Весь разум загорелся желанием.       Долго это не продлится. Рано или поздно эйфория исчезнет, и тогда…       Счастье — такое противоречивое понятие! Оно приходит неожиданно. Никогда нельзя быть готовым к счастью. Так или иначе живот начинает крутить. По телу расплывается приятное тепло, по спине бегут мурашки, в животе — бабочки. Глаза наполняются слезами. И ты готов подбежать к последнему злодею и заключить его в объятия. Ты любишь весь мир!..       Чем сильнее счастье, тем быстрее оно заканчивается. Эйфория — самое противоречивое из чувств. Ты окрылён, ты летишь к самому небу… Чем выше поднимаешься — тем больнее падать. Как бы не разбиться. И жизнь вновь серая. Вот только по сравнению с теми яркими красками, что ты видел всего секунду назад, за которые почти ухватился, серость кажется едва ли лучше черноты. Скука в глазах. Лень в конечностях. Уныние в душе… И бабочки рвут живот на части, поглощая куски мяса.       А чёрные дни? Когда хочется залезть на ближайшую крышу… и хоть раз в жизни полететь. Один-единственный раз почувствовать непередаваемое ощущение полёта, чтобы больше не чувствовать уже ничего. Нужно лишь держаться. Если получится — ты окунёшься в новый, прекрасный мир! Самые простейшие детали станут такими яркими, что уже никогда в жизни не удастся оторваться от них! Кажется… кажется…       А затем — вновь серость.       Вся жизнь — это смешение чёрного и белого, самые разные оттенки, полутона и пятна. Кляксы и разводы, бледность и насыщенность… Белый, светло-серый, серый, тёмно-серый, чёрный… Какая разнообразность, ха-ха!       Кто-то спрашивает, зачем вообще нужны чёрные дни. Ведь можно было просто быть счастливым! А кто-то отвечает: «Чёрные дни показывают нам всю прелесть белых! Они учат нас ценить счастье!» Почему бы и нет? Каждая теория имеет право на существование. Но почему всегда такая однобокость? Неужели нельзя интерпретировать… по-другому?       Что если всё наоборот? «Чёрные дни показывают прелесть белых…»       А что, если белые дни созданы для того, чтобы чёрные были чёрными?       Санс пришёл в не самом лучшем расположении духа. Он всё ещё чуял запах, но теперь тот его раздражал. Он гонялся за химерами, а когда почти достиг своей цели, не чувствовал ничего, кроме усталости. Наконец-то.       Тебе лучше оказаться чем-то значительным. Или твоя смерть будет болезненной.       Вот он и на месте.       Санс остановился у двери и ударил по ней три раза кулаком. Ветхая дверца затрещала, но всё же не сломалась. Воцарилась напряжённая тишина. Санс стоял и глядел в дерево, широко улыбаясь. Монстр, которого он тащил по земле, хныкал, нарушая молчание.       С той стороны раздалось шарканье, невнятное бормотание, дверь заскрипела, отворяясь, и на пороге появился Папайрус. Он посмотрел на брата и улыбнулся.       — Санс!       Скелет, улыбаясь, смотрел прямо в глаза старшего брата.       — Я привёл тебе новых друзей, Папс, — прошептал Санс, скидывая с плеча труп. Тот рухнул на порог перед Папайрусом.       — Санс! — вскрикнул младший скелет. — Ты же всё испачкал! Так нельзя!       Он наклонился, приподнял одну из половин головы крольчихи, повернул к себе и улыбнулся.       — Простите моего брата, он невежа. Я предоставлю вам…       Тут он остановился. С небрежностью оттолкнул от себя труп, поднялся, дрожащей рукой затащил Санса в дом. Он широко улыбнулся, опустился на колени. Его взгляд вперился в парализованного монстра.       — Санс, он говорит! — восторженно заявил Папайрус. — Говорит! Такой слабый, тонкий голосок!       — Всё для тебя, — равнодушно пробормотал старший скелет, расплываясь в широкой улыбке. Его мимика давно перестала соответствовать интонации. Он был раздражён — брат как всегда не даст нормально разделать его…       — Кто ты? Как тебя зовут? — Папайрус сыпал вопросами, переворачивая монстра-кролика с живота на спину. — Мой брат хорошо с тобой обращался? Ты голоден? Хочешь есть?       Пленник ничего не отвечал. Его губы беззвучно поднимались и опускались, веки дрожали, готовые в любой момент закрыться. Страшные боли в спине постепенно отвоёвывали тело — кусочек за кусочком. Язык разбух, губы потрескались от мороза, во рту стоял привкус крови — его собственной крови. Он мечтал исчезнуть. Закрыть глаза — навсегда!       Сил не хватало даже на то, чтобы потерять сознание.       — Братишка, неужели ты не видишь — наш гость устал! — Санс опёрся топором прямо на живот монстра. Изо рта последнего потекла тонкая струйка крови. Папайрус не придал этому значения. — Смотри, твоему новому другу что-то мешает…       Санс несколько раз ткнул топором в ноги и руки, ставшие теперь бесполезными кусками мяса.       — Ты же не хочешь, чтобы они ему мешали? — вкрадчиво прошептал скелет.       — Конечно, нет!       — Отрежь их. Пусть эти зловредные помехи больше не представляют угрозы нашему другу!       — Верно! — Папайрус закивал. — Что за идея!       — А потом… — Санс прикрыл глаза. — Потом мы поедим! И, если наш друг попросит, пригласим и его к столу! Правда?       — Правда? — Папайрус с надеждой, с некоторой мольбой взглянул на парализованного. Тот не смог даже пошевелить губами.       — Видимо, он уже не голоден… — Санс усмехнулся.       — Жаль… — В его голосе было столько горечи… Он так хотел быть полезен! Так хотел помогать!       — Папс! — Скелет тормошил его за плечи. — А что… Что это за чудный запах? Неужели ты…       Впустил чужака в дом? Вышел без моего ведома? Подверг опасности нас обоих? Завёл кого-то на МОИ территории, дав ему шанс воровать МОЮ пищу, угрожать МОЕЙ жизни и…       — …привёл кого-то? — Лицо Санса растянулось от широкой улыбки.       Папайрус засветился от счастья.       — Да! Да, привёл! Пойдём, я тебе покажу! Я вас представлю! Она такая хорошая, мы уже отобедали вместе! Мы…       — Спокойно, братишка. — В доме кто-то есть. В доме чужак. Он ел мою еду. Он уже мёртв. — Где же эта «она»?       — О, я сейчас её приведу! — От восторга Папайрус был готов бросить «нового друга», которого только приволок Санс. — Она прямо…       Тихий скрип половицы донёсся до братьев. Они оба одновременно повернулись в сторону лестницы. В кромешной тьме никого видно не было, но они оба чувствовали запах. Папайрус — аромат его нового друга. Санс — тот великолепный запах, что тащил его сюда. Что бы там ни было, оно пахло восхитительно.       В Сансе проснулось новое чувство — то, за чем он с таким усилием гнался. Азарт. Охотничий азарт разгорался в нём ярким пламенем. Магия резко прилила к голове и рукам, топор сам собой скользнул с плеча и закачался в воздухе. Алый глаз перестал моргать.       Жажда — но не физическая. В любом есть эта тёмная часть, что хочет просто схватить нечто острое и вонзить это нечто в живот любимому другу. Жажда крови, что, как говорят, завяла в первобытные времена, всё ещё растёт и процветает. Она в крови каждого, она появилась вместе с Первым Грехом, вместе с человеком, вместе с самим миром! Он поражает ДНК, он в самом семени. В сути человечества. Он будет жить вечно.       Охота была развлечением во все времена. Как же приятно целиться прямо в сердце, лёгкое или голову! Как же завораживающе летит пуля, вонзается в плоть, пронзает насквозь жизненно важный орган! Какие шедевры можно рассмотреть в крови, вытекающей на землю!       А если не убил, а лишь ранил — не беда! На этот случай придумали ещё одно развлечение, которое ни в чём не уступает первому. Куда приятнее убивать жертву не с расстояния. Сжать её горло своими руками, почувствовать, как пульсирует кровь в её венах, надавить ногой на грудь, поднести острое лезвие к сонной артерии… И наблюдать, как животное корчится в фонтане собственной крови!       Человек — тоже животное. Только говорить умеет. Ну разве не услада для слуха его крики, стоны, мольбы? Разве это не приятнее, чем рёв очередного зверя? Убивать себе подобного! Зачем? Чтобы выделиться! Чтобы показать, что ты — сильнейший! Чтобы они раз и навсегда запомнили, в чьих руках находятся их жизни. Сильные не будут сильными, если слабые их не признают. Твоё оружие — страх. Используй его!       Азарт. Азарт делает из тебя человека — пробуждая твои самые нечеловеческие качества. Попробовав один раз, ты уже не сможешь остановиться.       — Давай устроим сюрприз нашей гостье?       Санс отошёл в тёмный угол кухни и притаился там.       Фриск сидела, обхватив колени руками, уже несколько часов. Слёз не осталось. Глаза пересохли — в них словно набили песка. В груди совсем не осталось воздуха. Она всхлипывала, тяжело дышала и смотрела прямо перед собой. Правда укоренялась в её голове, отметая сомнения. Мрак комнаты медленно затекал в её разум. Она не была способна даже пошевелиться.       Всё это — моя вина. Всё это натворила я.       С щепетильностью безумного учёного, которому государство выделило целый полигон с сотнями «подопытных кроликов», она убивала их одного за другим. Затуманивала разум, ломала волю, отрывала по лапке, сращивала друг с другом… Она играла с ними. Не как учёный — как ребёнок на игровой площадке. Её кукольный домик… Она была плохим ребёнком, который ломал игрушки и получал от этого подлинное наслаждение.       А теперь… куколки Фриск восстали. Её игровая площадка стала тюрьмой — кровавой, вечной. Она не выберется. Не такой, какой вошла. Её просто так не выпустят. Она поплатится за все свои ошибки — даже если девочка и не хотела их совершать.       Из оцепенения её вывели три глухих удара и треск дерева. Фриск помотала головой, приходя в себя, и стёрла следы слёз. Она прислушалась.       Снизу раздавались два голоса — слишком тихие, чтобы можно было различить слова. Один был тонким, надломленным, высоким, и явно принадлежал Папайрусу. Второй… второй был низким, глухим, словно обладатель просто громко шептал. Тон то повышался, то понижался, интонация менялась каждую секунду. Папайрус был счастлив. Второй… непонятно.       Кто это ещё может быть? Если скелет его так радостно встречает, то…       О, боги!       Нужно уходить! Срочно нужно уходить!       Фриск вскочила с кровати. Пол не позволял ей двигаться быстро — он скрипел от малейшего прикосновения. Девочка кинулась к окну и попыталась его открыть, но то, казалось, приросло к стене. Фриск подёргала остальные — безрезультатно. Тогда она зажмурилась и ударила в окно локтем. Боль пробежалась по всей руке. Фриск отшатнулась, зашипев. На окне не появилось ни трещинки.       Как же так?..       Обстоятельства были против неё. Что-то не хотело, чтобы Фриск ушла.       Девочка собрала все те капли воли и силы, что у неё ещё остались. Она не переживёт эту встречу. Нужно бежать! Срочно!       Девочка подошла к двери, взялась за ручку (на пальцах тут же остался толстый слой пыли) и повернула её. Тишина. Фриск короткими, быстрыми, тихими шажками прошла к лестнице. Положила руку на перила. Все обшарпанные, трухлявые. Девочка одёрнула руку — её снова замутило. Она начала спускаться.       Голоса не утихали. Они, кажется, были на кухне. Если повезёт, Фриск сможет проскочить. Если повезёт, она…       Раздался протяжный скрип. Фриск поняла всё слишком поздно, чтобы перенести вес на другую ногу. Скрип, режущий слух, разнёсся по всему дому. Голоса братьев-скелетов тут же затихли. В наступившей тишине сбивчивое дыхание и биение сердца Фриск были оглушающими. Она молилась всем богам, каких только могла вспомнить, лишь бы…       — Вот ты где! — Из кухни показалась голова Папайруса. Скелет улыбнулся, обнажая гнилые зубы. — Наконец-то! Я уж испугался, когда ты потеряла сознание! Неужели тебе не понравился обед?       Фриск едва не стошнило.       — Проходи! — Папс вышел из кухни и потянул девочку за собой. Фриск едва не упала на пол. Она тяжело дышала. Пока что её убивать не собирались.       Пока что.       Фриск застыла на месте. На столе лежало живое существо. Монстр — возможно, она даже его знала! Фриск не помнила. У него были кроличьи уши. Руки и ноги безвольно свисали со стола. Папайрус подошёл к нему и начал перебирать что-то — тело монстра закрывало обзор. Фриск хотела попятиться, но ноги словно приклеились к полу. Она безвольно наблюдала за махинациями Папайруса.       Голова монстра повернулась. Кролик взглянул на неё потемневшими глазами.       — Спа… спасите… — прошептал он едва слышным голосом, больше похожим на шум ветра. — Помоги… Ты должна помочь… мне!.. Прошу… Я…       — Вы подружитесь, я уверен! — Папайрус засмеялся. — Но сначала нашему гостю надо помочь! Так сказал брат! Санс всегда оказывается прав!       Папайрус взял колотушку для мяса. Он наклонил голову и прищурился, а потом вдруг замахнулся и со всей силы ударил по ключице монстра. Тот тихо взвыл. Кровь потекла по предплечью. Папайрус ударил ещё раз. Войдя в ритм, он бил уже быстрее. Кровь летела во все стороны, комната наполнялась влажным хрустом. Фриск видела, как рука монстра начинает держаться на всё более тонких полосках мяса. Через несколько секунд она упала на пол.       — Вот так! — Папайрус победоносно поднял окровавленный молоток. — Четверть дела сделана!       Он двинулся к ноге.       Фриск попятилась на негнущихся ногах. Она не могла оторвать глаз от ещё живого монстра. Он стонал, молил о пощаде! А Папайрус словно оглох… Он…       Фриск упёрлась во что-то спиной. Что-то холодное сжалось на её плечах. Дрожащая девочка подняла голову.       — Ну здравствуй… — прошептал Санс.       Его лицо находилось всего в паре сантиметров от лица Фриск. Улыбка до ушей не шелохнулась. Чудовище следило за девочкой одним-единственным алым зрачком. Трещина в черепе была в крови. Огромный монстр всё сильнее сжимал свои лапы на ручках Фриск. Она хотела закричать, но Санс её перебил:       — Молодец, братишка. Так это и есть твой новый друг?       — Да, это она! — Папайрус не отрывался от своего кровавого занятия.       — Какая прелестная девочка… — Санс провёл окровавленными руками по волосам Фриск. — Брат… можно я с ней поговорю наедине?       — Но… — Папайрус несколько опешил. — Но я ведь должен помочь гостю!       Никаких конечностей у кролика не осталось. Он не дышал. Он истёк кровью.       — О, это ничего… — Скелет усмехнулся. — Мы поднимемся наверх. Верно?       Его пальцы вонзились в плечи Фриск. Закапала кровь. Девочка тихо вскрикнула и закивала.       — Вот и прекрасно.       Санс потащил её наверх.       Фриск не успела ничего сообразить — её кинули на кровать. Девочка ударилась головой о стену и тихо застонала. Она попыталась подняться на локтях, но Санс прижал её к грязной простыне. Улыбка исчезла.       — КАК ТЫ ПОСМЕЛА?! — взревел он.       Фриск почувствовала, как в груди разрастается холод.       — После стольких лет… — прошептал Санс, сильнее вдавливая Фриск в кровать. — После стольких страданий… Как ты посмела прийти сюда?!       — Я… — По щекам текли слёзы. Фриск была на грани истерики.       — Ты… ты, маленькая тварь, оставила нас здесь подыхать! — заорал Санс. — Я помню, я всё помню! — Его пальцы едва не пронзали запястья Фриск насквозь. Было трудно дышать. Грудь сдавливало спазмом.       — Ты хоть представляешь, через что мы прошли?! — Голос скелета срывался на истеричный крик. — Ты хоть понимаешь, через что прошёл я?!       Фриск кричала. Она рыдала. Она звала на помощь. Всё, что она видела — пробитый череп скелета и его кровавый зрачок.       Санс закрыл ей рот рукой и приблизился так, что их лбы соприкоснулись. Фриск пыталась сопротивляться. Словно в мышеловке. Господи, нет!       — Почему ты решила, что имеешь право распоряжаться чужими жизнями?       Я не хотела! Я не знала! Прошу, умоляю! Я не хочу! Не надо! Умоляю!       — Ты лишила жизни всех, кто мог спасти нас! Ты лишила нас свободы! Ты… ты своими грязными руками обрекла нас на ничтожное существование до конца дней!       Прошу… прекрати…       — Почему?! ОТВЕТЬ МНЕ! ОТВЕЧАЙ! ПОЧЕМУ ТЫ ДОСТОЙНА ПОВЕРХНОСТИ?! — Санс тряс её. — ПОЧЕМУ ТЫ РЕШИЛА, ЧТО МЫ НЕДОСТОЙНЫ?!       — Я не хотела! — закричала Фриск. — Я не хотела!       Санс замолчал. Он смотрел на извивающуюся девочку под ним. Она рыдала, глотала слёзы, пыталась отвернуться, вжаться в кровать, исчезнуть! Она мечтала умереть.       Мечтала умереть?! Смерть — слишком лёгкое наказание для твари. Она не умрёт просто так, нет, не посмеет! Она не умрёт, пока я не скажу!       Я знаю, что буду с тобой делать! Я знаю, как причинять боль! И буду я это делать до тех пор, пока не перепробую всё! Ты будешь страдать, будешь молить меня о смерти!       Фриск почувствовала, что давление на грудь чуть ослабевает. Она наполнила лёгкие воздухом…       Санс вцепился в её платье, разрывая его. Девочка завизжала. Она ударила скелета свободной рукой, но тот проигнорировал это.       Под платьем ничего не было. Фриск была совершенно нагая.       Она тут же вспомнила. События хлынули на неё сильнейшим потоком, не давая ни вдохнуть, ни закричать. Она помнила, как её держал отец. Помнила, как он раздвигал её ноги, как его член проникал в неё, как он прижимался к её лону, как низ живота раздирало страшнейшей болью.       Снова! Нет! Всё снова повторяется, ещё раз! Не надо, Санс! Умоляю! Папа! Прекрати! Я не хочу! Ты безумен, Кастел Санс! Отойди! Не трогай меня! Прошу! Папа, нет!       НЕТ! НЕ-Е-ЕТ!

У М О Л Я Ю

      — Прекрати орать! — взревел Санс.       Фриск его не слышала. Не второй раз! Она не дастся! Ни за что! Умоляю!       — ЗАМОЛЧИ!       Санс прижался к её губам своей челюстью. Фриск попыталась отбиться…       Боль пронзила всю её голову, в рот понеслась кровь. Фриск отчаянно замычала. Она оцепенела от боли, от шока, от ужаса. Девочка безвольно опала на кровать. Ей оставалось лишь глотать кровь и смотреть, как её язык исчезает в пасти Санса.       — Так лучше! — Скелет облизал окровавленные зубы. — Я сказал молчать!       Он скинул с Фриск жалкие лохмотья, что когда-то были её платьем. Девочка отчаянно мычала и ревела, кровь переполняла её рот.       Санс вдруг замер. Он посмотрел прямо в глаза девочке. И захохотал.       — Настроилась на удовольствие, шлюха? — сквозь смех спросил он. — Не надейся! Всё, что интересует меня в твоём теле…       Санс провёл языком от лона девочки до пупка. Затем — до груди.       — …ЕГО ВКУС!!!       Челюсти вонзились в живот девочки и вырвали из него кусок. Кровь в ту же секунду залила Санса целиком. Он, не обращая на это внимания, руками разорвал образовавшуюся брешь. Санс рвал органы, кусал кишки и проглатывал их. Он лакал кровь своей жертвы, рвал её тело, хватался за кости, ломал и выбрасывал. Он пробирался в грудь, к самому сердцу. И, найдя его, скелет с головой вошёл в девочку. Он погрузил свой пробитый череп внутрь её тела, позволяя крови затекать в дыру. Всего немного усилий… Он впился зубами в сердце. Как цепной пёс, схвативший кролика, вырвал его и начал жадно поглощать.       Да! Да! Ты поймёшь, что я чувствовал, лишь став частью меня! Я переварю тебя, растворю тебя, впитаю в себя! И ты поймёшь! И будешь вечно страдать! Я заставлю тебя страдать!       А Фриск смотрела на всё это широко открытыми глазами. Боль была ужасной, но не такой, как страх. Он заглушал всё. Фриск лишь чувствовала, что тело медленно холодеет. Она не дышала уже много минут. И жизнь, словно издеваясь, словно желая, чтобы девочка мучилась как можно дольше, всё никак не утекала.       Мир начал темнеть. Нет — краснеть! Глаза Фриск заливала её собственная кровь.       Последнее, что она увидела — Санс, который разрывает её сердце на части и проглатывает.       Затем наступила тьма.       Какая драма! Какой восторг! Зрители рукоплещут!       Если бы только у тебя были руки…       Ты раньше никогда не замечал этих жёлтых звёзд… Более того — их никто не замечал! Даже последний безумец не орал про них на центральной площади! Ни одной легенды, связанной с чем-то таким, ты не помнил…       Вы не помнили. Вы — одно целое. Никто не помнил.       Но теперь… вы их видели! Похоже, девчонка — тоже. Она не просто так пошла прямо на неё.       Но ты мог бы поклясться, что всего секунду назад там этой звезды не было!       ГОРА хохотала. Ты подозревал, что над тобой. Даже поглотив тебя, ОНА не упускала возможности поиздеваться. Это тоже служило ей во благо? Возможно. Ты не знал.       Как только девчонка коснулась звезды, через тебя пробежал электрический заряд. Он прошил всю ГОРУ. Ты почувствовал её боль, шок и удивление. Для тебя это был настоящий удар. Будь ты в своей физической оболочке — тут же умер бы.       Или нет… Кем ты был до… до ГОРЫ? Тебя не было. И не будет. Нет сейчас. Есть лишь ВЫ.       ОНА крутит ими, как хочет! Ты уже не сомневался, что звёзды — часть гранита. Их увидят лишь те, кому позволят увидеть. Безумцы не поймут почти божественного вмешательства. А вот сохранившие каплю рассудка!.. Какая услада! Какая восхитительная пища!       Как же они глупы.       Ты с наслаждением смотрел, как безумный монстр уничтожал свою последнюю надежду на спасение. Даже если бы он понял — это уже ничего не изменит. Они зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад. И девчонка… её душу так просто не забрать.       Как хотелось заставить его сделать это! Заставить скелета — он один из сильнейших здесь — выйти в мир! Он, голодный, насыщался бы долго. Но эффективнее, чем сейчас.       Нет. Надо ждать. ОНА приказала, и ты не смеешь ослушаться.       РВИ!       РВИ!       РВИ!       НАКОНЕЦ-ТО!       Вокруг девочки образовалась воронка, поглотившая её тельце.       Всё идёт по плану.