Алые лапы кошмара

      Тьма. Тьма была густой, плотной, вязкой, тягучей, словно смола. Она обволакивала тело, сдавливала и без того разорванную грудь, затекала в уши, глаза, рот и нос. Протекала в лёгкие, впитывалась в кровь, окрашивая её в чёрный. Через вены и артерии отравленное ничто растекалось по всему телу, сжимало в судороге каждую мышцу, каждую клеточку крохотного тельца. И, собираясь у солнечного сплетения, вновь вытекало через огромную рваную дыру. Чернота проходила сквозь тело насквозь, словно лезвие, что проходит через…       Мясо.       Фриск содрогалась — на большее она была не способна. Боль. Боль воцарилась в отравленном, воспалённом мозге. Помутневшие от черноты нейроны всё медленнее и медленнее перемещались от головы к телу. Судороги отдавались болью. Тело рассыпалось, словно дорожка из костяшек домино — сначала руки и ноги, затем таз и плечи, живот, грудь… Пока не осталась одна голова. Разорванная, истекающая кровью, с закатившимися глазами и отгрызенным языком, голова висела. Сжимаемая тисками всепоглощающей тьмы, она пыталась двигаться. Одного мозга мало, чтобы думать. Одного рта мало, чтобы говорить. Одних глаз мало, чтобы видеть. Одного желания мало, чтобы выжить.       Последняя, предсмертная агония — после смерти она стала реальнее. Раньше её заглушал ужас, теперь он исчез. Исчез, как и весь мир вокруг. Он просто погрузился во мрак, а когда Фриск попыталась двинуться, то поняла, что всё действительно исчезло. Она летела вниз, в бездну — а над ней, над её головой разверзлась точно такая же пропасть. Фриск словно оказалась между двумя планетами, и теперь обе тянули её к себе. Их гравитация разрывала тело девочки на части; жадные до крови громадные чудовища тянули на себя, стремясь урвать кусок побольше. Девочка уже видела, как кожа на её животе рвётся, мясо не выдерживает напряжения, кости трещат. А она…       Она устала бороться. Она не могла сопротивляться ни секунду дольше.       Фриск уже мертва. В этом нет смысла.       Ужас угас, и боль наконец-то хлынула на девочку. Тело ломило от каждого, пусть даже едва заметного, движения. Капилляры бурлили, вены вздувались и лопались от огромного потока чёрной отравы, протекающей через них. Сквозь темнеющую роговицу глаза Фриск кое-как различала сверкающие на фоне общей пустоты маслянистые пятна, вытекающие… из неё.       Меня разорвали на части. Меня вспороли, словно свинью. Меня забили насмерть. От меня отрывали куски и жрали. Поглотили. Как скотину, как мясо. Не изменившись в лице! Он… маньяк. Безумец. Сумасшедшее животное!       И это я его создала…       Со смертью приходит спокойствие? «Вечное упокоение»? Фриск не чувствовала ничего, кроме боли. Жгучей боли — и не менее жгучего стыда.       Так легко избежать подобного существования — умереть! Фриск думала, что победила. Думала, что обманула всех. Боль пройдёт. Или станет привычной и ослабнет, заглушится собственным эхом. Всё в этом мире становится привычным. И тёмное, и белое сереет. Мир стремится к гармонии. За чёрной полосой всегда наступает белая!..       Ха… Вот только чёрная полоса может быть длиною во всю твою жизнь. А белая… Будет тебе белый похоронный саван. Довольна? Превосходно.       Фриск тонула в бездонном болоте. Она безнадёжно увязла, уже лишь одно лицо и руки показываются над трясиной. Дно будет совсем нескоро — шансов на спасение нет. Но почему лёгкие так упорно качают воздух? Почему сердце продолжает биться?! Зачем?!       ДАЙТЕ МНЕ СПОКОЙНО УМЕРЕТЬ!       Эта просьба стала роковой ошибкой.       Давно пора понять, что одной просьбой невозможно обеспечить себе даже смерть — даже в своём мире. Высшие силы — или законы физики, или ещё какое дерьмо, — так не работают. Мир воспринимает твой отчаянный крик как очередное испытание. Станет хуже, много раз хуже, — но твоё желание не осуществится. Мир может подкинуть тебе сколь угодно много людей, что растопчут тебя, смешают с грязью, заставят возненавидеть всё человечество. Вселенная разорвёт твоё сердце, раздавит тебя, словно крошечную букашку. Ты будешь жалок и ничтожен.       Тебя могут лишь подтолкнуть. Первый шаг всегда делает человек. И кто сказал, что это будет не шаг навстречу желанной мечте? Шаг навстречу полёту, крыльям, свободе, свободе от всего мирского, ничтожного, грязного… такого неидеального. В новый мир. В новую вселенную. Свобода… Свобода. Свобода! СВОБОДА!       Такой долгожданный шаг вперёд — с края крыши. И ты полетишь. Правда, лишь раз в жизни…       Мир не даст уйти. Зато засыплет до головы причинами уйти.       Мало, мало, ему всё мало! Ниточки дёргаются, обездвиженные деревянные ручки и ножки дрыгаются в забавном танце, головка чуть поворачивается, наклоняется, следуя малейшему движению пальца. Куколка сломалась… но её можно подлатать! С ней так не хочется расставаться, верно? Конечно, я вижу ваше желание — я и сам горю им.       Фриск резко выгнулась в спине — её позвоночник пронзила страшнейшая боль. Кости резко треснули, исторгая костный мозг, пронзая своими осколками плоть. Голова сложилась внутрь, будто карточный домик. Через секунду Фриск уже не могла определить, кажется ей, или перед глазами действительно проплывает мешанина из её собственных мозгов, крови и костей.       Мир схлопнулся в один момент, даже сама чернота исчезла. Последние крохи воздуха вытянуло из Фриск, вырвало из груди. Она зависла в вакууме, не в силах пошевелиться.       Разорванную плоть на животе как будто подцепили крюками и потащили в разные стороны. Фриск чувствовала, как напрягаются мышцы, пытаясь удержать на себе кожу. Живот как будто пронзили иглой, а потом стали короткими, небрежными стежками зашивать. Укол, ещё один — и через плоть, слегка разрезая её, тянется нить. Кожа смещается, стягивается, обтягивает кости. Кровь по капле течёт обратно в тело. Кишки вздрагивают, стягиваются в тугой узел. Лёгкие вдруг вновь наполняются воздухом. О рёбра в бешеном приступе бьётся сердце. Грудь тяжело вздымается, пока рёбра со страшным хрустом встают на место. Искривлённый, поломанный позвоночник резко выпрямляется, упершись в череп и таз, и снова изгибается. Пальцы вздрагивают, пытаясь схватиться за пустоту… Она летела вниз, рассекая воздух, она кричала. Её отчаянный плач вырывался из вновь образовавшегося горла. Ветер свистел в ушах, глаза застилала красная пелена, конечности безвольно зависли в пустоте. Фриск чувствовала! Она чувствовала…       …как царапает горло. Пыль и спёртый воздух со свистом проталкивались в её лёгкие. Запах трухлявого дерева, пота, крови и мочи забивал нос. Фриск едва не стошнило.       Процесс занял всего несколько секунд — Фриск казалось, что целую вечность, — но другие органы чувств вновь обострялись. Ноги переминались на деревянном полу, плечики чуть дрожали от сквозняка, во рту чувствовался металлический привкус крови — девочка прикусила щёку. Глаза только начали привыкать к яркому свету…       Боль. Боль вернулась самой последней, словно разрушая все ожидания и надежды Фриск. Её живот скрутило спазмом, кишечник словно оплёлся вокруг позвоночника и теперь закручивался, изрезая себя. Фриск согнулась пополам, обхватила руками живот и упала на колени. Рвотные позывы заставляли девочку хрипеть и нагибаться всё ниже к полу. Её живот словно…       Вспороли.       Воспоминания нахлынули гигантской волной, цунами, и Фриск чуть было не потеряла сознание. Её мозг отчаянно пульсировал, набухал, пытаясь вместить всю ту информацию, что она пережила за… за те страшные минуты. Когда боль раздирала тело, а отчаяние, ужас и стыд исполосовали разум, оставив глубокие борозды. Её рвало на части… Её рвал на части Санс! Он сожрал её заживо, поглотил её, кусок за куском, капля за каплей! Что… что он сделал с её телом потом? Какая ужасная мысль могла возникнуть в его безумном сознании?       — А вот и я! — Знакомый, до боли знакомый голос разрезал гнетущую тишину. Кто-то, шаркая, вошёл в комнату. Фриск услышала встревоженный вздох, стук о дерево и быстрые шаги. Её подхватили чьи-то руки.       — Боже мой! — Руки в жёстких перчатках сжались на её плечах. — Что с тобой? Тебе больно? Ты ударилась? Или… я так ужасно готовлю, что даже запах заставляет так корчиться? Не волнуйся, я помогу!       Фриск всё же смогла стереть слёзы, застилавшие глаза, пока её усаживали на стул. Она…       Она была на кухне. На кухне братьев-скелетов — снова! Она сидела за столом, упиралась локтями в его неровную поверхность. Прямо над ней, поблёскивая, висела четырёхконечная золотая звезда. Она покачивалась в воздухе, то поднималась, то опускалась. Волны жара расходились от неё по всей комнате.       Та звезда! Я коснулась её, и мои шрамы исчезли! А сейчас… сейчас…       Я умерла.       Фриск не понимала, что происходит. Мысли стягивались в узел, путались, воспоминания сгорали и рождались вновь, заменяя друг друга. Правда и ложь, явь и выдумка, прошлое и будущее переплетались в тугую верёвку. Фриск казалось, что эта верёвка обвивается вокруг её горла…       Её убили. Почему она всё ещё жива?! Почему?! Я хотела умереть!!!       — Похоже, наша погода всё же сыграла свою роль! — Папайрус покачал головой. — Но я знаю, что нам поможет! Брат говорил, что это всегда помогает, да-да! Санс всегда прав! Ещё никто не мог устоять перед…       Папайрус… Папайрус! Но он ведь хотел…       Нет, боже, нет!       — …моим самым лучшим блюдом!       Он поднёс к самому лицу девочки поднос, накрытый крышкой.       Фриск взмахнула рукой быстрее, чем успела подумать, что же она такое делает. Поднос вместе с крышкой с громким звоном упал на пол, гнилое мясо прокатилось и врезалось в стену. Над ним в ту же секунду закружили мухи. Девочку едва не стошнило.       Папайрус несколько секунд шокировано глядел то на Фриск, то на свою руку, которая всего секунду назад держала поднос. Скелет поморгал. В его голове происходил мучительный процесс — он пытался понять, как такое вообще могло произойти. Все предыдущие гости хотя бы пробовали… Они никогда себя так не вели!       С этой что-то не так! Она смотрит на меня так, будто боится! Но… почему? Неужели я страшный? Великий Папайрус никогда не был страшным или ужасным, я же всегда помогал! Неужели она…       Испытание? Кто-то считает, что Великий Папайрус не сможет направить всех своих друзей на истинный путь?!       Я помогу ей…       — Д-да… — Скелет сглотнул. — Я понимаю, всё понимаю, да! Я тоже сначала сопротивлялся — но брат научил меня!       Фриск упала со стула и начала отползать, не отрывая затравленного взгляда от Папайруса. Она помнила, что сулили эти слова.       — Это ничего, это только кажется страшным, правда!       — Не подходи…       — Я помогу тебе!       — Прошу, хватит! Я не хочу!       — Поверь мне! — Папайрус дружелюбно улыбался. Его зубы крошились, капельки крови падали с его подбородка на пол. — Я — твой друг.       Фриск хотелось закричать от противоречий, что роились в её голове. Папайрус был ей лучшим другом! Он никогда бы не поступил так! Воспоминания — туманные, больше похожие на сон, — твердили ей, что такое доброе и наивное существо просто не способно причинить ей боль! А здравый смысл… Он видел перед собой тёмное, жестокое, безумное существо. Монстра.       И с каждой секундой монстр подходил всё ближе.       Фриск сжимала кулаки. Что она может сделать? Что смогут её крохотные ручки против Папайруса?!       Ответ пришёл незамедлительно — девочке показалось, что какая-то неведомая сила подкинула ей в руку молоточек для мяса. Именно им Папайрус тот, кто раньше был Папайрусом, лишил жизни того монстра… Он смаковал каждый удар! Он растягивал его мучения!       Он подходил всё ближе.       — ОТОЙДИ! — Фриск взмахнула молотком.       Папайрус только-только протянул руку к девочке. Молоток неумолимо опустился на его пальцы. Указательный и средний хрустнули, треснули и упали на пол. Скелет отшатнулся и схватился за раненую руку. В его глазницах появилось неверие. Папайрус смотрел, как два его пальца, коснувшись пола, рассыпаются во прах. Спустя всего несколько секунд они превратились в две кучки белого пепла.       — Что… что ты делаешь? — Голос скелета дрожал, он всхлипывал. — Я… я просто пытаюсь помочь! Пожалуйста!       — Отойди, чудовище! — заорала Фриск. — Если ты сделаешь ещё хоть шаг, я убью тебя!       — Подожди, я всего лишь…       Он сделал шаг вперёд.       Руки Фриск сжались на рукояти молотка. Это чудовище, это монстр, это жестокое существо, каннибал! Сколько жизней оно загубило с маниакальной изощрённостью? Сколько бедных монстров канули в небытие в этом страшном логове?! Сколько ещё умрёт, если она… не ударит?       Фриск замахнулась и ударила Папайруса прямо по голове. Череп треснул, магия хлынула густым потоком, скелет упал на пол. Девочка уже сама подошла к нему — металл сломал бедренную кость.       — Стой! — взмолился Папайрус. Его голос сломался. — Мне больно! Прошу, прекрати!       Нет.       Фриск ударила вновь — по груди. В броне Папайруса зияла дыра, несколько рёбер упало в его грудную клетку. Скелет закричал. Фриск упёрлась коленями в его грудь, замахнулась… Удар, удар, удар, удар. Сломанные кости и куски брони отлетали в стороны, рассыпались, превращаясь в белый пепел. Папайрус хныкал, рыдал, отчаянно пытаясь отбиваться. Его руки треснули и упали через считанные секунды.       Фриск чувствовала, как её руки по локоть погружаются в тело скелета. Она рвала его тело на части. Молоток в её руках стал смертоносным, неудержимым оружием. С каждым ударом она всё яснее и яснее видела, как лезвие ножа погружается в мясо. В живот Кастела, разрезая кожу, мышцы, пуская кровь. Она била его без жалости. Уничтожая безумное, коварное, жаждущее крови чудовище — и спасая добродушное, милосердное, искреннее существо. Она избавляла от страданий существо, заслуживающее лучший жизни!       Удар — крик. Удар — всхлип. Удар — содрогание. Удар — мольба. Удар — треск. Удар… удар, удар, удар, удар, удар!       Фриск сходила с ума. Желание выжить затопило её сознание. Она была готова на что угодно. Девочка бы голыми руками уничтожила весь дом, разорвала бы каждого, кто помешал бы ей это сделать. Фриск готова разрушать жизни.       Я хочу жить… Господи, я просто хочу жить! Я не должна здесь умереть! Я не хочу умирать! Он пытается лишить меня жизни, он чудовище, он безжалостная тварь!       Фриск пришла в себя через несколько секунд. Она лежала на полу, вся покрытая пеплом, и просто била молоточком по деревянному полу. Большая куча праха лежала прямо под ней. А на девочку смотрел треснутый череп.       — Всё… — Папайрус испытывал страшную боль от каждого произнесённого слова. — Всё должно было быть не так!.. За… за что?.. Я хотел помочь… Я только…       Череп поморщился.       Фриск отчаянно закричала и ударила прямо по макушке Папайруса. Череп треснул, огонь в глазах погас.       Фриск осталась в одиночестве. Налетевший сквозняк разметал прах младшего скелета.       Комната погрузилась во тьму. Все звуки исчезли, и гнетущая, давящая тишина воцарилась в пустой кухне. Она забила уши девочки, едва не прорвала её барабанные перепонки, оглушила. И только короткие, грубые смешки прорывались к её мозгу.       Санс даже не успел понять. что же произошло. Просто в какой-то момент с разодранного тела той бездушной твари, что посмела вернуться, он переместился на улицу. В лицо били порывы ветра, жёсткий снег царапал череп, таял, смывая кровь. Руки бессознательно сжимались на чём-то…       Я… совсем с ума сошёл? Неужели пошёл прогуляться?! Я бы запомнил такое… или нет?       Что-то не так…       Его пальцы сами собой сжались сильнее на чём-то мягком, но с твёрдой основой. Сзади раздался стон.       Санс замер, резко выпустив странный предмет из рук. По его костяным пальцам стекали капельки крови — не его крови. И не её крови — он бы узнал запах! Но сейчас не было даже ниточки этого божественного аромата, он полностью исчез. Сладкое послевкусие человеческого мяса заменилось обычным гадким вкусом. Желудок рычал от голода. В его крови не было и примеси чужой крови.       — Прошу… — сзади раздался совсем слабый голосок. — Я… не хотел…       Санс обернулся. Прямо за ним на снегу лежал тот монстр-кролик, которого он поймал и которого…       Которого убил Папайрус!       — Какого чёрта… — прохрипел Санс.       — Умоляю… — Всхлип. Живой голос! Эта тварь рыдает, рыдает, как живая! Какое право он имеет жить?! Ему отрубили руки и ноги и положили в холодильник! Санс был уверен, что Папайрус уже обглодал его голову! Эта мразь провалилась в желудок брата и растворилась там!       — Что мы тут делаем? — прошипел Санс. — Что мы тут, мать твою, делаем?!       Скелет резко развернулся. Вокруг на многие километры простиралась безбрежная белая холодная пустыня. Его следы быстро засыпала метель. Полуживое тело, которое он тащил, покрылось слоем снега и чуть дрожало. Санс поморгал. Его голова закружилась, из левой глазницы вытекла красная слеза, виски и затылок заломило. Он отчаянно пытался избавиться от пелены перед глазами — сам мир словно помутнел. Живот скрутило, и остатки кровавого завтрака подступили к горлу. Ноги подкашивались. Санс чуть зашатался.       — Что… что со мной происходит?! — заорал он, падая на колени. — ЧТО ЭТО БЫЛО?!       Парализованный кролик притих. Он рыдал, отчаянно надеясь, что… что его не услышат? Что о нём забудут?       Зря.       Санс кое-как поднялся и сделал несколько неуверенных шагов в сторону в сторону пойманного монстра. Мёртвая крольчиха, которую он тащил на плече, рухнула в снег. Топор исчез в сугробе. Скелет упал на колени перед монстром, взял его за уши и поднял его голову.       — Что это было?! — заорал он. — Что… что происходит?!       — Я… — пролепетал монстр.       — Твою мать! — Пальцы Санса на несколько миллиметров вошли в горло монстра. — ЧТО ЭТО БЫЛО?! ЧТО?! ПОЧЕМУ Я ВЕРНУЛСЯ?!       Из уголка рта кролика потекла струйка крови. Санс погружал свои пальцы всё глубже в его горло. Скелет не видел ничего перед собой, ничего не слышал, ничего не понимал. Его вопросы и яростные, отчаянные вопли растворялись во тьме. Руки двигались, подчиняясь какому-то инстинкту. Они должны были рвать — и они рвали. Превращали шею в кровавую кашу, давили горло, вытягивали кадык. Санс глядел прямо в глаза своей жертве, прямо в зрачки, прямо в ту бездонную тьму, что разверзлась в них. Мир вокруг потухал, оставался только он и всё затихающие хрипы его пленника.       — ЗАМОЛЧИ! — Санс не понимал, чего он хочет. Он не понимал, что случилось. Его словно вырвали из целого мира, оттащили куда-то назад и вновь впихнули в пространство. От резкого перехода тошнило, голова раскалывалась на части, от дыры в левой части черепа отходили новые трещинки.       — ЗАТКНИСЬ! ЭТО НЕПРАВДА! НЕПРАВДА!       Влажный хруст, хлюпанье — и в сжатой в кулак руке Санса оказывается кадык и два позвонка монстра. Во рту кролика пузырится кровь, глаза дёргаются в последний раз. Он мёртв.       — Нет… — Санс выронил части тела своей жертвы. — Нет-нет-нет-нет! НЕТ!!! Такого не должно быть!       Скелет задрал голову. Свод пещеры оставался мрачным и беззвучным. Она была глуха к его мольбам.       — Что… Зачем? — Санс помотал головой. — Это бессмысленно! Это всё бесполезно!       Он сошёл с ума, — чтобы выжить! Он жрал других монстров — слабых, раненых, недостойных, — чтобы выжить! Он кормил Папайруса через силы, едва не ломал его челюсть, — чтобы…       Санс застыл. Его руки зависли в воздухе. Он что-то чуял. Очень слабо — ветер легко уносил запах. Но всё же лёгкий, сладковатый аромат доносился до него. Скелет жадно втянул воздух, пытаясь задержать аромат внутри себя.       То же самое! Всё точно такое же! Так пахнет девчонка!       Я УБИЛ ЕЁ!       Санса разрывало изнутри. Ему казалось, что его тело разобрали на атомы, а потом собрали заново, перепутав много-много частей, — и он чувствовал всё это, каждую секунду боли! Санса расплющило о поток времени, разнесло по всей вселенной. Он едва не терял сознание.       Она думает, что умнее меня… Она думает, что раз уничтожила мой мир один раз, то сможет сделать это и снова! Неблагодарная, безжалостная, кровожадная тварь! Она издевается, она хочет мучить меня!       Я сожру её… Я заставлю её сожрать саму себя! Столько раз, сколько потребуется!       Ненавижу. Уничтожу. Она будет страдать!       Я скормлю её брату, я буду отрубать от неё кусочек за кусочком, не давать умирать, есть, есть, есть её на её же глазах! Я заставлю… заставлю её!..       Санс тяжело вздохнул. Нужно торопиться. Его рука сама собой нащупала топор. Он поднялся и почти побежал к дому.       Запах исчез. Его место занял совершенно другой. Знакомый, укрепившийся в голове так давно, что совершенно стёрся из памяти. Санс чувствовал нарастающую тревогу.       Запах… чего-то… неправильного.       Он на негнущихся ногах добрёл до Сноудина.       Чего-то… сыпучего.       Опираясь о стены полуразрушенных домов, дошёл до собственного обиталища.       Я такое уже чувствовал! Когда… когда? Когда?! Мне было плохо…       Тревога сменялась страхом. Что-то случилось! Санс замахнулся и просто снёс дверь топором, затем ввалился в дом.       Я входил во дворец Азгора! Когда… человек… она уже ушла, и я решил… Я просто…       — Папайрус! — заорал Санс. Пустой дом молчал. Санс, раздираемый ужасом, пошёл на запах.       Он остановился у кухни. Источник был там. Санс чувствовал, как его душа замедляется. Грудную клетку сдавливало спазмом. Запах, вонь — она была в каждом уголке, в каждом предмете, в нём самом! Он наполнял конечности, струился из пальцев, как трупные газы выходят из тел. По щеке скатилась слеза вперемешку с жидкой магией. Алое пятнышко осталось на его куртке.       Так пахло то, что осталось от Азгора. Мантия, броня, корона — все его вещи пропахли…       …прахом.       Санс шагнул в комнату. И застыл.       На полу лежала искорёженная, пробитая броня. Её сверху накрывал прорванный, грязный красный шарф. Всё было присыпано толстым слоем белого… пепла. Санс подошёл — за ним на побелевшем полу оставались следы. Топор выпал из его рук и с грохотом упал на пол, но скелет этого не слышал. Он подошёл к броне, провёл по ней пальцами, потёр их. Крупицы праха хрустели на его костях. Знакомый запах — его запах — забивал лёгкие.       — Брат? — прошептал Санс. — Папайрус?       Он пошатнулся и упал на колени. Провёл рукой по броне, сгребая прах в кучу. Горка белого порошка возвысилась на неё руке. На неё упала алая слеза. Прах начал плавиться, растворяясь в алой густой магии.       Папайрус мёртв. От него не осталось ничего, кроме горстки пепла и поломанной брони. Его уничтожали долго, мучительно — Санс чувствовал это. Запах боли витал в воздухе. Пахло кровью, костями и… мясом.       Девчонки здесь нет.       Она убила его.       Санс столько раз представлял, как сделает это сам! Он видел почти наяву, как лезвие топора рассекает макушку его брата, как огонь угасает в глазах слабого. Он каждую ночь засыпал под дверью, как цепной пёс, вслушивался в тишину, в завывание ветра и почти ощущал, как его пальцы сжимаются на черепе Папайруса, вырывая его. Он с любовью отделял одну кость за другой, промывал её талой водой, бережно складывал в ряды. Косточка к косточке, хрящик к хрящику… Санс брал ножик, бережно обрезал неровности, вырезал фигурки… Резал и резал, пока вся комната не заполнилась белыми фигурками. Разные изображения, целые сцены — его собственный театр! Его личный маленький мирок! Без слабых и ничтожных. Без Папайруса.       Он — слабое звено. Он — больной волк в стае. Такого задирают его же сородичи, разрывают его на части, лишь бы не задерживал стаю. Это вопрос выживания. Без пищи каждый волк станет озлобленным, тощим и слабым существом. Раненый задержит всю семью, поставит под угрозу каждого!       Можно бросить его — чтобы задержал преследователей. Но волк — животное благородное. Он скорее задерёт собственного собрата, чем отдаст его кому-нибудь.       Но я не волк.       Санс так мечтал избавиться от последнего, что мешает ему свести счёты с жизнью. Как он желал сброситься со скалы в пропасть, почувствовать, как ломаются кости, — но брат! Папайрусу нужна была защита. Папайрусу нужна была забота! Такой невинный…

Такой беспомощный!

Такой наивный…

Такой жалкий!

Такой добрый…

Такой слабый!

Милосердный…

Тупой!

Младший брат…

Обуза!

Он так хотел жить… Он должен был жить!!!

Он слаб, как и все остальные!

Но он же мой брат…

Это не играет никакой роли! Съешь или будь съеден! Убей или будь убит! Ты либо охотник, либо жертва.

Но он так любил меня! Папс… Папи… он желал мне только лучшего.

Он должен был умереть. ТЫ должен был его убить! ТЫ должен был разорвать его на части!

Нет… нет!

Слабый убит — сильный жив!

Нет…

Слабый съеден — сильный сыт!

Слабый страдает — сильный торжествует.

Только так ты выживешь…

…и отомщу. Только так я смогу…

…просуществовать достаточно долго. Иди! Убей её! И всех, кто встанет на пути!

А Папайрус?

Должен был умереть.

Должен.

Обуза, недостойная жизни.

Он был слаб и мешал мне. Он должен был быть убит!       Санс кое-как поднялся с колен. Он неосознанно сжал пальцами кусок ткани — шарф Папайруса выскользнул из-под кучки пепла. Скелет прижал его к лицу, вдыхая аромат брата. Такой родной, такой привычный, такой… незаменимый… Сколько лет этот запах пропитывал дом до самого его основания? Сколько лет ушло на то, чтобы он пробрался в каждую вещь, чтобы стал частью самого дома? Настолько сильный, что пробивается даже через тошнотворную вонь гнилого мяса! Санс вжался лицом в ткань шарфа. Больше никогда ему не удастся почуять его.       Скелет медленно обвил шарф вокруг своей шеи. Можно было заканчивать.       Нет. Не так быстро.       — Это… это ты так решила, да? — ухмыльнувшись, спросил Санс.       Дом ответил молчанием.       — Не скрывайся — ты везде, я знаю.       Несколько секунд ничего не происходило. Потом доски под ногами скелета тихонько треснули, из дыры показалась грязно-жёлтая головка цветка. С мерзким хлюпаньем открылся единственный изумрудный глаз. Флауи, — бездушная марионетка, бывшая когда-то Флауи, — уставился на Санса.       — Прекрасно… — Скелет встал на колено, провёл пальцами по лепесткам Флауи и улыбнулся. — Ты же слышишь меня, да? Ты всегда слышишь.       Цветочек качнул головой.       — Я знаю, чего ты хочешь… — прошипел Санс. — Мне догнать девчонку, да? Хочешь, чтобы я бросил все силы на это! Я ведь уже ничем не связан, верно?       Снова кивок.       — Хорошо… я это сделаю! — Глазница вспыхнул алым. Пальцы сжались на стебле. — Но у меня есть условие. Ага? Слушаешь?       Санс загоготал.       — Я догоню девчонку, да! Я заставлю её страдать, я сожру её у неё на глазах, буду сжирать до конца времён! Я украшу её кишками дом, я сделаю чашку из её черепа — и буду пить из неё её кровь! Я доведу боль в каждой клеточке её тела до предела! Но потом…       Улыбка растянулась, алый глаз замигал.       — Я уничтожу тебя. Если понадобится, я одним своим топором раскрошу тебя! Не оставлю камня на камне! Пусть это и займёт у меня всю оставшуюся вечность — но я тебя уничтожу!       Он потянул Флауи и вырвал его с корнем из пола. Тот моргнул, никак не отреагировав.       — Делай что хочешь — но я тебя уничтожу.       Санс раскрыл челюсти и, запихнув Флауи в рот, разжевал его. С противным писком и хлюпаньем ткани цветка рвались. Через несколько секунд он исчез.       Санс сглотнул, поднял свой топор, поплотнее замотал шарф брата на шее. Его глазница искрилась, алая магия стекала на подбородок и падала на его куртку. Улыбка была готова разорвать череп.       Я отомщу.       НИКТО НЕ СМЕЕТ ТРОГАТЬ МОЕГО БРАТА!